Опала

Города — это пиздец, страшнее только деревни. Чем ты ближе к земле, тем ближе к тебе черви.

Кровосток — «Деревня»

***

С потолка на голову и плечи сыпался песок. Да какого хрена? Старшина же предельно доходчиво объяснил Вадику: «Тупорылый долбоеб, поднимай свою ленивую жопу и иди чинить крышу». Буря была, весь натасканный шифер наверху снесло. А он, видно, не заделал. Вот и сыпется. В столовой «Дарбаза» было тепло, даже слишком. Духотень невероятная, будто на самом дне ада. Алексей, весь истекая потом, потеребил воротник и приспустил его ниже. — Пекло, — проворчал Молчанов своему собеседнику. — Быстрее бы зима, у меня уже все трусы взмокли. — До неё ещё срать и срать, — фыркнул Марат, вертя в грязных пальцах свой любимый ножик. — И толку-то от зимы этой? Всё равно будешь жаловаться, что продрог до костей. Нет в тебе северного духу. — А в тебе дохуя, аж через край плещет, — криво усмехнулся Лёха. — Закурить, братка, дай. — И мне, — взревел рядом Рафик, пихая товарища в плечо. Ахмадулин закатил глаза, но пачку из кармана выудил. — Нахлебники. Зажигалка чиркнула несколько раз, столовая начала заполняться людьми. Уселись рядом на лавочку Аркаша, Вадик, Баклан, Серый, Тоха, Жора, Димас, остальные. Все здесь, все в сборе. Алексей был во главе стола — старший, хули. Как вдруг рядом с ним кто-то нагло поставил стул. Молчанов поднял голову. Капитан. — А вы что, ваша милость, — довольный Лёха выпустил дым ему прямо в бледную рожу, — с нами кушать изволите? Не по чину же. У нас тут крабов не подают. Лавр легонько шлёпнул его по затылку. Шутливо так, играясь. — Решил почтить холопов своим присутствием, — ответил он в тон, опускаясь на стул рядом. — И соскучился по тебе. Одному кусок в горло не лезет. Алексей почувствовал, как костлявая рука обвивает его талию и прижимает к тощему телу. Почему-то это не показалось чем-то из ряда вон. Пацаны смотрят? Ладно, пусть смотрят. Теперь они с капитаном сидели во главе стола, обжимаясь прям как парочка на семейном ужине. Не возникло и единой мысли, что два пидораса никак не могут просто так сидеть, выставив свои отношения напоказ. Но всем было всё равно. Будто так и надо. Перед солдатами из ниоткуда появились жестяные миски с баландой. С совершенно обычной, липкой и на вид несъедобной кашей. Всё как всегда. Жрать это не представлялось возможным, но голод, как говорится, не тётка. Схватились за ложки, Алексей зачерпнул себе приличную порцию, как самый голодный — в животе будто бы образовалась дыра. Вдруг на зубах что-то хрустнуло — то ли песок, то ли пепел, так ещё и с гнильцой. Молчанов поморщился и поднял голову, оглядывая пацанов. Жрали они эту хрень так, что аж за ушами треск стоял. Один Лаврентий Павлович не ел. Просто ложкой ковырялся. — Вы чё, пацаны? — Лёха резко отодвинул от себя миску. — С ума посходили, что ли? Давайте нормальной вам сообразим! Марат встретился с ним взглядом. — А мы другого теперь не едим, товарищ старшина, — он ухмыльнулся во весь рот, с жёлтых зубов посыпался пепел и какие-то ошмётки. — Не нравится? Глаза товарищей синхронно остекленели. Кожа кусками начала слезать с худых, чавкающих лиц. Кто-то сгнил, кто-то