Опала

Я живу в раю, и тут повсюду война. Каждый ангел — убеждённый солдат. Гусеницы вязнут, намотав на себя Два обугленных белых крыла.

Хаски — «Ангел учится летать»

***

Летние дожди обычно тёплые. Если осенью природа плачет, то в тёплое время года она… хнычет? Потеет? Без разницы. Лавр, несмотря на свой мрачный образ, дождь не любил. После него на улице грязно, туфли пачкаются и машину надо мыть. Хоть и пахнет мокрый асфальт приятно. По крыше чёрной «Ласточки» покрапывал мелкий, грибной дождь, пока машина неспеша кралась по улицам. Ледяные глаза Лауры, сидевшей за рулём, бегали по дороге, тщательно сканируя любые возможные опасности от участников движения. Женщины водят аккуратнее — не стереотип, а статистика. Лавр опустил вдруг показавшуюся тяжёлой голову вниз. Рассмотрел носки своих пока ещё чистых туфель. Скоро их перепачкает мокрая земля. — А где твой… этот? — голос Лауры был чрезвычайно тих для этой всегда крикливой женщины. — Дома, — хрипло, борясь с тяжестью в горле, ответил Лавр. — Ему н-не н-надо это видеть. Возможен р-рецидив. Сестра понимающе кивнула, сворачивая на дорогу поуже. Короткий путь к кладбищу. — Ладно. Всё началось этим утром, когда Лаврентий, видимо, приняв недостаточную дозу медикаментов, проснулся слишком рано. Не было и семи утра, солнце едва встало, а он уже вскочил. Лёша беззаботно храпел рядом — выпил пива вчера вечером. Немного, совсем чуть-чуть. Логично, что синдром отмены никто не отменял. Только Лавр вышел из спальни с забытой им целью — то ли поесть, то ли по нужде, — как в большой комнате зазвонил телефон. Звонки в такое время никогда не сулили ничего хорошего, но их и нельзя было игнорировать. Трясущейся рукой капитан поднял трубку. — Алло? На проводе был некто, представившийся товарищем Твардовским. Антоном Геннадьевичем. Голос взрослого мужчины неумело скрывал дрожь и опустошение. Убедившись, что говорит с Лаврентием Павловичем, он начал сбивчиво что-то лепетать про Ирочку, которая против, но… — Роме вчера было девять дней. Если хотите… попрощайтесь. Я знаю, вы звонили. Лавр чуть не выронил трубку из костлявых пальцев, пока Антон Геннадьевич сообщал ему подробности. Ромашка покончил с собой, наглотавшись таблеток. Умер тихо и во сне. Похоронен на элитном кладбище. Дальше утро для капитана прошло в тумане и на автоматизме. Он позвонил Лауре, попросил её приехать, разбудил Алексея. Молчанову сказал какую-то глупость, а тот спросонья лишь простонал что-то вроде: «Езжай куда хочешь, только отстань», и дальше завалился спать. То, что Лёше не надо знать о том, что случилось, Лаврентий рассчитал мгновенно. Уйдёт вслед за Ромашкой, даже не подумает. А его ведь только начало хоть немного отпускать… По пути они с Лаурой заехали в похоронное бюро, купили всё необходимое и направились на Копотническое кладбище. Некрополь с не совсем подходящим названием служил последним пристанищем для многих деятелей культуры, исторических личностей, партийной элиты и теперь юного рядового Твардовского. Чёрная «Ласточка» остановилась у высоких, кованых ворот. Лавр вышел из машины первым, заметив, что ноги его едва слушаются. Следом хлопнула дверью сестра и, потонув каблуками в луже, просеменила к багажнику. Оттуда близнецы достали цветы: Лавр — венок, а Лаура — два роскошных букета роз с четным количеством. — Я пойду к Настеньке и Зое, — пояснила она, поправляя цветы. Лаврентий прищурился, пытаясь припомнить, где слышал эти имена. Наверняка слышал. Но некоторые фрагменты его памяти утеряны безвозвратно. — Твои сослуживицы, да? — Да, — сестра меланхолично кивнула, поворачиваясь к воротам. — Наша пулеметчица и санитарка. К сёстрам по оружию из своего батальона, сложившим головы на Великой Войне более пятнадцати лет назад, Лаура приезжала редко, но всегда с подарками. Лавр знал, что они её тоже мучают, но сестра никогда об этом не говорила. Спросив о том, справится ли он сам и получив молчаливый кивок, майор Снежинкина побрела по одной из дорожек с букетами в руках. До ушей Лаврентия сквозь дождь донесся её тихий шёпот: — Вспомнить бы, где вы, девочки… Он проводил Лауру взглядом, пока длинный силуэт сестры не исчез за гранитными плитами и мраморными памятниками. «Зонтик не взяла… И я тоже». Не взяли и не взяли. Неважно. Сжав в дрожащих руках похоронный венок, Лаврентий направился в противоположнную от Лауры сторону — к свежим могилам. В спину ему смотрели ангелы, роскошные монументы в виде покойников, их лица с надгробных плит. Дождь похлопывал по плечам. Думать о чём-то, кроме как направления, куда идти, которое дал ему Антон Геннадьевич, Лаврентию было трудно. Могила Ромашки нашлась просто, но не потому что недавняя. Над высоким крестом с ещё не осевшим холмиком земли, заваленным цветами и венками, реял красный флаг с мечом и косой — государственными символами Унии. Лаврентий Павлович поднял голову к знамени. Ромашку похоронили как солдата, а не как самоубийцу. Похлопотала мать — это ясно. Флаг на могиле гордо заявлял: «Здесь лежит не безногий мальчишка, а павший воин!». Лавр тяжело сглотнул, чуть не выронив венок от тремора. Голову опустил. Столкнулся глазами с надписью на кресте:

