Опала

Дрожащие, бледные пальцы теребили связку громко звенящих в тишине парадной ключей. Это от собственной квартиры, от почтового ящика, от гаража, от машины, от маминой дачи, от апартаментов Лауры, от кабинета в Крепости — забыл сдать. Какие же правильные? Лавр не смог вспомнить. Ладно, не трагедия. Смирившись, капитан нажал на дверной звонок. Внутри послышалось шарканье — хозяин искал тапочки. Немного погодя, нашёл. — Иду, иду… — пробрюзжали за дверью. В глазке мелькнул свет, затем в проёме показалось осунувшееся лицо старика с седыми усами. Павел Харитонович смерил сына мутным, но вечно суровым взглядом. — Заходи, — прохрипел отец, впуская его в квартиру. — Чай будешь? — Нет, спасибо, — Лавр переступил порог родного дома с лёгкой опаской. — Мне в двенадцать на анализы. — Почему так поздно? — Очередь. Закрывая дверь, Павел Харитонович прищурился. — Позвоню. В следующий раз не будет. — Спасибо. Лаврентий прошёл внутрь и огляделся. В этой квартире никогда ничего не менялось. Застыло после отъезда супруги и детей. Одинокий портрет вождя, пара старых семейных фотографий, выцветшие от времени ковры, которые не хотели обновлять. Сюда бы очень вписался добротный слой пыли, но домработница выполняла свои обязанности на совесть. В большой комнате Лавр обратил внимание на журнальный столик с начатой бутылкой любимого отцом портвейна. Что за праздник? Или горе? Кряхтя, Павел Харитонович опустился в кожаное кресло и указал Лаврентию на диван. — Садись, — он потянулся к столику, чтобы налить себе рюмку. — Не пьешь же? — Не пью, — Лавр устроился в указанном месте, на котором много лет назад они с Лаурой дрались, выясняя, кто будет выбирать кассету с мультфильмом. Он редко побеждал. — У т-тебя что-то случилось? «Блядство». С былой невозмутимостью капитан учился прощаться, но получалось это с переменным успехом. Любая нервозность теперь была видна окружающим. А отец особенно не любил, когда он нервничал. Но в этот раз Павел Харитонович на заикание внимания не обратил. Лишь выпил и поморщился, пренебрегая закуской. — Случилось… Нет, — он откинулся в кресле, по привычке потирая усы. — Просто хотел сообщить новости. «Щит» перешёл в финальную фазу. Лаврентий приподнял брови. Это судьбоносное для него и для всего мира слово он не слышал уже очень давно. Последний раз — до того, как пытался покончить с собой. «Я правда пытался убить себя?» Сломанный мозг соскочил с главной мысли. Капитан не мог поверить, что однажды с ним произошло что-то подобное. Останки рациональной части подсказывали: так было нужно, другого выхода в тот момент не существовало. Но сейчас… Лавр не представлял, каким образом он так легко распрощался с жизнью. — У тебя больше нет доступа к тайне, — продолжил Павел Харитонович, не дождавшись ответа. — Но я считаю, что ты имеешь право знать. Как один из ключевых инженеров. И как мой сын. Неосознанно Лавр выпрямил спину. С ним, с поврежденным дураком, захотели поговорить, как с инженером. Взыграла старая, похороненная в расстрелянном «козлике», гордость. Перед глазами замелькала бездонная чернота реактора и узкая бездна дула автомата. «Я это сделал. И я это защитил». Какой ценой — вопрос другой и не суть важный. Лаврентий не хотел об этом думать. Офицеры иногда умирают и становятся инвалидами. Главное — они должны хранить свою честь и оберегать то, что положено. — Как прошли испытания? Павел Харитонович кивнул, довольный проявлением инициативы. Но тут же помрачнел. — Хорошо. Радиус поражения — двенадцать километров. Ледяные глаза Лавра загорелись огнём триумфатора, входящего в осажденный город. — Но планировали десять. — Доработали. Твои расчёты легли в основу. Молодец. Последнее слово Павел Харитонович не давил и не цедил сквозь зубы. Просто сказал, как будто признание из его уст было чем-то само собой разумеющимся. Лавр почувствовал, как пальцы снова начинает потрясывать, и сложил руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Кхм. Спасибо, — ему пришлось приложить все силы, чтобы избежать нового заикания. — А что Малиновский? — Разжалован, — Павел Харитонович выудил из кармана пачку сигарет и чиркнул зажигалкой, закуривая прямо в кресле. — Грядут перемены, Лаврентий. Теперь ценятся те, кто делает дело, а не распространяет всякий поклёп и перемывает чужие кости. Слишком много намёков и подтекстов для инвалида. Казалось бы, всё до смешного просто и на поверхности, но Лавр никак не мог ухватиться за обрывки нейронных связей и соединить их в хотя бы жалкое подобие чего-то, способного думать. От такой надрывной мозговой деятельности заныли виски. Капитан поморщился. — П-перемены? — Да, — отец налил себе ещё одну рюмку, сделав вид, что не заметил болезненных метаморфоз собеседника. — Всё меняется, сын мой. Пока ты… Павел Харитонович оборвал себя на полуслове. Не подобрал нужной формулировки. Пока Лавр… что? Умирал? Лежал овощем? Заново вспоминал слово «папа», которое произносил только в далеком детстве? —… восстанавливался, — нашёлся генерал-полковник, — Крепость не замирала. Наша коалиция проделала большую работу. — Я н-ничего не понимаю. — И не надо. Павел Харитонович снова принял на грудь. Портвейн стёк по усам медными, едва заметными каплями, будто бы и не попал в рот. — Ты узнаешь, когда придёт время. Все узнают… — он кашлянул, отгоняя прочь подступающий к горлу хмельной хрип. — Ладно, не будем об этом. Это всё тебя больше не касается. Ты мне лучше скажи… Где ты был три дня? Пётр сказал, что возил тебя в какую-то деревню. Лавр сдвинул густые брови. Когда Лёша ему позвонил — капитан