сгорел, кто выгнулся в неестественной позе. Запахло жжёным мясом и разложением, вонь проникла через нос прямо к желудку и вывернула его наизнанку. Баклан налил себе в стакан бензин и выпил залпом, захлёбываясь. Аркаша содрал с щёки кусок обугленной плоти и сожрал прям так. Алексей замер в ужасе. Тело будто покрылось ледяной коркой. — Вы чего?.. Он не узнал свой голос — поломанный и тихий. Пока Молчанов вертел головой от одного к другому, разложившиеся мертвецы продолжали пировать то собой, то песком. Тепло костей Лавра рядом исчезло. Осталась только миска с недоеденным пеплом. Алексей будто прирос к стулу. Не двинуться — ни туда, ни сюда. Кричать? В горле встал ком из рыхлой земли. И Молчанов всё никак не мог его выкашлять. — Ма… рат… — произнес он, чувствуя, как в горле шевелятся черви. — Что? — поднял выжженые брови Ахмадулин, хрустя собственным бурым от крови пальцем. — Ты не переживай, нам вкусно, братка. Сейчас ещё сладкое будет. Он схватил гнилой рукой старшину за волосы и повернул его голову к центру стола. — Смотри, Лёха. И не смей закрывать глаза. Алексей бы не смог. Белки его двух целых глаз налились кровью и дико жгли. На пиру появилась большая тарелка, накрытая белым полотном. Покойники синхронно уставились на неё холодными глазами. — Пахнет вкусно! — подскочил со своего места долбоеб Вадик. — Это нам гостинец от вас, товарищ старшина? Он стянул полотно. На тарелке оказались маленькие, грязные сапожки. Только сапожки, искренне хотел бы думать Алексей, но нет. Обувь доверху была заполнена перемолотым мясом, словно пропущенный через мясорубку фарш, и сочилась кровью. Истекая слюной, со своего места поднялся Рафик и вцепился в синеющую, мёртвую ляжку зубами. По его подбородку скатился противно-жёлтый жир. — М-м-м… — простонал от удовольствия товарищ своим медвежьим голосом, — Ромашкины… Тут уже Молчанов не выдержал. Горло непроизвольно сократилось, и его вырвало землёй и кровью прям на стол. Ни на мгновение не отпускало ощущение, что все органы внутри переворачиваются. Мертвецы на него внимания не обращали. Они бросились на Ромкину плоть, запрыгивая на стол с ногами. Как голодные звери-падальщики, пацаны принялись пожирать останки товарища, толкаясь и переругиваясь. — Смотри, куда прёшь! — А тебе больше досталось! — Отдай мне палец, я не собираюсь сапоги жрать! — Остались от Ромчика рожки да ножки! Из покрасневших глаз по целым, гладким щекам сами собой потекли слёзы. Лёша тихо заплакал. Сил прекратить их пир у него не нашлось. — Что же я с вами сделал, ребята… После его всхлипа всё резко прекратилось, словно ничего тут и не было. Алексей, вытирая слёзы, повертел головой. В столовой — никого. Рядом ни крови, ни гнили, ни пепла, ни покойников. Молчанов облегчённо выдохнул. Наконец-то один… Или нет? Жар призрачного пожарища сменился замогильным холодом. На другой стороне стола вырос размытый силуэт, постепенно приобретая более различимые очертания. Солдат. Форма другая, не та, что носили они в Карастане. Алексей встретился с ним взглядом и вновь онемел. С обкусанных губ сорвалось едва слышное: — Славик… Безумный товарищ, что сложил голову почти десять лет