Опала

Банный день — самый важный день недели для деревенского жителя. Конечно, дело это сопряжено с немалыми трудностями. Пока воды натаскаешь, пока дров наколешь, пока растопится. Потом в порядке живой очереди заходить. Мужики первые, пока самая жарища. Чтоб кости плавились и глаза вытекали. Иное — развлечение для баб и педиков. Кстати о последних. Алексей от всей души треснул по тощей спине с выступающими позвонками берёзовым веником. Капитан аж дернулся, но не пискнул. — Терпи, Лаврентий Палыч, — хмыкнул Молчанов, подмечая, как фарфоровая кожа, которая его когда-то очень сильно завораживала, стремительно краснеет. — Для здоровья полезно. Авось вся дурь из головы выветрится. В ответ Лавр простонал что-то нечленораздельное. — М-м-м… Ага. Снова шлепок сухими ветками. Столичную шушару Алексей решил отпарить, как в последний раз, — то ли от простого деревенского гостеприимства, то ли от желания выместить на несчастном капитане всю бессмысленную злость, что копилась в Молчанове с момента того злополучного звонка. Вот что он припёрся, душу потравить? Лёхе такое даром не надо, только хуже сделал. Но уж всё — не выгонишь. Да и не хочется, если честно. Ни оставлять, ни выгонять. Как-то так, хотя всё совершенно не эдак. В приятном полумраке новенькой бани и её целительной духоте Алексей рассматривал тонкий силуэт на полке, пытаясь различить в шуршании веника ответы на все тяготящие его вопросы, задаваться которыми он вообще-то не привык. Разве можно после всего этого… просто пойти париться вместе? Будто ничего и не было, будто Лёха не спился тут один, будто Лавр и не молчал полтора года. Он, конечно, объяснился, и Молчанов вроде бы понял, но осадочек… «Я ж тебя похоронил уже. А ты тут лежишь, краснеешь». Раньше всё было просто, по крайней мере, для Алексея. Он капитана увидел, захотел — взял. Дальше как-то само оно. И орешки, и стиранные носки, и записки с похабными чертями. Мой, и всё тут, ведь понятно, что больше ничей. А сейчас что? По-другому. Что-то определённо по-другому, но Алексей всё никак не мог понять что. Окромя их взаимных уродств, но то как будто не главное. Может и хорошо, что взаимные. Хоть в чём-то проще. С новым ударом веника и бормотанием Лавра, Молчанова осенило. И чё он стоит, сиськи мнёт? Лёха человек дела, а не праздных размышлений о том, что и как. Немного сбавляя напор, пошлёпывая спину капитана веником, он осторожно протянул руку к его порозовевшему от температуры бедру. Коснулся, погладил. Обожжённые пальцы прошлись по мягкой коже, как бы невзначай вторгаясь на закрытую территорию. Лаврентий на мгновение напрягся, а затем развернулся через плечо, хлопая глазами своими дурацкими, телячьими глазёнками. — Т-ты ч-чего? Капитан не растерял привычки задавать глупые вопросы. Чего да почему. И впрямь дурак, аж сбил с понтолыги. Алексей пожал плечами и снова со всей дури треснул его веником, заставляя поморщиться. — Ничё. «Ещё хочу». Может, им опять подраться, как тогда, чтоб вся правда наружу выплыла? Нет, потешно сильно будет. Два калеки пытаются проверить, стоит ли у них ещё друг на друга — хохма. Алексей отложил веник. Потом как-нибудь. Схватившись за ковш, Молчанов вылил на истерзанную спину Лаврентия воды, поднимая в темноте пар. Капитан облегченно выдохнул. — Всё? — Да, — Алексей подвигал затёкшей рукой. — Устал я. Лучше себя чувствуешь? Лавр кивнул и сел на полку, потерев спину рукой. Пар обволакивал его худое тело, скользя по рёбрам и