не подумал ни о чем и выбрал самый доступный способ передвижения. Водитель был молчалив, безусловно. Чужому он бы не рассказал, но вот генерал-полковнику и майору Снежинкиным… Не дурак, проблем не хочет. Да и Лаврентий тогда предположил, что отец задержится на севере чуть подольше и не придётся оправдываться. Пришло время расплачиваться за ошибки. — Я ездил к товарищу, — на невообразимой силе воли без запинок заявил Лавр. — Выживший сослуживец из Карастана. Павел Харитонович глянул на него с прищуром, в котором безошибочно читалось омерзение. С таким выражением лица обычно смотрят на кучу навоза, чтобы от невыносимого зловония не щипало глаза. — К товарищу… Отец не договорил. Он вообще перестал что-либо говорить, только смотрел, пытаясь вглядеться ему в душу. Лавр выдержал этот взгляд. Раньше не выдерживал, отводил глаза первым, прятал дрожащие ручонки за спину. Раньше он был другим. Не ходившим за границу, куда живым ступать нельзя. Он знал, что он знал. Вообще в этой комнате все всё знали. Оставалось только сверлить друг друга взглядом, ожидая, кто взорвётся первым, тем самым подняв белый флаг. Но что в этой ментальной схватке будет являться победой, а что — поражением? Лавр догадывался очень смутно. И догадываться не хотел, если честно. Сколько можно делать вид, что всё нормально? Мотать ему, инвалиду и дураку, нервы, изводить своими намёками? Если подобное доставляет отцу удовольствие — Лавр был намерен его этого лишить. Он смертельно устал от игрищ разума, в которых давно потерял какие-либо козыри. — З-зачем ты притворяешься, ч-что не в курсе? Капитан давился словами, но продолжал пытаться их выхаркать. По языку заскользило что-то железное. Кровь? Нет, чудилось. — В курсе чего? — Павел Харитонович вновь покрутил ус, будто бы они обсуждали футбольный матч. Они никогда не обсуждали футбольные матчи. — Того, что я — гей. Повисшее молчание можно было ощутить физически. Оно уселось на столик между отцом и сыном, покручивая хвостом, и принялось глупо хихикать над их хмурыми лицами и прожигающими дыру взглядами. Смешно здесь было только ему. Остальным — не до шуток. Павел Харитонович хрипло прокашлялся. В тишине столь резкий звук напоминал агонию. Затем он отвёл взгляд и заскользил им по комнате. По блёклым обоям, по единственному вазону с искусственным цветком и по чёрно-белым фотографиям семьи, которой никогда не существовало за пределами деревянных фоторамок. — Нет. Попытка отрицать реальность, видимо, являлось семейной чертой Снежинкиных. Лавр не отступал. — Да, — он стиснул руки на груди сильнее, скрывая тремор. — Это давно не секрет. «К сожалению. Каждая собака в Крепости смакует эту косточку». Вместо ответа Павел Харитонович потянулся к бутылке. Снова налил, выпил. Смочив горло портвейном, тяжело сглотнул. Он старел на глазах, словно вся краска с головы и усов в один миг слезла. Как будто Лавр не признался ему в, пусть страшной, но всего лишь тайне, а снова погиб. Возможно, так оно для него и было. — Лаврентий… — его голос стал сиплым, выдавая невозможность кричать. — Твои наклонности… — Это не н-наклонности, — оборвал капитан. — Я всегда был таким. Павел Харитонович поднял на него глаза. Серые, мутные, словно мёртвая, болотная вода. Лавр много раз видел в них досаду, гнев, пренебрежение. Но очень редко лицезрел разочарование. Потому что большую часть времени старался быть хорошим сыном. — Я же тебя нормальным мужиком растил… — тихо сказал Павел Харитонович. — В армии ты у меня сколько лет отслужил, в Комитете работал. Я так гордился, когда вы с Ларочкой получили первую медаль… Его вспотевшие ладони безвольно соскользнули с подлокотников, но генерал-полковник быстро нашёл им место и накрыл правой рукой лоб. — Это из-за матери, да? — спросил он с внезапной надеждой найти виноватого. — Она тебя бабой воспитывала. Скрипки, сюсюканья… Лавр не выносил ни единого слова. Особенно про мать — это было даже смешно. Нелли Вахтанговна, наоборот, говорила ему, что содомиты за свою похоть будут гореть в аду. «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют». Ещё тогда в отрочестве, когда никаким мужеложцем Лаврентий себя не осознал, он почему-то запомнил эту цитату, сказанную нежным материнским голосом, на всю жизнь. И сейчас она всколыхнула в нём столько гнева, сколько не могла бы пробудить ни одна яростная тирада от отца. — Д-думайте, что хотите, — сквозь зубы процедил Лаврентий. — Баба я, извращенец, б-больной, г-грешник — мне плевать. Я б-буду жить так, к-как хочу и с к-кем хочу. Отец резко встал, рюмка на столе звякнула. Лаврентий поднял голову вверх. — Мне нечего терять. Тебе — есть. «Щит» в ф-финальной стадии… — Пошёл вон отсюда! — Павел Харитонович рявкнул, будто разъярённый, старый пёс. — Сволочь неблагодарная! Я тебе — всё, а ты мне на старости лет — это! Подождать не мог, пока я умру? Он указал на дверь — рука тряслась и ходила ходуном. — Вон! Чтоб глаза мои тебя не видели! Лавр встал следом и с чувством не триумфа, но выполненного долга, направился к выходу, не удостоив отца и взглядом. Пока трясущимися руками пытался справиться с ботинками, услышал вслед от мечущегося по комнате отца горькое: — Ты мне больше не сын. Капитан лишь фыркнул. «Не очень-то и хотелось». За ним захлопнулась дверь. В квартире раздался треск — что-то стеклянное бросили в стену. Но разбилось на осколки не сердце Павла Снежинкина, а что-то глубже. Разбилась иллюзия тайны, которую он так старательно выстраивал. Если об этом не говорить — его и не будет. Но так не работает. Оно было, есть, и будет.

