Опала

Подошва тяжёлых, казённых сапог тонет в тягучем песке. Тёмно-серая форма вымокла насквозь — то ли в поту, то ли в крови — и омерзительно налипает на всю спину. Глаза хочется закрыть, чтобы солнце их нахрен не выжгло. Но Алексей всё равно поднимает голову и глядит на алое марево, не защищая лицо даже ладонью. Это ад на земле? Или земля в аду? Два зелёных глаза смотрят на небо в крови и мутная, болотная тина в них расползается. Молчанов всё видит ясно. Так ясно, как не видел никогда. Но всё равно вскоре опускает веки. Смотреть на солнце невыносимо больно. Бесноватые песчинки вгрызаются в белки. Он идёт по бескрайней пустыне дальше, то и дело проваливаясь, спотыкаясь. Не знает зачем, не знает куда. Просто идёт, а песок хрустит под ногами, будто снег. Откуда ж тут снег? Вдруг раз — кто-то хватает его за плечо и дышит в затылок холодом. Таким, которого на земле не бывает, даже на самом её краю в ледниках. Лёха резко оборачивается. И замирает каменным истуканом. Горячие слёзы сами ползут из глаз по чистой щеке. — Вы… — Что ты тут делаешь, братка? — Марат вскидывает бровь и снова встряхивает его, как тряпичную куклу. — Шёл бы ты отсюда… — ревёт Рафик, поправляя на шее автомат. Молчанов щурится. Их силуэты дрожат, будто миражи. Оба какие-то… странные. Слишком свеженькие для солдат, холёные. Помыться где нашли, что ли? — Вас ищу, — совсем просто отвечает он, смахивая ненужные слёзы. — Давно не виделись. Вы куда-то пропали. Рафик тяжело вздыхает. Он всегда так делает, когда Лёха говорит какие-то глупости, но потом украдкой смеётся. Потому что дурак. Будто бы ихний Бог накажет его за улыбку. Но в этот раз Рафик не отворачивается, чтобы спустить смешок в ладонь. А вот Маратка улыбается. Едко, хитренько. Словно старшина опять над кем-то обидно, но без искренней злобы пошутил. — А ты скучаешь, брат? — Конечно! — вскрикивает Алексей, не раздумывая. Почему-то хочется их обнять. Но нормальные мужики просто так не обнимаются. — Мне без вас совсем худо, ребята… — Да неужели? — губы Ахмадулина вновь кривятся в его фирменной ухмылочке. — Нормально ж тебе. — И нам, — хрипло заявляет Рафик и тянется, чтобы хлопнуть старшину по плечу. — Нам нормально здесь, брат. Тут тихо. Тихо? Алексей прислушивается. И правда — тишина, только ветер гонит песок по равнине. Пусто, но не стреляют. — Правда нормально вам? — спрашивает он с надеждой. Товарищи переглядываются, о чём-то молча совещаясь. Затем коротко кивают почти в унисон. — Правда, — Марат разворачивает его к солнцу, встающему с востока. — Не ходи за нами, старшина. — Потом… встретимся, — шепчет Рафик напоследок. Их голоса тонут в начинающейся буре. Алексей вновь поднимает к солнцу глаза. — А скоро? Нет ответа. Небо молчит, но окрашивается серым вместо красного. Голубым Лёша не может его даже представить.