ключицам, мокрые волосы налипли на лоб. Молчанов поймал себя на мысли, что от взгляда на вздымающуюся грудь с выступающими рёбрами и яркими, розовыми сосками что-то внутри него сжимается. Хотя как что? Стоит у него ещё на капитана колом, были бы трусы — разорвались бы уже нахрен. Это же он. Такой же, но другой. Но вот теперь бесконечно глупый Лаврентий Павлович либо в темноте в упор не замечал, либо не хотел замечать направленного в его сторону немаленького интереса. Алексей не акцентировал внимания и не стеснялся. А чего он там не видел? И там, и сям, и здесь. — Теперь я — тебя, — вдруг твёрдо сказал Лавр, уперевшись взглядом куда-то между его подбородком и плечами. — Ишь, — Молчанов усмехнулся, но спорить не стал. — Ладно, только со мной понежнее. Спину мне второй раз не переломай. — Подумаю. Поменялись местами. Капитан-доходяга схватился за веник и начал его парить. Не с такой дурью, конечно, но и не как баба. В самый раз. Алексей позволил себе немного расслабиться, вытянувшись на полке в полный рост. Вместо того, чтобы уткнуться мордой в полку, он сложил руки под щекой и вновь засмотрелся на Лавра. Он был сосредоточен, но ручонки с тонкими запястьями подрагивали. Всё то же тело, тот же плоский живот, те же бёдра, тот же… — У тебя вообще стоит ещё? Вопрос поставил капитана, которого ещё пару часов назад грозились отсюда вышвырнуть, в тупик. Лаврентий на секунду замер с веником в руках, а затем треснул Алексея по затылку. Молчанов хихикнул, запоздало вытянув руку. — Это «нет»? — Это… — Лавр нахмурился. Слов не нашлось. — П-потом узнаешь. Потом? Когда, блять, потом? Алексей резко дёрнулся, игнорируя боль в спине, сел на полку и перехватил запястье Лавра обгоревшей рукой. — А чё не сейчас? — в голосе нескрываемо трещала обида. — Страшный теперь, не хочешь, да? Так и скажи. Лаврентий чуть не выронил веник и снова похлопал глазами. Его лицо исказилось тупизмом, как у маленького теленочка, идущего на убой. Видимо, это была та самая заторможенность, о которой капитан предупреждал. — Э-э-э… Н-не знаю? Молчанова будто ошпарили. Ни «да», ни «нет», ни «отвали, извращенец». Не знает он, блять… Что за идиотская отговорка, с кем он тут пытается играться? Или боится послать? Так с Алексеем бояться не надо, он проигрывать с достоинством умеет. — Просто скажи, если нет. Не еби мне мозг. Лавр опомнился. Костлявые пальцы сжали веник сильнее, он схватился за Алексея в ответ и сжал губы. Знакомое раздражению. Молчанову аж легче стало, что он это узнал. — Я г-говорить н-недавно научился с-связно… — прошипел капитан сквозь беленькие зубы. — С переменными успехом. Б-без таблеток и врачей де-деградирую окончательно. А ты у меня спрашиваешь про с-секс?! От запинки на слове «секс» Лёха нервно хихикнул. Совсем не смешно, если подумать, но ему забавно. Лавра это взбесило ещё больше. — С-смешно те-тебе, с-сука?! Ошибка. Алексей согнулся, не в силах сдержать подступающего хохота, и схватился за живот. — Скажи ещё раз, умоляю! — Молчанов начал задыхаться от своего идиотского смеха, подобного воплю умирающего зверя. — Про что-про что я тебя спрашиваю? — П-про с-секс! Секунда тишины, и Лавр осознал, как действительно это звучит со стороны. Капитан поморщился, а затем стиснул зубы до скрежета. — Тварь! — он снова треснул Алексея веником, но уже по лбу. — П-поганая, т-тупая с-скотина! М-мразь бе-безмозглая! Молчанов попытался увернуться, но от этого его начали хлестать ещё больше. Масла в огонь