***

Лавр не помнил, как дошёл до дома. Именно дошёл — тут всего два квартала. Миновав элитное гетто, он буквально влетел в свою парадную, чуть не выбив кнопку в лифте. Адреналин заставил ледяные глаза помутнеть. «Не сын, блять… Старый мудила. Ну и сдохни, сука, в одиночестве. Думаешь, Лаура тебе стакан воды подаст? Хрен там». Из-за тремора еле попал ключом в замок не с первого раза. Громко хлопнул дверью, хоть было это совершенно ни к чему. В прихожей, помимо привычных личных вещей, его встретили кроссовки Алексея, его олимпийка на крючке и голос из кухни: — Лавр, ты? — Я, — прохрипел капитан. — Тебе звонили, я не взял. Вдруг мамка. Перезвони. Но Лаврентий не пошёл к телефону. Неосторожно скинув ботинки и запульнув их куда-то в угол, он направился на кухню, где застал Молчанова у плиты в одних трусах и с сигаретой во рту. Капитан опустил взгляд на шкворчащую сковородку. Из добытой им неимоверным трудом заморской пасты Алексей готовил что-то, напоминающее макароны по-флотски. — Жрать у тебя нечего, — пояснил он, перемешивая варево лопаткой. — И мне делать нехер. Стряхнув пепел в пустую пачку пасты, Лёша повернул к нему голову и заметил, что Лавра всего трясёт. Молчанов нахмурился. — Чё заведенный какой? Батя хуйни наговорил? Лавр медленно кивнул, все ещё отходя от шока. Или не совсем отходя. В два шага капитан преодолел небольшое расстояние и, выдернув сигарету из его рта, впечатался в губы с табачным привкусом. «Наклонности, блять…» Лёша издал ему в рот удивленное мычание, но тут же сориентировался. Обгоревшие руки поползли по худощавому телу, по привычке сжали задницу. Молчанов впустил язык Лавра внутрь и позволил прижать себя к столешнице. Сковорода на плите на них шикнула, но они не восприняли всерьёз. — Он тебя там напоил или что? — между поцелуями ухмыльнулся Алексей, потянувшись рукой к плите, чтобы выключить конфорку. — Весь трясешься и сосаться лезешь. — Выеби меня. Услышав требование, Молчанов несколько растерянно приподнял брови. — Ну слушай, за макароны меня так благодарить не надо, я могу и просто… Лавр снова заткнул его поцелуем. Костлявая рука без промедления скользнула под ткань трусов, чтобы обхватить пока не готовый к столь быстрому развитию событий член. Сопротивления не последовало. Алексей лишь вновь промычал, но уже довольно. Так же резко, как вцепился, Лавр отстранился и опустился на колени. Дорогие брюки столкнулись с холодной плиткой кухонного пола. Больно — да и ладно. Не теряя времени, капитан стянул с Молчанова трусы и взял в рот начинающий набирать силу член. Знакомая, солёная головка легла на язык. Лёша сверху вздохнул и зарылся пальцами в чёрные кудряшки. — Голодный, что ли? Хах… «В какой-то степени», — успел подумать Лавр, прежде чем его силой насадили на всю длину до самой глотки. Потом сил на мысли уже не осталось, но на уровне ощущений пришло понимание: он действительно голоден и жаден до чувства принадлежности и возможности быть собой. Без комитетов, отца и ожидания вечных мук в преисподней. Если для получения этого ему нужно хорошо отсосать — он только рад. Лаврентий приоткрыл рот пошире. И поднял на Лёшу свои ярко-голубые, бесконечно глупые глаза. Молчанов погладил его кончиками пальцев по скуле и снова двинул бёдрами навстречу, заставляя подавиться. — Старайся лучше, хороший, — нацепив личину благосклонного хозяина, промурлыкал он. — Щёки втяни. Покажи мне, как ты умеешь. Лавр не мог не послушаться. Втянув щёки, заработал языком, одновременно пытаясь взять ещё глубже. Руками он вцепился в бёдра Лёши, чувствуя, как грубая кожа пылает. За такое усердие его даже наградили, нежно потрепав по голове. — Умница, — неровно выдохнул Алексей с ленивой улыбкой. — Давай ещё. Если хочешь, чтобы тебя выебали, надо заслужить. «Заслужить…» Он повторил про себя это слово, ощущая, как оно смешивается со вкусом члена на языке. Молчанов говорил с ним нежно, но властно. Какая-то новая тактика? Блядью его обзывать больше не будут? Плевать, совершенно не имеет значения. Лаврентий задвигал головой активнее, и скромную кухню наполнил звук вульгарного хлюпанья. «Умница…» Это тоже отозвалось в нём чем-то странным. Неожиданная тяжесть в паху сдавила модные брюки. Он был как псина — грязная и мокрая. Похотливая, порочная, охотно принимающая в рот. С этим знанием Лавр покорно зарылся переломанным носом в кучку светлых волос на лобке. Алексей сделал ещё несколько толчков — до кашля, потери дыхания и позабытого рвотного рефлекса. Вдруг капитана за волосы оттянули от паха. Инстинктивно он словил ртом поток воздуха, а Алексей, воспользовавшись моментом, нагнулся и впился в его разбухшие, мокрые губы, толкаясь внутрь уже