назад в его первом бою в Нагаре, усмехнулся, разведя руками. В груди его зияла дыра с вытекающей кровью — след от штыря. Слава приветственно поправил фуражку. — Давно не виделись, рядовой. Он держался как старший, хотя ему навсегда осталось двадцать три. Тот же взгляд — немного с припиздью, та же улыбка — кривоватая, будто после инсульта. Лёха рвано выдохнул, чувствуя, как собирается новый ком в горле. Не земли. Горьких слёз. — Что ты здесь делаешь? Слава пожал плечами. — Понятия не имею. Видимо, должен дать тебе ещё один курс молодого бойца. Или молодого командира, хотя я никогда не командовал, — он огляделся, разглядывая старую школу. — Занесло же тебя. Всё воюешь. Много душ забрал? Алексей кивнул. Души эти было не пересчитать — камикадзе, духи, солдаты Альянса. Старики, женщины… Бывали и дети, что уж. Мальчишки-добровольцы, которые для кого-то вроде уже за пиздюков не считаются, и совсем маленькие без ружья в руках. Случайно, не специально, задевая ударом ненароком. Но как есть. — Много. И ни одна забранная душа не сделала его сильнее, как Слава и говорил. Древние действительно были ёбнутые. — Баб много отведал, Казанова? — Не особо, — неожиданно честно признался Лёха, стыдливо отведя взгляд. — Не столько, сколько хотел. Времени не было. Да и в пустыне они другие, не дают. — А мужики? — Не смешно. Славка хрипло рассмеялся. При жизни он об этом не знал. Не знал никто и никогда. Но мёртвые видят абсолютно всё. — А по-моему, забавно, — он закурил. Из дыры в груди повалил густой дым. — Ладно, дело твоё. Сейчас-то что скис? В глаза им глядел? — Глядел, — вновь кивнул старшина. — Страшно там, но не так, как ты говорил. — А что тогда страшно? — Жить страшно, Слава. Когда вы все сгинули, а я один живой. Товарищ откинулся на спинку стула и скрестил руки на дырявой груди, снова входя в роль того мудреца с острова. Сигарета шевельнулась в его зубах, как змея. — Хм… Значит, собранные души не сделали тебя сильнее. Понятно, — Славик беспечно покачался на стуле. — И какой совет я могу тебе дать? Я же тоже умер. Алексей насупился. — Нахера ты тогда сюда пришёл? Славик снова призадумался. — Дай подумать. Он встал, прошёлся по столовой. Сигарета в его зубах казалась бесконечной, дым из дыры рассеивался по пространству. Алексей долго наблюдал за этими вышагиваниями, будто и впрямь ожидал от мертвеца мудрых наставлений. Наконец, товарищ остановился. — Точно, — Слава поднял палец вверх, словно только что изобрёл лампочку. — Глаза, Лёх! — Чё? — Молчанов раздосадованно подпер голову рукой. — Зеркало души, дебил, — мёртвый товарищ упёр руки в боки. — Я ж тебе объяснял. Ты пялишь в зенки только дохлякам вроде меня и твоих мальчишек. Конечно, сдохнуть так захочется, а как же иначе. Мы ж, мертвецы, такие. Всё с собой хотим забрать — закон загробного мира. Алексей приподнял брови. — Да ну? — Баранки гну! — Слава подскочил к нему, вываливая дым из раны в лицо. — Посмотри на живых, дуралей. Вдруг из ниоткуда в его руке появилась бутылка водки, которую он со всей дури разбил Алексею об голову. Треск и свист разлетающихся осколков смешался с его жутким, замогильным воплем: — Не то в землю утянем!