неконтролируемому приступу истерического смеха добавило еще и то, что Лавр запнулся на слоге «бе» и прозвучал, как разъяренно блеющий барашек. — Ну-ну, Лаврентий Палыч! В вашем возрасте уже можно такие слова говорить, мамка не наругает… Ай! — кое-как, грузно и в полусогнутом положении Алексею удалось схватить буйствующего капитана за талию. — Обиделся, что ли? — Нет! — Лавр тщетно попытался вывернуться, продолжая разбрызгивать влагу и сухие листья по бане. — Да ну? А я вижу, как губёшки надулись. Действуя на автоматизме — потому что а что ещё делать, когда голый мужик застрял в твоих руках? — Алексей подался вперед и грубо, почти как раньше, впечатался в его сжатые губы. Лавр что-то пискнул, но атаковать веником прекратил. Прикрыл глаза, послушно приоткрыл рот. Поцелуя толком не вышло, получился только смазанный чмок. Но его Алексею хватило, чтобы подумать: «Мой всё ещё. Даже если импотент». Два горячих тела не смогли расцепиться, даже когда губы разомкнулись. Лавр остался в его руках, хотя Алексей ослабил хватку. Своими мокрыми, хлипкими конечностями капитан обвил шею Лёши и слегка склонил голову набок. Сияющие синевой в полутьме глаза впились в обезображенное лицо. Молчанов насупился. «Ну, гляди. Приценивайся, сможешь ли с таким». Где-то в углу раздался скрежет. То ли банник шалил, то ли домовой забрёл, куда не положено. Как вдруг Лавр ткнул длинным пальцем в мёртвую, белую стекляшку. И постучал. Живым глазом Алексей проследил за его движением и сдвинул брови. — Ты дурак? — Да, — кивнул Лаврентий. — Сказал же, — он снова коснулся протеза, но уже бережнее. — Не б-болит? Для наглядности Молчанов ему даже подмигнул, хотя больше ему было не весело. — А чему там болеть? Только если не выдавишь. — Понятно. С новым кивком Лавр отстранился, продолжая его рассматривать. Встретился взглядом с котом на груди, осмотрел паука, звёздочки, наконец заметил «чистые» пальцы. И приподнял бровь, будто бы чему-то удивляясь. — Думаешь, ты р-раньше очень красивый был? Алексей приоткрыл рот от внезапно нахлынувшего возмущения. — Конечно! — Молчанов всплеснул руками. — Я был первым парнем на деревне, чтобы ты знал. А сейчас что? Дети, вон, шугаются. Бабок на лавке пугаю. Вся деревня за спиной шушукается, когда мимо прохожу. — Но ты был н-невыносимым дебилом. С-сейчас такой же, — он приложил руку к груди, где под выпирающими рёбрами билось от высокой температуры сердце. — И я т-такой же. В целом. Сбросив мокрую прядь пшеничных волос со лба, Алексей фыркнул. — Как у тебя всё просто. — М-мне п-показалось, ч-что с-самое сложное позади. Лёша не нашёл, что ответить, потому что сам не знал, что на самом деле было самым сложным. Выжить на том складе под обломками? Научиться заново ходить с переломанными костями? Привыкнуть, что его угол обзора теперь срезан вдвое? Принять то, что Лавр мёртв? Нет, всё это показалось вдруг чудовищно простым. Было и было. — Самое сложное только начинается, — сказал Алексей, с трудом поднимаясь с полки. — Поворачивайся. Лавр удивленно поднял брови. — З-зачем? — Ебать тебя буду, что за тупой вопрос? — натянуто усмехнулся Молчанов, разворачивая его за плечо. — Спину тебе потру. Мочалку подай, вон там висит. Лаврентий проследил взглядом в указанном направлении и криво улыбнулся, снова невольно пародируя инсульт. — Ладно. Т-только потом я — тебе. — Будет очень кстати. И подтопишь потом. Матери ещё мыться. Это, конечно, главное. Порядок живой очереди никуда не делся.