языком. Трясущийся Лаврентий застонал во весь голос в его руках и потянулся, чтобы обнять за плечи. Молчанов удержал тяжёлую, костлявую ношу. Поцелуй вышел кусачим, смазанным. Языки и стоны переплелись друг с другом намертво — не расцепишь. — М-м-м… Лавр, захлебываясь слезами и слюной, издал очередной жалкий звук, умоляя о большем. Лёша не смог проигнорировать. — Поднимайся, — шепнул он, отрываясь от искусанных губ. — Я тебя не донесу. Несколько метров пути до спальни с печально известной кроватью, теоретически удобной для всяких непотребств, показались Лаврентию бесконечными. Дрожащими руками он попытался расстегнуть рубашку, но Алексей её просто содрал, обнажая грудь, в которой ходуном ходило сердце. Молчанов абсолютно не церемонился. Вниз полетели и брюки, и трусы. Лаврентий оказался прижат к кровати коленями на полу в унизительной позе раком. Ухмылка тронула тонкие губы и стала только шире, когда капитан услышал хлопок тумбочки. Алексей знал, где искать, хоть ему пока не сказали. Жёсткие пальцы, смазанные холодным вазелином, коснулись его входа. Лавр попытался расслабиться, игнорируя сладкую дрожь предвкушения по всему телу. Лёша так давно его не трахал. Настолько, что казалось, что это было где-то в прошлой жизни. В какой-то степени это правда. В последний раз они становились единым целым на другом конце земного шара, в разрушенной школе, название которой теперь нельзя даже произносить. Умелые пальцы быстро нащупали нужное место. Лавр выгнулся, выставляя позвоночник, будто испуганная кошка. — Да… — Конечно да, — свободной рукой Алексей вжал его щекой в шёлк простыни. — Ты уже и забыл, каково это? Я тебе напомню. Резкий, почти жестокий толчок выбил из Лавра новый, отчаянный стон. Прожигающая боль смешалась в адском, невыносимом коктейле с чувством заполненности. Костлявые пальцы вцепились в простыни, чуть ли не царапая. Капитана будто раздавили. Горячая грудь Алексея с бешено стучащим сердцем прижалась к его спине. — Терпи, — прошипел он, и в голосе сквозь грубость пробивалась странная нежность. — Ты же просил тебя выебать. Всё для тебя, капитан. Со следующим движением — пока плавным и подготовительным — Лавр забыл, как дышать и нужно ли вообще это. Он двинул бёдрами навстречу, показывая, что готов ко всему. Видел бы отец — умер бы сразу со стыда. Эта мысль побудила Лаврентия насадиться на член ещё раз. И ещё один. И ещё, и ещё, словно ответные движения Молчанова ему были вовсе ни к чему. Растягивая самого себя всё сильнее, капитан тёрся задом об Алексея, чувствуя, как пульсирует внутри горячая плоть. Вдруг снова боль, но другая. В тишине спальни с широкой кроватью раздался шлепок. — Ещё! — взвыл Лавр, не видя, но ясно ощущая, как алеет его бледная кожа от удара тяжёлой руки. Алексей с готовностью выполнил просьбу. — Тебя ещё и пиздить надо? — его пылающее дыхание щекотнуло ухо. — Любишь, когда тебя трахают и бьют? Одной рукой Молчанов вцепился в чёрные волосы, оттянул голову капитана назад, а другой снова ударил. Внутри Лавра всё натянулось, член заныл от позабытого чувства. — Отвечай, — зубы Алексея прикусили плечо. — Да! — от новых когтей приятной боли капитан вскрикнул. — Какой умница… Время на подготовку и проверку почвы кончилось. Следующие толчки искрились яростью и большой амплитудой, заполняя Лавра до предела. Шлепки раздавались в такт толчкам, зубы терзали кожу, а член бился о край кровати. Всё было точно так, как Лавр и хотел. Не только после болезненного разговора, а вообще по жизни. Чтобы его имел мужчина — страстный и любимый. Чтобы его, офицера и номенклатурщика, имело это обгоревшее в бою, дважды отсидевшее животное. Для кого-то — мусор, грязь из-под ногтей. Но для Лаврентия — нужный, как воздух. Единственный, кто может так с ним обращаться. Единственный, кто понимает его боль. Укусы сменились поцелуями, шлепки прекратились, поменявшись с крепкой до синяков хваткой на хрустальных бёдрах. Лавр всхлипывал, чувствуя, как по щекам текут слезы от переизбытка боли и уничтожающего достоинства удовольствия. Стены молча впитывали звуки — скрип кровати, хлюпанье, трение кожи о кожу, похабный шёпот Алексея о том, что Лаврентий только его дырка. В ответ капитан молил, чтобы он ни за что не останавливался. Он хотел принять больше. Всё, что есть. А было немного. Через несколько минут интенсивного секса Алексей вдруг замер и выругался сквозь зубы в макушку Лавра. — Блять… — Молчанов выскользнул из него, оставляя после себя мучительное чувство пустоты. — Всё, не могу больше. Спина болит, сука. Залезай. Попрыгаешь. Да хоть в «березку» встать. Как только Молчанов устроился на кровати в центре, капитан шустро забрался сверху и