***

Над деревней зарделась заря. Новый день, новые дела… Хрен там! Только сельпо открылось — Алексей пошёл за бутылкой. Там пойла нету. Пошёл к баб Нюре — потребовал самогону. Дала, старая шельма. Распивая, Молчанов начал скитаться по деревне, пугая детей, шокируя бабок и нервируя мужиков. Потешно, пусть боятся. В какой-то момент ноги сами вывели его к погосту. Деревенское кладбище встретило Алексея сухой землёй — дождя давно не было — и деревянными, хлипкими крестами. Изуродованный солдат бродил между могилами, как неупокоенный дух, проливая синьку на траву. На кой-то хуй с утра нацепил на плечи китель — прохладно было. Медальки тихо звякали, мертвецы молчали. Больше ничего не слышно. Ни птички, ни кошечки. Ничего. И было тут так спокойно, что хотелось остаться навсегда. Никто не плакал, не кричал и не боялся. Молчанов чувствовал себя на погосте своим. Пока ещё зачем-то дышащей частью этого слишком тихого места. Он бесцельно скользил взглядом по табличкам на крестах, кого-то узнавая, а кого-то нет. Соседи, дальняя родня, редкие приезжие. И вдруг Алексей оцепенел, встретившись взглядом с одной могилой.

«Молчанов Евгений Николаевич»

Ухоженная — мать ходит, сорняки дёргает. Дура. Недолго думая, Лёха харкнул под батин крест и пошёл дальше. Нассал бы ещё, да пока не приспичило. Шатался, шатался, шатался — забрёл в самую глубь. Настойчиво напоминая о себе, заболела переломанная хребтина. Присесть бы. Ну, Алексей и присел к первому попавшемуся покойнику. Нашёл на земле замызганный стакан, поставил на стол, налил. — На-а-а, братишка… — пьяно захихикал Молчанов. — Хряпни со мной, а то больше никто не хочет. Он пригляделся к кресту, чтоб хоть знать, с кем имеет честь выпить. Кое-как, совершая подвиг, вчитался замыленными глазами.

«Клушин Тимофей Валерьевич.

ХХ52 — ХХ69»