***

Ночи в деревне совсем не такие, как в городе. Машины с заводами в воздух не пердят, поэтому небо здесь чистое. Тёмное и с ослепительно яркими звёздами ночью. Днём оно голубое, не терзаемое чёрным дымом войны, хотя Алексею он часто видится. Сошёл с ума, что тут поделаешь. Или просто белая горячка иногда находит. Молчанов задрал голову вверх, сталкиваясь с полумесяцем своими живым и мёртвым глазом. — Красиво? Лаврентий рядом последовал его примеру. Сигаретный дым соскользнул с его губ и устремился вверх, отравляя чистый воздух вокруг. — Очень. Хорошо попарившись, они сели на крыльцо бани и закурили, замотавшись в белые простыни, подобно изгнанным из храма монахам, которых Алексей однажды мимоходом встречал на далёком восточном архипелаге. Прохладный ночной ветер гладил их сгорбленные плечи, куры в курятнике изредка кудахтали во сне. Бросив бычок в консервную банку на перилах, Молчанов потянулся к другой литровой банке, стоявшей у его ног. Хряпнул пива. Посмаковав, протянул Лаврентию. — Будешь? Капитан придирчиво, с намёком на столичный снобизм, осмотрел бурое пойло и совсем не впечатлился. — Нет, спасибо, — он мотнул головой. — Не пью больше вообще. — Как так? — Алкоголь убивает нейроны, — Лавр опять постучал костяшками пальцев по лбу. — И так мало. Курить тоже нельзя, — в опровержение своих же слов он поглубже затянулся, — но не так вредно. — Ха-ха… Думая, что ему больше достанется, Алексей отпил ещё. Хорошее пиво, дед Макар своё дело знал отлично. На самогон и водку сегодня не тянуло. Нет, врёт. Тянуло сильно, но при Лавре как-то неудобно теперь. Разве прилично хлестать при непьющем госте? — Ты надолго? — Три дня, — Лаврентий кинул окурок в указанное место. — У меня врач двадцать пятого. — Какой? Лавр упёрся ладонями в доски позади и подставил разрумянившуюся после бани кожу звёздному свету, будто бы мечтал, чтобы она скорее снова побелела. — Ты такое не выговоришь, — он хило улыбнулся. — Я тоже. Простыня от движения несколько спала. Алексей уставился живым глазом на хрупкую с виду грудь, которую когда-то очень любил целовать. — А потом что? В его голосе не было ни грамма надежды. Да и на что? Капитан своим присутствием не отвечал ни на один сложный вопрос, только безжалостно подкидывал кучу новых. Ну, приехал он. Себя показал, на него посмотрел. Как приехал, так и уедет. А Лёша снова останется один и продолжит спиваться. — Потом… — Лаврентий пожал плечами. — Приеду ещё, если пустишь. Домик, может, тут куплю. Помещичью усадьбу организую, — в атмосфере идеалистического спокойствия слова давались ему на редкость легко. — Придумаю что-нибудь. Молчанов его оптимизма не разделял. — А твоя работа? Вопрос выдался на редкость глупым. Лавр, сжавшись от слабого смешка, упал на деревяшки крыльца спиной и сложил руки на животе. — Какая мне работа, Лёш? — по его лицу расплылась широкая улыбка, обращенная к звёздам. — Ты жаловался на свою вторую группу? — Ну да. — А у меня — первая, — капитан глупо хихикнул. — Выперли меня из ГКО на пенсию, чтоб спокойно век дожил. Алексей обернулся на него через плечо. И правда, такой дурак. Лежит под звёздами голый и смеётся. А когда-то командовал целым взводом. — Ты не шибко расстроен, как я посмотрю. — А чему расстраиваться? — блаженная улыбка не сходила с лица Лавра. — Я мечтал об этом всю жизнь. — О чём? — Лёша потянулся к сложенным неподалёку штанам капитана, чтобы по забытой привычке нагло закурить «Столичных», вкус которых он помнил отлично. — О том, чтобы калекой остаться? Чиркнули спички о коробок. Позади скрипнули половицы. Это Лавр перевернулся на бок, чтобы рассмотреть его спину. — О том, чтобы все от меня отъебались, — с небывалым облегчением ответил капитан. — Я теперь никто и звать меня никак. Никакого комитета, никаких войн, никаких гостайн, никаких допросов у КБ-шников раз в месяц, — он перевёл дух, собираясь с мыслями после длинной фразы. — Даже отец ко мне больше с женитьбой не лезет. У Лауры муж её фамилию взял. Они будут делать новых Снежинкиных, а я — так… — Иждивенец? — Пенсионер. — О как… — Лёха