оседлал его бёдра, вновь введя в себя член. Глаза закатились, обкусанные губы раскрылись в блаженном вздохе. Обгоревшая рука схватила его за горло. — Давай, — удерживая, Алексей вновь толкнулся бёдрами навстречу. — Покажи, как любишь мой хуй. Из Лавра вырвалось только неразборчивое мычание. Он подался вперед, опираясь ладонями в широкую грудь со злым котом, который сейчас довольно щурился от каждого движения. Колени скользили по простыням, каждое падение вниз заставляло его выть от пронзающего тело наслаждения. Алексей лениво, экономя силы, помогал ему снизу ответными движениями. И снова резкая боль. Пощёчина. Лавр приоткрыл рот, высунув язык, словно мучающийся от жары пёс. — Да, Лёша… — Посмотри на себя, — обожженными пальцами Молчанов обхватил его острый подбородок и потянул на себя, вынуждая согнуться. — Нравится, когда тебя так ебут? Капитан простонал, опускаясь на него до упора. — Только когда ты… — Правда, что ли? — Алексей усмехнулся, пихая пальцы в открытый рот. — А я думал, что тебя все подряд так натягивают. И плюнул ему на язык. Не думая, Лавр проглотил, продолжая насаживаться на дрожащий от перевозбуждения член. Но это было ещё не все — в следующий миг Молчанов втянул его в новый поцелуй, выпивая начавшийся стон до дна. Капитан почти захныкал в рот, ощущая себя самым счастливым человеком на земле. Самым грязным и самым чистым одновременно. «Я люблю тебя». Резкая мысль, будто божественное озарение, разодрала его на куски. Первый раз он это понял при схожих обстоятельствах. На «Дарбазе», когда Алексей безжалостно имел его в рот. Тогда это осознание далось легко, но последствия были ужасны. Потому Лавр решил его не озвучивать, но сам ухватился и сохранил в глубинах повреждённой памяти. «Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю». Он деградировал до повторения одного слова, ощущая лишь единение их плоти, тёплые руки на талии и язык во рту. Вдруг ладонь Алексея изменила положение и легла на, ко всеобщему удивлению, твёрдый член Лавра. Капитан застыл, прекратив движения. Натянутая струна в теле разорвалась с шумным треском. Быстро, даже слишком. Тонкая, слабая, но горячая струйка брызнула Молчанову на живот. Прямо на восходящее солнышко. С глухим стоном Алексей последовал за ним, изливаясь внутрь. Лавр обмяк в его руках, сполз куда-то вниз и тут же вновь очутился в объятиях. Лёша обхватил руками и ногами пребывающего в прострации капитана. В уши полился тихий, непривычно мягкий для них шёпот. — Всё, хороший… Красивый мой. Ты умница. Лаврентий прикрыл глаза, прислушиваясь к себе и к его словам. Так спокойно. По ещё пылающим от ударов щекам Лавр получил порцию поцелуев, а затем и чмок в лоб, нос и макушку. По телу эхом проносились волны боли и удовольствия. Никаких мыслей. Только приятная дрожь опустошения и нежность сухих губ на коже. — Водички? Покурить? Лавр кивнул. И того, и этого. Тепло Лёши с кровати на минуту пропало, но быстро вернулось. С его помощью дрожащими пальцами капитан схватился за стакан воды и поднёс к губам. Потом чиркнула зажигалка. Алексей прикурил и вставил начатую сигарету ему в зубы. — Ты как? Не молчи. Нехотя Лавр разлепил глаза. Сигарета в его зубах дёрнулась, выпуская в потолок тонкую струйку дыма. — Нормально, — прохрипел он. — Спасибо. — Да не за что, дурачок, — Лёша фыркнул и снова прижался к тощему телу, поглаживая по бедру. — Ты молодец, со всем справился. Мыться сейчас пойдём или полежишь? — Полежу, — пробормотал капитан, вновь затягиваясь. — И ты со мной. — Естественно. Алексей снова обнял его, устраиваясь рядом. Потные тела в сперме переплелись, запахи смешались. Со всё ещё закрытыми глазами Лавр чувствовал, как Лёша прижался ухом к его груди и слушал стук сердца под рёбрами. Рука сама поднялась, чтобы погладить Молчанова по волосам. Всё ещё слишком мягкие для человека, признающего приемлемым для себя средством гигиены только дегтярное мыло. Сознание неумолимо возвращалось на законное место, хоть Лавр и мечтал лишиться рассудка навсегда. Чтобы ничего не понимать и ничего не чувствовать. Даже в руках Лёши стало холодно, а сигарета показалась безвкусной. За что недокуренная отправилась в пепельницу. — Я рассказал отцу, — бесстрастно признался он, глядя в потолок. — Что я гомик. Алексей слегка шевельнулся. Руки стиснули тело капитана крепче. — Зачем? — Сам не знаю, — Лавр пожал плечами. — Просто надоело постоянно вилять хвостом и краснеть. Ляпнул, не подумав. — А он чё? — Сказал, что я ему больше не сын. Молчанов приподнялся на локтях, всматриваясь живым глазом в его каменное лицо с опухшими губами и щеками со следами побоев. Он что-то явно хотел сказать. Слова утешения? Излишни. От