От неконтролируемого приступа истерического смеха Алексей чуть не грохнулся с предмогильной скамеечки. Столик затрясся, самогон из стакана выплеснулся. — Клуша, ёб твою мать. Будь здоров, старшой! — прохрипел Лёха сквозь слёзы.— И ты тут! Он налил ещё, не жалея ничего для своего первого атамана. Главарь местных беспризорников, когда-то сподвигший Молчанова на первое серьёзное преступление, навсегда остался семнадцатилетним шкетом и до настоящего авторитета так никогда и не дорос. — Кто ж тебя так? На зоне? — Алексей опустошил рюмку, не поморщившись. — А Фунтик где? Олег? Корявый? Кортик? Вдруг за спиной раздался твёрдый, женский голос: — В лагерных могилах лежат. Клушу на разборках зарезали почти сразу, как ты сел. Алексей дёрнулся от неожиданности. Резко повернувшись, он замер. Единственный живой глаз расширился, а мёртвый, показалось, чуть не выкатился. — Олеся?! Бухой вопль Молчанова заставил женщину поморщиться. Бывшая возлюбленная стояла средь могил, будто ангел, пришедший по его пропащую душу. В лёгком платье, малость вульгарном по сельским меркам, с розовой помадой на губах и намазюканными чёрным светливыми ресничками. Всё ещё куколка, только видно, что с ней уже поиграли. Олеся перевела взгляд с могилы Клуши на Алексея. — Ты, Алёша, смотрю, с шута в чучело переделался. Молчанов хрюкнул. — А ты с путаны — в примерную мать. Чё пришла? — Ворюга и деревенский алкаш хочет почитать мне нотации? — его замечание вынудило женщину устало закатить глаза. — Тёткину могилу убирать приехала и услышала, что кто-то орёт. Твои вопли на другом конце погоста слышно. — Не орал я… — Брешешь. Без тени стеснения она села рядом на скамеечку, заставив Алексея, как прирожденного джентльмена и галантного ухажёра, вежливо подвинуться. Олеся повернулась к нему и принялась рассматривать. Лёха склонил голову набок, встречаясь взглядом. — Страшный стал? — спросил он без прежней враждебности. — Очень, — подтвердила Олеся, опуская глаза на пальцы со слезшими наколками. — Кто ж тебя там так? — Склад с танками взорвали, — Алексей снова пошуршал медальками на груди, но без гордости. — Награду вон дали. — Ха-ха… — с её губ сорвался тихий смешок. — Лихо ты в герои заделался, храбрец. А я думала, ты только у «бабочек» вышибалой работать горазд. Теперь пришла очередь Алексея закатывать глаза. Глаз. Напоминание о прежней трудовой деятельности никакой гордости у него не вызывало. Как он вообще тогда к этому пришёл? Слушать, пока твою бабу дерут какие-то урки за стенкой, и спускать их с лестницы, если отказываются платить. Ну, с другой стороны, все тогда так жили. Не прям так, но похоже. — Я одну «бабочку» защищал, потому что она встала в позу. — Ты на свою кормилицу не наговаривай, — Олеся вздёрнула изящный носик. — А как ты хотел — по другим бабам ходить, пока я работаю? — Зато знаешь, сколько бы мы бабла могли грести? — Сколько, Алёш? Думаешь, Надька б с тобой делилась? Хрен там, она только натурой расплачиваться собиралась, — женщина щёлкнула языком. — Ты дураком родился, дураком есть, дураком и помрёшь. Что-то всё же никогда не меняется. Быстрого ответа Алексей не нашёл. Он уставился на могилу Клуши, будто бы старшой сейчас мог встать и сказать: «Да не слушай эту шалаву!». Но навечно юный атаман всё лежал, даже не притронувшись к пойлу. Лёха тихо спросил: — Работаешь? Олеся покачала головой