***

Утро квартира на Белой Набережной встретила негромким щелчком крышечки открывающейся стеклянной бутылки пива. Хлестать прямо после пробуждения? Алексей умел и активно практиковал. Не самогон и не водка, пусть на том спасибо скажут. Он же обещал бросить. Вот. Как умеет, но старается. Двадцать пять минут назад Молчанов проснулся весь мокрый — потный и в слезах, что испускала его единственная живая глазница. Рядом сопел Лавр, уткнувшись ему в плечо. Одеяло, как всегда, с себя скинул, выпятил зад в обтягивающих пидорских трусах. Боксёры или что-то там, неважно. Алексей на него даже не посмотрел. Просто пялился в потолок. Долго пялился, пока поссать не приспичило. Пошёл, поссал. Потом за пивом. Когда он пришёл из магазина, в ванной уже шумела вода. Пока Лаврентий Палыч не набреется и не намоется — день в этой квартире не начнётся. Не видя причины его беспокоить, Алексей засел на кухне. Там посидел, покурил, посмотрел в стенку. Осушил одну бытулку столичного хмеля (что по факту не годилось в подметки браге деда Макара), открыл вторую, под это дело состряпал им нехитрый завтрак. Потом капитан зашёл в своем синем халате на кухню и ничего, кроме короткого «спасибо» за еду не сказал. Будто бы так и надо. Ладно. Молчанов не нашёл в себе сил буркнуть в ответ даже сухое «пожалуйста». Он суетливо побегал взглядом по закрытым кухонным шкафам. Искал что покрепче — пиво это годилось только для того, чтобы слить в унитаз. Но Лаврентий Палыч никакого алкоголя у себя дома не хранил. Вообще. Ни капли в рот, только сантиметры в жопу. Затрясло. Противная, мелкая дрожь побежала по телу ни с того ни с сего. Лёха попытался взять себя в руки, сжал кулаки до скрипа костяшек. «Добросался, блять». Совершив над собой великое усилие и выдернув из пропитого мозга остатки несгибаемой силы воли, Молчанов попытался успокоиться. Нельзя, надо держаться. Забухает — Лавр вышвырнет, а Лаура Павловна пристрелит, как бездомную собаку. Чтобы отвлечься, он обратил внимание на капитана, сидящего напротив за газетой, как старый дед. — Чё пишут? Лаврентий Павлович задумчиво промычал, не показывая горбатого носа из-за бумажки. — Послабления в сфере частной собственности, — с неопределённой интонацией пробурчал он. — Разрешены товарищеские кооперативы… — Чё? — Алексей потянулся к пачке сигарет на столе. В квартире капитана Снежинкина курить не воспрещалось. — Спекулянтов, типа, в законе объявили? — Типа. — Нахуя? — в обгоревших пальцах чиркнула зажигалка. — Поняли, что всех не пересажают? — Скорее всего, — вздохнул Лаврентий. И замолчал. Ещё одно его утреннее правило: пока не попьёт свой переслащенный кофе — не разговорится как следует. А кофе Лавр пил медленно, смакуя и перекуривая. Молчанов сейчас такого бы ни за что не вытерпел. Алексей снова забегал глазами… глазом, конечно, глазом. В общем, покрутил головой вокруг и ляпнул, просто чтобы ляпнуть: — У тебя бабские обои в хате. Секунда тишины. Вторая, третья. И вот, когда Лёша уже был готов покуситься на святое — на сахарницу в виде слоника, — Лаврентий медленно опустил газету и уставился на него, в недоумении хлопая глазами. — Что? — Бабские обои, говорю, — сигарета в зубах Молчанова нервно дёрнулась. — Розовые, блять. Серьёзно? У тебя что, Лаура тут ремонт делала? — Они бежевые, — парировал капитан, хоть и откровенно лукавил. — И я их выбрал сам. — Какой нормальный мужик поклеит у себя розовые обои? — Они не розовые. — Лавр, я слепой только на один глаз, — для наглядности Молчанов указал пальцем на свою мёртвую стекляшку. — И я вижу, что они розовые. — Нет. — Да. Вот и поговорили. Беседа зашла в тупик, потому что Лаврентий Павлович более не собирался отстаивать честь своих «бежевых» обоев, а вместо этого повнимательнее пригляделся к Алексею сквозь облако едкого дыма. — Что с тобой? — капитан чуть склонил голову набок. — Ничего. — Тебе всегда б-было плевать на мои обои, — он окончательно отложил газету в сторону. — И на н-новости. Что