выпустил дым в пустоту. Огонь сигареты мерцал во тьме точкой-маяком. — Хорош пенсионер. С квартирой, машиной, бабками на усадьбу. И голубых кровей. — Как есть, — вновь пожал плечами Лаврентий. — Бедным раздавать не буду, уж прости. — А у нас бедных в стране нет, — хмыкнул Алексей. — Диктатура пролетариата, слыхал? — Слыхал. Воочию не видел. Исчерпывающий ответ. Молчанов, как ни странно, промолчал. Злости не было, зависти… Может немного, но не настолько, чтобы что-то выговаривать Лавру. Ну, вот родился он с золотой ложкой во рту. Жаловаться на несправедливость? Жизнь вообще штука не шибко справедливая. Лаврентий вдруг поднялся и сел, демонстрируя ещё один повод позавидовать — он может сделать это без проблем и приступов глухой боли. — А ты о чем мечтал, Лёша? Алексей сдвинул брови. Очередной дурацкий вопрос. Бычок полетел на землю — завтра уберёт. — Хуй его знает, — Молчанов опустил руки между колен. — Как-то не до мечтаний было. Мне вообще по жизни много не надо. — Тогда почему бухаешь? Алексей повернул голову. Их взгляды — два замерзших озера и один мерцающий изумруд — встретились во тьме. — А чё ещё делать? Лавр кивнул с видом, будто всё понял. Или, как минимум, попытался понять. — Попробуй помечтать. Ответная реакция последовала незамедлительно в виде взгляда, как на умалишенного. Хотя, снова, так оно и было. — Хуйня какая-то, — Алексей фыркнул и отмахнулся, вернувшись к пиву. — Может, — кивнул капитан. — Но ты попробуй. Разве хуже будет? — Какой в этом толк? — А какой толк бухать? Вот тут-то Алексей и призадумался. С оговоркой, что если бы ему подобное заявил кто-то кроме Лаврентия — он бы назвал этого человека безмозглым. А капитан вроде умный, хоть и дурак. В деревне люди ни о чем не мечтают. Они знают о том, что нужно делать. Работать, жениться, родить детей, сдохнуть. Все это Алексею в данный момент недоступно. Какая работа, какая жена, какие дети? Кому он нужен? Только в гроб лечь и остаётся. На улице шпана мечтает не сесть. Он уже посидел. В тюрьме арестанты мечтают освободиться. Лёха освободился давно. На войне пацаны мечтают вернуться домой. Он зачем-то вернулся. Тьфу, аж голова заболела. Алексей поморщился, будто школьник, не сделавший уроки и пойманный на этом. — Не получается… Лавр протянул дрожащую руку и мягко погладил его по мокрой голове. — Попробуй ещё. Вспомни все свои желания, выходящие за пределы базовых потребностей. Снова долгое молчание. Чего Алексей хотел? Чтобы мама простила. Чтобы Федя никогда не знал нищеты. Чтобы ребята остались живы. Кошку. И чтобы Никитка оказался его сыном. Сложив все факты, его осенило, но особой радости это не принесло. Лёша виновато посмотрел на Лавра. — Я понял. Только обещай, что не обидишься. Капитан кивнул, продолжая играть с его волосами. — Обещаю. — Мне кажется, что я всегда мечтал о семье. Ледяные глаза Лавра округлились, отражая его искреннюю растерянность. Затем он тяжело сглотнул и постарался взять себя в руки. На самом деле что-то такое он давно подозревал. — Эм… О с-семье… — Лаврентий вдруг снова начал заикаться. — О д-детях, в смысле? Молчанов неловко почесал репу, понимая, что попал куда-то не туда. — По-хорошему, конечно, да, но не… — Лёша тоже запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. — Не знаю. Просто, чтобы у меня кто-то был. Ждал там, любил. Чтобы я нужен кому-то был, понимаешь? Лаврентий с облегчением выдохнул, чуть не уронив голову себе на грудь. — Х-хорошо… — А что? — Алексей тут же попытался перевести это в шутку. — Ты мне родить не хочешь? Капитан устало хлопнул его по затылку. — Иди ты, Лёша. И с ч-чего это я тебе? — Я бы объяснил, но при курах стесняюсь. Сидели так они ещё какое-то время, выясняя, кто от кого должен рожать и почему о причинах этого нельзя знать курам. Аргументы у обеих сторон были довольно убедительными, но к соглашению прийти не удалось. По их белым саванам-простыням продолжал бродить лунный свет, ночь вовсю шагала к глубине. Умолкли уже куры, померкли лампочки в соседних домах, вся деревня неторопливо уснула. Алексей всё курил и