с тяжёлым вздохом. — Куда мне? Срок годности вышел. — Да не гони, — Молчанов фыркнул, единственным глазом покосившись на неё. — В самом соку ещё. — Завались, придурошный, — она легонько пихнула его в плечо, привыкшая к подобным шуткам. — До пенсии на панели стоять, что ли? На почте я в городе работаю. Алексей хрипло усмехнулся. — Ишь ты… Ну и молодец, нечего. Замуж небось вышла? — Упаси Господь, — Олеся отвертелась, положа руку на сердце. — Нам с Никиткой и вдвоём хорошо. Упоминания сына бывшей возлюбленной подействовало на Молчанова отрезвляюще. Последняя надежда, последний лучик света в тёмном царстве. Почему он так считал — спустя столько лет до сих пор не знал. В любом случае, не его. Если б только… — Олесь, а… Девушка перебила его неуверенные бормотания, поняв абсолютно всё по погрустневшей морде. — Даже не начинай, Алёш, — грубо отрезала она. — Считать вроде не разучился, сколько с пузом ходят, знаешь. Не твой — и всё тут, я о таком врать не буду. Думаешь, я б на элименты не подала? Вы лучше всех в деревне живёте, мне копейка лишней не была бы. Молчанов опустил голову. — Понял. Где-то вдалеке послышался лай собак, но Алексей даже не шелохнулся. Олеся заметила, как он поник пуще прежнего. Неловко потеребив край платья, она почти не слышно спросила: — А ты бы хотел?.. Лёша мотнул головой. — Поздно спохватился. — И то верно. Молчанов резко схватился за бутылку и порывался было хряпнуть с горла, но Олеся его остановила, положив маленькую ладонь на плечо. — Не надо, Алёш. Не о чем жалеть. — Отвали. — Молчанов! — девушка подскочила, чтобы выдрать из его рук бутылку, и вылила пойло на могилу Клуше. — Ему нужней, не видишь? Рядом лечь хочешь? — Хочу, блять! — Лёха тоже резво встал. — Нахрен мне жить, Олеська? Ни кола, ни двора, весь искалеченный! Мать боится, брат в ментуру сдать хочет, пацаны все мои по гробам лежат! А я тут… — он сжал кулаки, злобно глядя на крест Клуши. — Гнию, нахуй, заживо. Чтобы что? Шлепок. Олеся треснула Молчанову пощёчину. Бояться пьяных, больших мужиков? Она своё уже отбоялась. Алексей на ватных ногах пошатнулся и упёрся спиной в столик, потирая щёку. — Чё ты… — Ты мне пожаловаться решил? — девушка упёрла руки в боки. — Ты дураком всегда был, Алёша, но тряпкой — никогда! Разнылся он, блять, посмотрите! — Не ною я, сука! — Ага! Вон, сопли по щеке скатываются! — Олеся снова замахнулась, Лёха инстинктивно отпрянул. — Ты мужик или кто? Воровать смелый, драться смелый, на войну упороть — смелый, а жить не хочешь? Тоже мне! В глотку лить и под мамкиной юбкой прятаться каждый может. Вот за это Алексей её однажды и полюбил. За то, что треснет, когда надо; наорёт; работать заставит; под каблук загонит. Он же, пока яйца не отдавишь, не поймёт ничего. Лёха сжал кулаки. Баб он не бьёт, конечно, а так бы въехал от души. — Да пошла ты! — Молчанов развернулся и пошёл прочь, даже не вспомнив про бутылку. — Не мужик, блять… Да я такое видел, что вы все ссаться будете, если рассказать! Осыпая бывшую проклятиями, он, пошатываясь, покинул кладбище. Олеся смотрела ему вслед, но недолго — пока не убедилась, что Алексей не упал где-то по дороге. Когда сгорбленный силуэт Молчанова исчез с погоста, девушка фыркнула и тоже развернулась. Ей у тётки ещё убирать. — Соберись, раз мужик, Алёша… — пробормотала она себе под нос напоследок. — Рано тебе ещё к ним.