с-случилось? — Майка в жопу засучилась. Огрызнувшись, Молчанов со всей дури воткнул недокуренную сигарету в стеклянное дно пепельницы. Всё ещё трясло, кровь в висках ритмично постукивала. Раз. Раз. Раз. Алексей вздохнул. Воздух в квартире с идеальной вентиляцией показался ему спёртым. — Они тебе снятся? Лавр понял сразу. Всегда понимал. — Нет, — он качнул головой и отвёл взгляд в сторону, будто бы чего-то стыдился. — М-мне из-за таблеток ничего не снится. — Совсем? — Совсем. Уснул, чернота, проснулся. Потом голова раскалывается. Алексей кивнул и потянулся закурить ещё одну сигарету. Хрен знает какую за утро. Такие вещи не считал, но точно знал, что ни одну не докуривал. — А мне снятся. Разная херня, знаешь? — Например? — Да всякое. То горят, то орут, то руки ко мне тянут. Последнее время гонят взашей. Говорить об этом Лёша мог только с Лавром. Знал, что не шугнётся, не начнёт строить кислые морды. Капитан бы… Нет, конечно, он ничего не мог сделать. Да и не нужно. Просто посидеть рядом было достаточно. Но, к его сожалению, Лаврентий Павлович сидеть на месте привычки не имел, даже когда просили. Кивнув и обработав информацию, он, тоном, словно бы уже всё решилось, заявил: — Запишу тебя к психиатру. Алексей аж дёрнулся, едва не подпрыгнув на стуле. — Это ещё зачем?! — Т-таблетки выпишут, — Лавр сцепил пальцы перед собой, пристально вглядываясь в его пустой глаз. — Транквили… Успокоительные. Хочешь? Молчанов сжал губы, раздумывая. Он не собирался заявлять, что не псих — было бы откровенно глупо спорить с правдой. К мозгоправу сходить, значит… Это допросы, ковыряться в башке его какой-то до хрена умный дядька будет. Пить нельзя. Стоять, не дай Бог, перестанет. Нет уж. Без хотя бы одного работающего хуя они точно расклеятся. — Да сам как-нибудь, — Алексей махнул рукой, отгоняя предложение. — Я ж на людей не кидаюсь и по ночам не ору. Лавр выгнул бровь. — Орёшь. И на людей ты кидаешься. — Ой, блять! — Молчанов всплеснул руками. — Ты видел, что ли? Слышал? — Это факт, — отрезал капитан. — П-подтвержденный всеми. — Кем?! — он прекрасно знал кем. — Я тебя бил? Мать? Федю? Но Лаврентий оставался непреклонен. Они оба знали правду. То, что Алексей пока не бросался на свою семью — не более, чем счастливая случайность. — Лёша, т-ты знаешь, о чём я говорю. Молчанов резко подскочил и рявкнул: — Да заткнись нахуй! Он не выдержал. Ни его спокойного тона, ни его идиотских заиков, ни его пальцев, сложенных в позе следователя. В один миг Лавр показался ему обвинителем и карателем, желающим упечь Лёху куда-то в учреждение для душевнобольных. — Ты чё, сука, самый умный?! — костяшками пальцев Алексей упёрся в стол, склоняясь над капитаном. — Или, блять, глухой? Сказал нет, значит, нет. Хули ты мне мозги ебёшь? Контроль улетучился с небывалой скоростью, шум в висках надавил на череп сильнее. Но Лавр молчал, будто бы и не замечал перед собой никакой угрозы. Просто смотрел. И в его взгляде Алексей читал: «Видишь же, что я прав.» А он был не прав. Прав, но нет. Не прав, но прав, да какая вообще, нахуй, разница? Захотелось съездить по этой скуластой, обнаглевшей трупьей морде. Хорошо так. Чтоб пасть свою больше не разевал. — Хочешь м-меня ударить? — Лаврентий заикался, но мимика его никак не выдавала. Алексей стиснул зубы. «Да, блять. И на этот раз, чтобы тебе было не приятно». Как хорошо, что Лавр — не баба. Потому что только их Молчанов никогда не бил. Дзынь! Противный, резкий звук телефонного звонка бесцеремонно нарушил удушливую тишину, висящую между ними. Лёша моргнул. И снова. Дзынь! Кто-то с остервенением названивал Лавру. И еще раз. Дзынь! Молчанов помотал головой. С глаз спала ярко-красная, будоражащая кровь пелена. Только сейчас он во всю силу ощутил, как от резвого подскока у него на самом деле болит спина, и медленно опустился обратно на стул, тяжело дыша. Капитан, наоборот, поднялся и, не сказав ни слова, пошёл в гостиную, чтобы ответить на звонок. Алексей