Алексея Лавр воспринял бы подобное как издевку. Не справившись с такой нагрузкой на эмоциональный интеллект, Лёша фыркнул и снова устроился на его груди. — Ну и пошёл нахуй, — Молчанов сжал обгоревшими пальцами розовый сосок капитана, беспечно играясь. — Бати — они такие, знаешь? Думают, что все должно быть по ихнему, а как не так — начинают кулаками махать и словами на ветер кидаться. Лаврентий задумчиво кивнул, пропуская сквозь пальцы прядь его волос. Под весом Алексея он расслабился, хоть тело и ныло от ударов, напомнивших о себе после спада эйфории. — Я думаю, что он сам в этом виноват, — откровение о тяжких мыслях слетело с губ само собой, зная, что достигнет своего слушателя. — У нас никто это не изучает, но… Возможно, моя д-девиация вызвана нарушением развития плода или что-то подобное… Из-за стресса матери. Понимаешь? Вряд ли Алексей знал слово «девиация» и вообще когда-либо проводил причинно-следственную связь между состоянием матери и развитием ребёнка. Но кивнул с мудрёным видом. Суть, как всегда, уловил. — Типа он орал на неё много, и поэтому Лаура уродилась с яйцами, а ты — без? Тю-ю-ю-ю… — Молчанов перекатился на спину и в позе полного расслабления улёгся на животе Лавра. — Мой вообще мамку по пузу пиздил, но мне ж бабы нравятся. Как там говорится у вас? Теория не выдерживает критики. Последняя фраза вызвала у Лаврентия хилую улыбку. В устах Лёши это прозвучало донельзя забавным. — Точно, профессор Молчанов. — То-то же. От скуки и нахлынувшей нежности Алексей начал… облизывать Лавра. Целовать грудь, прикусывать соски, проводить языком по соленой от пота коже. Он был похож на слишком ласкового кота, не знающего, как ещё выразить свою преданность, или на голодного пса, просто смакующего кость. В любом случае Лаврентий, который не успел отойти от прошлой близости и оставался очень чувствительным, мягко вздохнул. — Прекрати… — Не-а, — язык Молчанова прошёлся по влажной ключице. — Нравишься ты мне. Так что опять терпи. Под напором Лавр сдался, отдавшись ласке. Да и сопротивляться не сильно захотелось. Пока тело таяло под чудесным ртом, сломанная голова зачем-то работала. Отец… Лёша прав — пошёл он нахуй. Внезапно тревога вгрызлась в капитана совсем по другому поводу, разрывая плоть на части. — Лёш. — Ая? — он поднял глаза, не отвлекаясь от нежных издевательств. — А ты не уйдёшь от меня к женщине? На самом деле Лавру в голову и раньше приходил этот вопрос, но на фоне остального пиздеца он казался мелочью. Ну нравятся Алексею женщины и нравятся. На войне их в любом случае нет. А вот когда они вылезли из окопа и вернулись в цивилизацию… Вопрос встал облизанным ребром. Алексей в недоумении поднял брови. — Э-э-э… Чё? — С-сам п-посуди, — Лавр оперся на локти, принимая положение полулежа. — Т-ты хотел с-семью и… — Так, так, тормози давай, — Молчанов нахмурился и уселся ему на бедра, не особо озаботившись их загрязнением. — С чего ты вообще это взял? То есть, мы с тобой прошли огонь, воду, медные трубы и прочую херню, а я должен после этого уйти к какой-то бабе? Капитан неловко пожал плечами. — С-со м-мной так уже было… — Да потому что ты… — Лёша прикусил язык и отвёл взгляд, подбирая выражение попроще. — Мне не это надо. Мы же вроде это обсуждали уже, разве нет? Семья… Просто будем вдвоём. Как сейчас. Где угодно — хоть тут, хоть в деревне. Ты и я. Получилось бессвязно и отрывисто, но Лавр понял. Успокоился ли?.. Может быть, ненадолго. Пока Алексей на нём сидит и никаких женщин вокруг не наблюдается. — Хорошо… — он взял его за руки, переплетая пальцы. — Ты и я. Где угодно. — Вот и всё, — Лёша сжал прохладные ладони сильнее. — Заруби себе на носу. Или запиши где-нибудь, а то забудешь. Он вдруг игриво склонил голову набок и облизнул губы. Переключился с «собаки» на «клоуна». — Хотя кто знает? Может быть, если сильно постараемся, я всё-таки смогу тебя обрюхатить. Надо пытаться, авось что и выйдет. Лавр не знал, смеяться ему или плакать. Ужасный человек, у которого ещё и принцип повторять шутку несколько раз, чтобы она стала смешнее. Отвратительно. Но решил подыграть, мысленно убедив себя, что это совсем не смешно. — А может это я тебя обрюхачу? — О-о-о, а давай! — Алексей хихикнул, болтая их сцепленными руками. — Только я сиськой кормить не буду. Боюсь, что обвиснут. Лаврентий закусил губу, чтобы задавить упорно рвущиеся наружу смешки. — Замолчи, пожалуйста… — Да ты сейчас лопнешь со смеху! — Нет. — Да! — Молчанов бухнулся рядом с ним рядом и вновь прижал к себе. — Не сдерживайся, Царевна-Несмеяна. Я приму тебя даже с морщинами от улыбок. Лавр снова сдался и хихикнул, уткнувшись Алексею в шею. — В ванную меня отведи, шут гороховый.