***

«В Верне два часа тридцать минут. В эфире «Главные Новости». Сегодня, шестнадцатого июля, в Крепости прошла церемония награждения офицеров, отличившихся во время выполнения боевых задач в ходе проведения… Комиссар ГКО товарищ Кожевников и товарищ Главный Секретарь…» Алексей выключил пустой мандёж этой пизды к хуям собачьим. Во-первых, скука смертная. Во-вторых, эта волна в деревне ловила отвратительно, помехи только раздражали. Молчанов повертел радио так и сяк, и вместо уставшей дикторши из коробочки заголосила всё та же столичная певица. Ну и хорошо, пусть поёт про свои розы и художника-оленя. Не так от них тошно. Новый день он встречал, ко всеобщему удивлению, не в сельпо, а в избе за столом. Постигла Молчанова новая беда заебавшего дефицита — кончились сигареты, а без них ещё хуже, чем без водки. Но наученный горьким опытом Алексей не отчаялся. Нашёл, у кого методом запугивания и остатками пенсии выторговать табаку, взял газету, уселся на лавку и принялся крутить самокрутки. Дело это монотонное, расслабляющее. Но его покоцанную душу оно всё равно не успокоило. «Блядина ебаная. Не мужик, блять…» Слова Олеси не выходили из головы, хотя в беспорядочном оре мёртвых вполне могли там затеряться. Но нет, въелись прям в подкорку. Молчанов всё крутил и крутил, да вспоминал. Никак не мог понять, где конкретно она неправа. Махорка очень скоро кончилась, не хватило даже на пачку. Певица уже голосила совсем про другое, Алексей её и краем уха не слышал. Но вставать с места не хотел — как подымется, так и свалится. Спина шибко с утра разболелась. Будто снова сложилась пополам. Чтобы занять опустевшие руки, Молчанов взялся за карандаш, которым мать с утра разгадывала сканворды в газете. Заточенный ножом грифель бессмысленно заскользил по остаткам пожелтевшей бумаги, выводя каракули. Лёша продолжал невольно размышлять. Никто здесь не может его понять даже на малую долю. Да и как это объяснить тому, кто воочию не видел ада на земле? Легко сказать: «Живи дальше, тебе ведь есть ради кого». Только толку? Алексей не может жить. Он может лишь пытаться дальше существовать, пуская себе по венам вместо крови водку, чтобы заглушить звук взрывов в подранных ушах и перебить спиртом запах горелой мертвечины в носу. «Если бы Лавр был здесь…» Треск. В ушах, внутри, снаружи. Всё вокруг оставалось целым, но в Алексее что-то билось на тысячи осколков каждый раз, когда он вспоминал это имя. Хотелось не просто лечь на кладбищенскую землю и лежать, а сразу лезть в петлю без разговоров. По погибшим можно горевать, найдя в себе силы хотя бы на жалкие слёзы. А по исчезнувшим — только корчиться в адских муках. Все силы высасывает неизвестность. Алексей крепко зажмурился, отгоняя от себя образ высокого мужчины с красивыми тонкими пальцами, огромным уродским носом, чёрной кудрявой макушкой и поразительно глубокими ледяными глазами. Нету больше никакого Лавра. Давно уже. Его просто не существует. Он бы просидел так очень долго, не шелохнувшись, но внезапный звук заставил Молчанова расцепить веки. Какое-то мягкое шуршание, будто скрежет ног домового. Алексей повернулся в сторону двери. На пороге избы с никогда не закрывающейся дверью сидел кот. Чёрный, голубоглазый красавец с длинным хвостом и выдранными клоками шерсти. То, что это всё-таки мальчик, Молчанов мгновенно определил по морде. Кот прошёлся по избе с хозяйским видом и остановился у лавки, вопросительно подняв мордочку. Алексей его не погнал. Он кошек любит. — Ты чейный, обормот? — Лёша похлопал себе по коленям, приглашая гостя приластиться. — Параськиных, что ль? Или сам по себе гуляешь? По какой-то причине животное ему не ответило. Одним движением кот запрыгнул к нему на колени и моментально подставил спинку. Молчанов провел по грязной шерсти обгоревшей ладонью. Почувствовал выступающие позвонки. — Ба-а-а, тебя совсем, что ли, не кормят? — Алексей пощупал хвостатого и под рёбрами. — Худю-ю-ю-щий. Как с другими котами за кошек-то драться будешь? Раздерут тебя всего. Молока будешь? Снова молчание. Кот не замурлыкал и не мяукнул. Просто уставился на Лёшу своими бездонными голубыми глазами. — М-да, мозги тебе, вижу, уже отшибло, — усмехнулся Молчанов. — Ладно, давай покормимся, пока никто не видит. Лишая только не занеси. Обижусь. Вновь ничего не отвечая, но будто всё осознав, кот спрыгнул с колен на стол. Хулиганил, хотя морда казалась умной. — Куда грязными лапами?! — Алексею пришлось встать, чтобы согнать животное с неположенного места. — Я тебе, значит, и то и сё, а ты со мной вот так? Поганец, блять! Он предупредительно махнул рукой, и животное спрыгнуло вниз, шлёпнувшись об пол, как мешок с говном. Молчанов принялся разглядывать стол, чтобы убедиться, что кот не смял драгоценное курево. Нет, вроде всё цело. Вдруг взгляд единственного зелёного глаза столкнулся с бледными, серыми каракулями на газетке, которые каракулями не были отнюдь. На жёлтой бумаге, испачканной следами табачной шелухи, вполне чётко угадывался знакомый силуэт, выполненный в стиле тюремного искусства. Острый подбородок, огромный нос, копна тёмных кудрей. Молчанова аж скосило. Слишком знакомый образ. Даже что-то вспомнилось. «Но если карандаш лишний достанешь — я и твой шнобель нарисую. Хочешь?» «Хочу». Он так и не нарисовал. Ни на брошенном опорном пункте, ни на ставшей братской могилой высоте. Нет времени, всё потом, да как-то глупо. Но карандаш ему принесли. А он не взялся. Алексей по жизни давал мало обещаний. Не обещал ни к кому вернуться, не клялся в вечной любви, не говорил, что будет рядом. Не оттого, что трус, никак нет. Просто в мире, откуда он вышел, слово стоило многое, и за базар свой он всегда обязан был отвечать. Не давать пустых надежд и не обещать того, что не собираешься выполнять — золотое правило порядочного пацана. Но одно обещание Молчанов всё же дал когда-то не очень, но достаточно давно. Не ему. Себе. Лаврентий Павлович просил прийти к нему на могилу. И даже дал указание, как её найти, если она будет. А кота Алексей всё-таки покормил. Жалко скотинку. Тем более больную.