проследил, как взметнулись края его халата. «И что это было, ёб твою мать?» Банальный вопрос, такой же ответ, но озвучивать его даже себе пока не решился. Подхватив пачку сигарет со стола, Молчанов вылетел с кухни вон, хлопнув балконной дверью. На воздух. Ещё разок перекурить. Зажигалка чиркнула. Алексей с новой сигаретой в зубах высунул башку в окно, надеясь остудиться. Ветер потрепал его по спутанным волосам, дым скрыл пылающие в огне неопределённого чувства щёки. Шокирующее зрелище для фасада элитного дома с орлами на барельефе. Всё ему было понятно — не дурак. В только что произошедшем не пахло никакой ролевой игрой, провокацией, шуткой, да даже дракой на равных. Лаврентий Палыч уже не тот, не псих с пистолетом. И Лёха теперь не такой. Просто безумная пьянь, у которой опустились руки. В смысле буквальном и переносном. Молчанов свесил горелые лапы вниз, туда же безвольно из его рта вылетел окурок назло соседям. Злющий кот на груди начал царапаться, впиваясь когтями под кожу до самой души. Мерзотно, страшно. Особенно от самого себя. И от осознания, что его мозг тоже навсегда сломан. Алексей посмотрел на свои уродливые пальцы, где давно выцветшие чернила остались лишь следами синих вкраплений на грубой коже. «У бати с мамкой так же всё начиналось?» Ну пиздец. Нет, совсем уж пиздец, пиздецовее некуда. Молчанов снова сжал кулаки. Облезлые руки зависли над городом. «Меня не должно здесь быть». Никогда. С самого начала. С тех самых дней на другом конце земного шара, когда он позволил этой мысли поселиться в своей голове, на секунду представив, как Лавр будет ходить перед ним по квартире в халате. То был яд. Медленный и проникающий глубоко под кожу, дающий надежду на мечту. Мечта исполнилась. Только Лёша не учел, что помимо внешних обстоятельств, не позволяющих им быть вместе, существует ещё один фактор. Он сам. Сумасшедший алкаш, похоронивший себя на войне. И л… Ладно уж, блять. Любовь его нихера не оживила. Сам не понял, сколько он так простоял. Может, минуту, может, две, может, час. Но в любом случае спустя недолгую вечность балконная дверь снова хлопнула. Лавр вошел тихо и остался стоять у него за спиной. — У меня з-здесь есть п-пистолет, — сказал капитан настолько спокойно, насколько это было возможно при его речи. — В квартире. Алексей кивнул бездонной пропасти под многоэтажкой. — И чё? — Я бы п-прострелил тебе колени, — Лавр шагнул ближе. — Не переживай. Успокоил, так успокоил. Его холодные ладони аккуратно легли на плечи, пригладили. Словно это Лаврентий что-то натворил и теперь извинялся, а не наоборот. Алексей дёрнулся, хотел скинуть с себя эти костлявые руки, но сделал только хуже. Во-первых, Лавр не отцепился. Во-вторых, опять заболела спина. — Прости… — выдавил Молчанов одно-единственное слово. — Бывает, — ответил капитан. — Я же т-тебя тогда первый ударил. — Не сравнивай жопу с пальцем. Я напрашивался. — Это неважно. — Да нихуя, — Алексей повернул голову назад и вздёрнул нос, чтобы заглянуть в глаза Лавра. — Чё, получается, нам теперь по очереди можно друг друга пиздить, если один раз что-то путное вышло? Трясущиеся ручонки поползли дальше по телу и сомкнулись на груди, прижимая Лёшу спиной к Лаврентию. Капитан прикрыл глаза, уткнулся носом ему в волосы, вдохнул. Молчанов больше не пытался сопротивляться. Начал понимать — не пустит. — Лёш, — Лавр очухался после минуты вязкой тишины. — Я хотел сказать, что небеззащитный. Не думай об этом. Можно ли меня бить или нет. И не думай о том, чтобы уйти. Уйти не сейчас. Уйти вообще. Из жизни, из этой квартиры, из объятий Лаврентия. Алексея это не напугало. Он продолжал смотреть в серое небо над Верной и старался не думать о странных заскоках. Ни о своих, ни о его. — А о чём мне думать? Даже это пусть диктует Лавр, раз действительно такой умный. Теперь Молчанов был готов его послушать, потому что сам ни к чему не пришел. — О том, как нам дальше жить, — сказал капитан. Лёша не хотел. Ни