***

Мыться вместе очень мило. Ужинать вместе очень мило. Валяться на диване вместе очень мило. Смотреть фильм вместе очень мило. Вообще делать всё вместе — очень мило. Хотя формулировка «мило» может показаться не совсем подходящей для деятельности, совершаемой двумя уродливыми, взрослыми мужиками. Ну, Лаврентий ничего лучше не придумал. Он же инженер, а не поэт, чтобы выбирать эпитеты. А потому словом «мило» капитан охарактеризовал все дальнейшие события вечера, произошедшие после того, как Лёша его помыл. И ещё раз трахнул в ванной, но это было не очень мило. Распластавшись на диване головой на коленях Молчанова, Лавр делал вид, что пустым взглядом всматривается в телевизор, но, если честно, до приключений робота-уродца и судьбы человечества ему никакого дела не было. Его волновало лишь то, как приятно, когда Алексей играется с его кудряшками. И это тоже казалось невероятно милым. — Нихера себе у неё сиськи… — восхитился Молчанов формами иностранной актрисы в тонкой маечке, но тут же отвлёкся на телосложение актёра, светившего грудной клеткой в полурасстёгнутой куртке. — Нихера себе у него сиськи… Видимо, он тоже плохо уловил нить сюжета. Лавр слабо усмехнулся, переворачиваясь, чтобы устроиться на его коленях поудобнее. — Тебе нравится? — Я в ахуе, — признался Алексей. — Совсем эти пендосы ошалели, снимают всякую… Блять, он чё, голый? «Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл», — гнусавым голосом перевода обратился обнажённый мужчина к какому-то бородатому старику. Молчанов растерянно сдвинул брови. — А это точно не порево? Уткнувшись ему в живот, Лавр рассмеялся. И только он хотел сказать, что никакой эротики у себя дома не хранит, ввиду наличия в большинстве подобных материалов неинтересных ему в таком плане женщин, как вдруг идиллию нарушил звонок в дверь. Дзынь! Резкий звук заставил мужчин переглянуться. Лавр быстро сел, чуть не ударившись лбом о подборок Алексея, а тот в свою очередь уставился на дверь, будто уже видел стоявших за ней ментов. Но менты не звонят в дверь, а ломятся. Как и служба экстренной психиатрической помощи. — Это Лаура? — наивно понадеялся Молчанов. Звонок повторился. Лаврентий, распахнув глаза, мотнул головой. — К-ключи, — выдавил он, имея в виду, что сестра бы уже открыла сама, если бы ей не открыли с первого раза. Лёша понял. — А кто тогда? Хороший вопрос, просто прекрасный. На уровне подсознания Лаврентий почти сразу догадался, но никак не мог произнести вслух два простых слога. «Он ей позвонил. Урод». Капитан живо представил эту картину: весь красно-бледный от разочарования и гнева отец мечется по квартире, кидает в стену бутылки, заливает портвейном ковры, а потом идёт к телефону, чтобы судорожно набрать номер собственной дачи. На звонок отвечают не сразу, но всё же отвечают, потому что нельзя не ответить, и Павел Харитонович громко кричит в трубку: «Это ты виновата! Вырастила пидораса!», а на том конце провода мама аккуратно прикрывает распахнувшийся рот ладонью, и по её щекам катятся одинокие, хрустальные слёзы. Потом она надевает шляпку. И едет сюда, чтобы спросить: «Швили, это правда?». Тем временем настойчивые звонки в дверь продолжались, а «правда», в лице Алексея, сидела рядом и настороженно смотрела на дверь, не зная, куда себя деть. На подумать Лаврентию времени никто предоставлять не собирался, так что пришлось спешно избавляться от улик. — Иди в с-спальню, — скомандовал он Молчанову, поднимаясь с дивана. — Это мама. — Чего, блять? — Алексей тоже подскочил, попутно чуть не скрючившись от неосторожного движения. — Ты мне спрятаться предлагаешь или чё? Может, еще в шкаф залезть? — Я сказал: иди. В спальню. Он бы очень хотел объяснить, что Лёшу этот разговор никак не касается и это дело только семьи Снежинкиных, но не стал. Потом, всё потом. Под тяжёлым взглядом Лавра Алексей нахмурился. И то ли он сам не особо хотел встревать в очередную семейную драму, то ли подчиняться приказам капитана настолько сильно въелось ему в подкорку, но в любом случае, смерив ещё одним суровым взглядом прихожую, Молчанов удалился в указанную комнату. Хлопнула дверь. Лишнее потрясение для Нелли Вахтанговны устранено. Лаврентию понадобилась ещё минута и несколько звонков, чтобы попытаться собраться с мыслями. Не помогло. Хоть десять минут он будет так стоять посреди комнаты — ничего не изменится. Капитан выдохнул и, более не раздумывая, направился к двери. Былую осторожность растерял, не стал смотреть в глазок. Оно было и не нужно, худшие опасения оправдались без шанса на помилование. Перед открытой дверью на пороге стояла Нелли Вахтанговна — белая, как первый снег, и с широко распахнутыми глазами, уголки глаз которых покраснели. Мама нервно теребила тонкими пальцами сумочку. Чуть повернув голову набок, дрожащим голосом спросила: — Швили, это правда? Тут не требовались пояснения. Лавр сделал шаг назад, пуская её