***

Что удумали эти придурки? Телефон. Чудо цивилизации, вашу ж мать! Нет, Лёха, конечно, видел эти приборы и даже пару раз пользовался, но не настолько, чтобы не охуевать. Особенно, когда трезвый. С похмела вообще со всего охуеваешь… Ай, ладно. После встречи со злополучным котом Молчанов… Нет, не пошёл сразу, куда нужно. Сначала к баб Нюре. Раздобыл спиртного, выпил, поорал, поплакал, проспался, еще поорал и поплакал… В общем, развлекался целые сутки, как умел. Только к обеду следующего дня собрал остатки яиц и тестостерона и поехал в ближайшее почтовое отделение. Обещания надо выполнять. Та самая бумажка сгорела в роковом пожаре. Но Лёша в свое время столько раз глядел на эти цифры, что навсегда выучил их наизусть. «8-095-720-36. Белая Набережная 1/15. Парадная 2, этаж 8, квартира 97». На пути к заветному островку прогресса Алексею пришлось вдоволь поругаться с бабками за место в очереди к телефону. «Я пенсионерка, я пенсионерка!». Да пошла нахуй! Молчанов тоже пенсионер, нашлась тут страдалица. Разогнав всю старую плесень подальше, Лёха пробрался к трубке первым, применив последний аргумент. — Видишь глаз мёртвый, старая? Вот и цыц, а то прокляну! Набирая номер, обгоревшие пальцы тряслись с похмела, сам Алексей бессильно скрипел зубами. Звонок в столицу встал ему в копеечку, шум ближайшей очереди сбивал. Зачем он ему звонил? Убедиться, что сдох. Иначе быть не могло. Сколько уж прошло? Почти два года. Если Лавр до сих пор его не нашёл — значит, помер. И Лёша должен узнать, где могила. Он обещал. Гудки сжалились, долго не мучая. Трубку в Верне подняли поразительно быстро. На проводе Молчанов услышал стальной, женский голос: — Алло? На адреналине Алексей не позволил себе даже выдохнуть. — Лаура Павловна? — прохрипел он. — Да, — дама ощутимо напряглась. — С кем имею честь? — С… э-э-эм… — вот тут-то он и сдулся, спесь подсбилась. — Это Алексей. Лавр… Лаврентий Павлович должен был вам обо мне рассказать. «Или наврал, тварина такая? Нет, не мог. О таком бы не стал». Повисшее молчание в трубке ощущалось физически. Секунда, две, три… девять, пятнадцать. А могла ли Лаура Павловна соображать быстрее?! Денежка вообще-то капает. — Подождите минуту, пожалуйста, — трубку опустили, но не повесили. Алексей услышал эхо. — Лавр, это тебя! Единственный зрачок Молчанова расширился, заполнив чернотой почти всё пространство цвета болотной тины. «Живой, сучара». В голове должна была быть тысяча мыслей, но не пронеслось ни одной. Ни «Где был?», ни «Почему молчал?», ни «Что с ним?». Алексей замер, как перед вынесением приговора. Почта вокруг для него взорвалась и перестала существовать. Наконец, в трубке послышалось сбивчивое: — Л-Лёша? В шуме крови в висках Молчанов даже не услышал заикания. Рот приоткрылся, похмельные руки затряслись. И что самое главное, все слова застряли в глотке. Получилось выдавить только одно: — Лавр… — Г-где ты? — капитан не дал ему передышки. — С-скажи мне адрес, я… Молчанов повесил трубку. Тишина. «Где ты был, блять, всё это время, мудила?»