жить, ни думать. — Просто хочу быть с тобой. Сказал — и сразу пусто. Гора с плеч, камень с души и пятое-десятое. Кажется, ничего подобного он прежде Лавру не говорил. Тот кивнул. И обнял его сильнее, но не до боли. — Я тоже. Алексей никогда в этом не сомневался. Они стояли так ещё какое-то время. Обжиматься на балконе рискованно, но как-то было не до того. Тем более все уже всё знали. Верна словно отвернулась от них, то ли стыдливо прикрывая глаза, то ли фыркая с безразличием. Лавр и Лёша отвечали ей тем же. Поверили, что самое худшее уже позади. Возможно, так оно и было. А, возможно, и нет. — Нам нужно уехать из города, — вопреки мыслям Молчанова о спокойствии пробормотал Лаврентий. Но Алексей не удивился. Да хоть на край света и за тридевять земель. Уже всё равно. — Прячемся от твоего оскотинившегося папаши? Шлепок. Капитан легонько хлопнул его чуть ниже поясницы. — Не говори так про отца, — хотя сам он мысленно подбирал эпитеты и похлеще. — Не прячемся. Просто так нужно. — Лаура сказала? — Да. Позвонила, — Лаврентий устроил подбородок на его плече, чуть согнувшись. — Тут скоро что-то будет. — Где? — Везде. Капитан объяснился кратко и по делу, но яснее от этого не стало. Готовит, мол, что-то верхушка, всё это не просто так. Вся Крепость мечется от Челобитной до Оружейной Башни. Переделка какая-то… Перемены… — Да похер, — фыркнул Алексей, выслушав сводку. — Поехали обратно в деревню. — Может, на море? Молчанов обернулся. По какой-то причине поверил не сразу. — На югá меня хочешь свозить? — Да, — Лаврентий ответил абсолютно серьёзно. Слишком нормально. — У меня там дача. С пальмами и абрикосами. Надо с-съездить, пока не отобрали. — Шутишь, что ли? По его тонким губам растеклась привычная, инсультная улыбка. — Пытаюсь. Алексей сделал вид, что ему смешно, и снова отвернулся к окнам, затылком прислоняясь к выступающей под тканью халата ключице. Приглашение звучало неплохо. Лавр, море, абрикосы. И никакой хуеты. Только они вдвоем с пистолетом. — А твои врачи? — спросил Лёша, покачиваясь в объятиях. — Накрылись медным тазом? Капитан ему на ухо что-то по-телячьи промычал. — Договорюсь там. Без чьей-то помощи. Я пока стабилен. «А я — нет». Эту невысказанную мысль Лаврентий прочитал сам. Будто ласковый хозяин, потрепал Алексея по волосам, как больную, но верную собаку. — Необязательно сразу идти к психиатру. Начнём с нарколога. Хочешь? Нет, не хотел. Сейчас, в данную секунду — совсем нет. Но к протянутым рукам Молчанов всегда относился двойственно — не спешил за них хвататься, но уж точно не кусал. — Давай попробуем, — пожал он плечами. — Хули ещё делать? Потому что в одиночку он сгниёт.

***

Южные широты товарищ Молчанов в своей жизни уже посещал, но так уж сложилось, что далеко не в роли отдыхающего. По берегу Нагарского моря он ходил вовсе не в плавках и тапках, а в окровавленной форме и тяжёлых сапогах. Времена те давно прошли, да и слава Богу. Только плавками Алексей так и не обзавёлся. С Лаврентием Палычем они договорились начать с малого. Пройтись, чтоб переварить случившееся, зайти в ГУМ закупиться и по пути глянуть на Крепостную Площадь, которую Лёша со всем этим бардаком у них в жизни не успел посмотреть. Оделись, вышли. От дома Лавра до самого сердца страны прогулочным шагом можно было дойти за десять минут. Вообще, Крепостной Площади существует две версии. Первая — та, которую на открытках рисуют. Она там такая красненькая, красивая и маленькая. Такую Лёха видел, ничего удивительного. Картинка и картинка. Но та, что стоит в центре Верны в реальности… Сразу бросалось в глаза, что она очень большая. Два села поместится, и ещё на пару хозяйств останется. Смешавшись с толпой туристов, они миновали главные ворота. Молчанов тут же начал вертеть головой, осматриваясь. Высокие башни, иностранцы, огромные часы. И никто на них не смотрел — на двух инвалидов всем было пофигу. То ли терялись хорошо, то ли много тут таких же из Карастана ходило. Лёха ткнул пальцем в сторону случайного купола. — Ты тут работал?! Лавр повернулся в указанном направлении и качнул головой. — Нет. Тут ЗдравКом сидит, — он кивнул в сторону другой башни рядом с главной. — Там. — Хера себе… Молчанов переглянулся со строением из красного камня. Окна высоко — глазами не достать, а те, что видно, плотно зашторены. У подножья никого нет, дверь закрыта. Только вывеска буквами пугает:

«Государственный Комитет Обороны»

— У заднего входа парковка есть. Маленькая, — вдруг сказал капитан, поморщившись от воспоминаний. — Один козёл постоянно занимал моё место. Лёха прыснул в кулак. — Бедняжка моя. Надеюсь, вы с ним стрелялись за место в теньке? Лавр поджал губы от нескрываемой досады. — Хотелось бы. Около бывшего места работы товарища Снежинкина они не задерживались, опасаясь то ли мести за парковку, то ли чего ещё. Пошли дальше, топча площадь подошвами лакированных туфель и кроссовок не первой свежести. — Красиво? — спросил Лавр через несколько метров. — Хуй знает, — пожал плечами Алексей. — Я бы сказал… масштабно. — Масштабно, да… По пути капитан снова повторил, что тут есть помимо крашенного камня. Храм, который без выполнения своей непосредственной функции, не представлял для Алексея никакого интереса, могила Неизвестного Солдата, которую они решили не посещать, в виду того, что были известны им слишком многие, какой-то огромный магазин, башня-музей без названия… Под почти экскурсоводское бормотание Лавра они добрели до странного квадратного домика с чёрной крышей. На нём Алексей с трудом опознал огромные буквы:

«Г Р О Б Н И Ц А»

Молчанов остановился и почесал репу, с недоумением глядя на длинную очередь. — И чё, он там правда лежит? Али дурачки на чучело смотрят? — Спорный вопрос… — задумчиво пробормотал Лаврентий, выбирая слова, чтобы объяснить попроще. — Его забальзамировали и вытащили органы, чтобы не сгнил. Так что в какой-то степени он настоящий, а в какой-то действительно кукла. «Дурачки» в очереди у входа неспешно сдвинулись, а с другой стороны вышла древняя старуха, крестясь. Алексей сдвинул брови, ничего не понимая. — А чё не хороните-то? Надеетесь, что как Спаситель воскреснет? Лавр хмыкнул. — Не знаю. Никогда не спрашивал. — А ты знал, кого можно спросить? Капитан повернул голову в сторону Главной Башни, поняв намёк. — Приятельствовал с его сыном, когда тот был жив. Но я об этом как-то не задумывался, — он вопросительно глянул на Алексея. — А ты считаешь, что надо похоронить? Молчанов в очередной раз за этот день пожал плечами и развёл обожжёнными руками. — Ну, как велит обычай. Умер — закопали. А так без креста лежит не отпетый — мучается, наверное. А на него ещё и глазеют. Не по-людски как-то. Даже зэков хоронят ведь. Лавр постучал пальцами по подбородку. Простая мысль его нагрузила. — Действительно. Даже зэков хоронят. На этой ноте они отошли от Гробницы, понимая, что в таком месте столь безрассудно чесать языками не стоит. Лаврентий притих, погрузившись в размышления, а Алексей продолжал глазеть. Ну, дураки они тут, правда ж. Храм стоит, будто чего-то ждёт; первый Вождь лежит, словно когда-то воскреснет. А на все это со своей самой высокой башенки смотрит товарищ Главсек, который каждый год поздравления по радио бормочет. Красивое место. Но странное. Всё в нем как-то не так и не эдак. — Пошли в магазин, что ли, — Лёша потёр вдруг занывшую спину. — Устал я бродить. И кепку ты мне обещал. Без неё отсюдова не уйду. Лавр вздрогнул, выпадая из своих запутанных мыслей. — Д-да, пошли… — он огляделся, вспоминая дорогу. — В ГУМ туда. — Дорого там? — Очень. Ответив на автоматизме, Лавр уже направился к выходу с площади. Лёша поспешил за ним, думая, что ему ещё кеды новые не повредят. И майки с трусами, а то капитанское белье ему где-то велико, а где-то мало. Раскошеливается пусть цаца, раз привёз. От него не убудет, а Молчанову приятно. На Гробницу неупокоенного Вождя, уходя, никто из них не обернулся.