внутрь. На такой же шаг Нелли прошла в квартиру. Периферийным зрением заметила её. Тёмно-синюю олимпийку с двумя полосками. Таких вещей её Лавруша отродясь не носил. Опустила взгляд вниз на обувь. Кроссовки. Дешёвые и пыльные. Меньшего размера, чем у её сына. С виду — обычные вещи. Ну, подумаешь, к мужчине пришёл друг. Но в сочетании с тем, что Нелли Вахтанговна услышала несколько часов назад по телефону и с тем, во что, возможно, не хотела верить всю жизнь, это давало исчерпывающий ответ на главный вопрос. Не поднимая глаз, женщина тяжело сглотнула. — Это… его? Кого «его» — тоже ясно. Твоего «товарища», твоего любовника, твоего союзника во грехе — причины, по которой она вообще сейчас здесь находится. Лаврентий медленно кивнул. Внутри было пусто. — Да. — Апхало гхмерто… — одними губами прошептала она. — Эс арарэлуриа… Лавр распознал в словах матери только упоминание Бога. Захотелось сказать: «Мам, я уже умер однажды. Никакого там Бога нет». Там только пустота и холод. Ни ангелов, ни чертей, ни дьявола, ни Господа. Ничего и никого. Бездна. Но он промолчал. Только протянул руку, чтобы взять под локоть. — Присядем, мам. Нелли Вахтанговна не сопротивлялась. Позволила увести себя на кухню, позволила усадить на табурет, позволила налить воды в стакан, к которому так и не притронулась. Сидела, выпрямив спину, сжимая сумочку на коленях так, словно от этого зависела её жизнь. Лавр опустился напротив. Руки его тряслись, но он даже не пытался этого скрыть и, казалось, снова забыл все слова. Мама медленно, будто старая сова, покрутила головой. Искала последний шанс. Шанс, что ничего не изменилось, что это всё ложь, недоразумение, ошибка. И действительно на кухне ничего не нашла. Стол, стулья, столешницы, вымытая посуда. Только окурков в пепельнице больше, чем обычно. В два раза. И от её Лавруши странно пахнет. Не новым одеколоном. Чужим мужиком. — И давно ты… это? То самое, за что сгоришь в аду. Лавр смотрел на Нелли и совсем не узнавал в ней той гордой орлицы и царственной княжны, которой помнил. Она была лишь напуганной до смерти женщиной. Напуганной Тем, кого нет. — Всегда, — капитан не нервничал. Наоборот, обрёл твердость и уверенность в каждом слове. — Мне никогда не нравились женщины, мама. Ни одной. Нелли Вахтанговна кивнула в пустоту. Больше нельзя было сказать, что Лавруша просто воспитанный мальчик, который не дёргает девочек в школе за косички, приличный юноша, который занят учёбой, а не поиском невесты, солидный мужчина, который не женится из-за важной работы. Будто бы в это хоть кто-то верил. Только дураки. — Это большой грех, Лаврентий… — Я знаю, — он протянул к ней руки через стол. Нелли не отпрянула. — Но я его люблю. Этого человека. Мама подняла глаза. Её ладони в его трясущихся пальцах похолодели. — Это не любовь. Никакой злобы или омерзения. Просто факт. Но Лаврентий такие факты видал в гробу. Кто так решил? Кто сказал? Написали в старой книжке? Нет никакого обоснования. В прошлой жизни он знал другие факты — про цепочки распадов, про образование нуклидов, про элементарные частицы. В этой знал только один — он любит Лёшу. И если это не любовь, то что она тогда вообще? — Я думал о нём перед тем, как застрелиться. Нелли Вахтанговна дёрнулась, будто от пощёчины. Сумочка соскользнула с колен, глухо стукнув об пол, но она даже не заметила. Её пальцы в руках Лавра задрожали мелкой, противной дрожью, которую она тут же подавила, стиснув его костяшки. — Не надо, — без намёка на слабость произнесла она. Не нужно было напоминать о самом страшном кошмаре. — Это похоть, Лаврентий. Блуд. И тут Лавр сдался. Слишком… Если бы ему дали хотя бы выспаться, переварить и оклематься, он бы, может быть, ещё попытался побороться. Но не здесь и не сейчас. Возможно, никогда. — Уходи, мам, — тихо сказал капитан, прикрывая потяжелевшие веки. — Пожалуйста, оставь нас. — Вас, — без вопроса повторила Нелли. — Нас, — подтвердил он. Она встала. Тонкие пальцы выскользнули из холодных рук, под тёплым светом люстры выросла длинная, изящная тень. Мама так же была пуста, как и он. Только сил у неё нашлось чуть больше. — Я люблю тебя, — произнесла Нелли Вахтанговна, подбирая сумочку. — Но ты болен, Лавруша. — Хорошо. — Я буду молиться за тебя. — Как скажешь. И мама ушла. Тихо, без хлопков дверью, даже не взглянув в сторону спальни. Шлейф её духов растворился в перманентном, ядовитом смоге табака, впитавшегося в каждый сантиметр этой квартиры. Лаврентий остался на кухне один. Ненадолго. Силуэт Алексея вырос в дверном проёме скалой, правда, сгорбленной и чуть побитой. Ничего не говоря, Молчанов прошелся по кухне, сел за стол. Лавр слышал, как чиркнула зажигалка. В нос проник дым. — Моя бы тоже что-то такое сказала, — признался Алексей, глубже затягиваясь, — Ты как? Капитан не открыл глаза. Ему было очень нужно поспать. — Н-нормально. Но «нормально» определённо не значило «хорошо».