курил, бесцельно шепча Лавру на ухо всякий бред, периодически возвращаясь к недопитому пиву. В конце концов голова капитана тяжело опустилась на его плечо, вызывая отголосок боли в поломанном теле. Молчанов поморщился, но костлявую тушу с себя сгонять не решился. — Спать хочешь? — М-м-м, да… — Лаврентий устало похлопал слипающимися глазами. — Сенсорная перег… Устаю, в общем, быстро. У меня сегодня много впечатлений. Алексей понимающе кивнул и отставил банку с пойлом прочь. — Тогда пошли укладываться, — он надавил на свою занывшую от одной позы спину. — Подними меня, что ли. Исхудал я, теперь не такой толстый. На этот раз должно получиться. Лавр, казалось, вспомнил, что Лёша имел в виду. Или нет. В любом случае, он встал первым и протянул ему костлявую руку. — А где я спать буду? — Решим, — крякнул Молчанов, опираясь на него. — Вообще у нас две свободных кровати. — Для кого? — Для меня и Феди. Мать всё время ждала, что я вернусь и мы будем спать в одной комнате. Не дождалась. Капитан обернулся уснувший на дом. — Раз так, то мы м-можем?.. — Да, Лавр, — Алексей усмехнулся, уже ведя его к крыльцу за руку. — Мы с тобой сегодня будем спать вдвоём. — На «Дарбазе» мы никогда этого не делали… Вспышка. Света, темноты, чего-то другого — совсем не разобрать. Перед глазами замелькала брошенная школа, парты, кровь на полу, силуэты. Искорёженные, горелые тела, их оторванные конечности. Алексей зажмурился, но стало только хуже. В ушах кто-то засмеялся — едко так, с придурью. Потом он же и закричал. Много крика. Маты, молитва, кто-то звал мамку. Руки затряслись. Горит. Всё горит и полыхает. «Блять, блять, блять…» Кто-то резко схватил его за плечи и потряс, будто тряпичную куклу. Похлопал по щекам, прикрикнул, позвал. Вслушиваясь в стук собственного, бешено колотящегося сердца, Лёша открыл глаза. Лавр. Перед ним стоял только Лавр и что-то судорожно бормотал. Трясучка по рукам еще шла, но стало удивительно легче. — Прости, — тихо сказал капитан, понимая, что сделал. — Нормально, — Алексей мотнул головой, отгоняя наваждение. — Просто больше не произноси это. — Конечно. Воцарившаяся внутри пустота отрезвила. Хлопнула дверь. Мужчины последовали в скромную комнату, где их ждало две кровати на пружинах, стол со стулом, комод и завешенное зеркало. — Соседка два дня назад померла, — соврал Алексей, расправляя вторую кровать. — А это — если мать зайдёт, сразу сюда перескочешь. — А м-может зайти? — Вряд ли. Но на всякий случай. Переодеваться не стали, так и легли в одних трусах на белую простыню с цветочками. Устраивались долго — Алексею надо было найти удобное положение, в котором не болит спина и он не бьется о кости капитана. Лавр такими проблемами был не обременён. Запихнув в глотку горсть привезенных с собой таблеток, Лаврентий уснул почти мгновенно, распластавшись на животе. А Молчанов всё ворочался, трижды пожалев, что вообще согласился на эту авантюру. Но в конце концов кое-как улёгся, тоже на пузе и закинув на Лавра ногу. Жарко вдвоём да тесно. Но ладно. Как-нибудь привыкнет. Сквозь тонкие шторы на деревянный пол светила луна, в соседней комнате отбивали ритмичный тик ходики. Дом, хоть и обновленный, скрипел и стонал, как и любое деревенское жилище. Домовой, верно, бесится. Али сами бесы по потолку бегают, кто их знает? Этим днём они много говорили. Ни о чём, о важном, о не очень. Но Алексей так и не сказал главного. Того, что понял, только неосознанно сжимая спящего капитана в объятиях. «Я скучал, тварь». До этого… До этого Молчанов не скучал. Он пытался запретить вспоминать, хотел забыть, мечтал, чтобы между ними никогда ничего не случалось. Потому что было больно. В сто раз больнее, чем гореть заживо и чувствовать, как вытекает собственный глаз. Сейчас тоже что-то скреблось на сердце. Но по-другому. Лёжа у стенки, Алексей прикрыл глаза — живой и мёртвый, вслушиваясь в ровное дыхание Лавра. Странно это всё. Только утром с похмела в одиночестве проснулся, а сейчас лежит в обнимку с человеком, которого год считал мертвецом. Но, опять же, неплохо. Привыкнуть можно.