***

Вечер опустился на Белую Набережную ожидаемо и тихо. После шести часов пришла Лаура со своим мужем — вот он оказался точно таким, как Алексей и представлял. У кого в этой паре яйца было видно сразу. Явно не у мужичка в очечках и синем галстучке. Посидели, чай попили. Лаура Павловна продолжала убийственно стрелять в Молчанова глазками, но прямую угрозу расправой больше не озвучивала. Вероятно, потому что не привыкла повторять два раза. Другой причины не нашлось. После семейного ужина гостей выпроводили. Лаврентий Павлович загадочно пошатался по квартире, покурил десять раз и пошёл в спальню перебирать вещички. Алексею поручил найти чемодан, потому что сам забыл, куда дел. Молчанов уже хотел начать играть в сыщика, но в зале его своим видом остановил телефон. Не звонком. Какой-то приглашающей к диалогу тишиной. Переглядываясь с чудом техники, Лёша нахмурился. «Мамка ждёт. Надо Феде сказать, что не приеду». Казалось бы, простое дело: сообщить родне о своих перемещениях, чтоб не искали. Тем более, Федя вроде даже всё понял, вилять хвостом с ним не надо. И всё равно трубка показалась Алексею невыносимо тяжелой. Но он её поднял. Затрещал круг цифр. Гудки. — Алло? — на том конце провода Молчанова встретил тонкий, женский голос. — Катерина, привет, — обманчиво беззаботно для самого себя поздоровался он. — Феде трубочку передай. Это Лёша. Невестка суетливо поприветствовалась, и через минутку-другую в трубке послышался брат. — Привет, — снова Алексей неосознанно удивился нормальности, с которой с ним сегодня все разговаривали. — Что-то случилось? — Привет, нет. Просто… я уезжаю. На море. Передай матери, что я пока не приеду домой. Федя помолчал, подумал. Даже не видя его лица, Лёша мог вообразить, как сдвигаются его брови. Или поднимаются. Ладно, до конца всё-таки представить не мог. — Э-э-э… Ладно. Ты едешь с Лаврен… с Лавром, да? — Да. — Понял, — Федя сделал вид, что этого не слышал. — Надолго? — Не знаю. Как получится, — Алексей тоже притворился, что ничего такого не сказал. — У вас всё хорошо? Небольшая пауза, заставляющая напрячься. Как перед выстрелом или перед взрывом. Но ничего не сдетонировало. — Катя беременна. Второй месяц. — Поздравляю, — по сухим, обожжённым губам Лёши поползла лёгкая улыбка. — Ты рад, папаша? — Очень, — ответную улыбку на его лице уже можно было ярко представить. — Это всё очень неожиданно, но мы справимся. — Куда ж денетесь, — будто заболтавшаяся барышня, Алексей намотал на один из своих горелых пальцев-обрубков телефонный шнур. — Ты, эт самое… Мамке скажи, снимите денег с моей книжки, сколько надо. Там нормально ещё осталось. — Лёш. — Нос не вороти. Подарок мой. Не тебе, а племяннику. В моё время эти коляски и так дохрена стоили, сколько сейчас — страшно представить. Федя выдохнул. Может, что-то понял. Но в любом случае сказал: — Спасибо. Они поговорили ещё немного. О глупом, но важном. О бабах, которые с пузом звереют; о том, что цены сейчас вообще пиздец; и об Александре Аристарховне, которая после таких новостей лопнет от счастья. Затем гудки. Алексей медленно опустил трубку на рычаг и ещё несколько секунд простоял неподвижно, глядя на телефон. Пальцы всё ещё крутили шнур. Он поймал себя на том, что улыбается — дурацкой, неловкой улыбкой, от которой шрамы на щеке собираются гармошкой. Вдруг в спальне что-то грохнулось, и посыпались приглушенные, шипящие маты. Лавр нашёл злополучный чемодан первым. И уронил его на себя. Потому что придурок. А Лёше ничего не оставалось, кроме как идти помогать. Попутно делясь новостями, конечно же.