«Твардовский Роман Антонович

ХХ62-ХХ84

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ»

Капитан медленно опустился на корточки рядом с холмиком, положил венок к другим. От родителей, от друзей, от родственников. Один повторял его — от сослуживцев. Преображенского Ф. М. и Червякова К. С. Они знали, возможно, были на похоронах. Лавр закрыл лицо холодными, бледными руками. — Прости… Слёзы потекли по острому лицу промозглой ржавчиной. Кто прав, кто виноват? Лавру казалось, что виноваты все. Виноват он сам со своими гениальными планами, виноват Алексей, раскрывший перед ними дверь того склада, виновата мать, выкинувшая вещи Ромы за порог, виновата страна, посылающая парней умирать тысячами, и виноват сам Ромашка. Малолетний дурак, который должен был еще жить и жить. Но размышления Лаврентия Павловича не имели никакого смысла. Рома уже лежал здесь, совсем маленький, без полтела и в нарядном кителе. Лицо с веснушками скоро сгниет и слезет, оставив черепу только копну рыжих волос. Даже оттопыренные уши сожрут черви, подавившись хрящиками. Ногти впились во влажную кожу и царапнули веки. Капитан открыл глаза, заставляя себя смотреть на крест. Это была война. На войне очень часто умирают и становятся инвалидами — таков её механизм. Всех она перемелет и сделает фаршем. Но в своей голове Лавр отчаянно искал момент, в который он бы мог поступить иначе. Не нашёл. Всё это глупость и пустое. Кому какая разница? Нет мальчика, нет сына, нет солдата. Только кости, обернутые формой. Перед холмиком Лавр сидел долго. Мокрая рубашка прилипла к телу, колени загудели от неудобного положения. А он всё сидел и сидел, копая глазами рыхлую землю. Наконец, стало невыносимо. Капитан, скрипя костями и разваливаясь, поднялся. Какие-то слова… излишни. Всё равно не услышит. «Для тебя всё кончилось, Рома». Как осядет земля, тут поставят памятник. Лавр был в этом уверен. Скорее всего, ангела с белыми крыльями, который будет тоскливо смотреть вниз и беззвучно плакать мраморными слезами. А может, ангела не разрешат, и будет плита с конопатой мордашкой. Сделают и оградку, и столик. Всё, как положено. Лаврентий ушёл, не оглядываясь. Зачем приходил, чего хотел? Он не знал Рому так, как знал его Лёша. Твардовский не был ему другом, но был… подопечным? Кем-то, к кому надо было сходить в любом случае. Обратная дорога Лавру показалась чуть яснее. Он заметил, как среди чёрной земли и памятников, будто кровавые лужи, реют бесконечные флаги. Место погребения выдающихся людей превратилось в одну братскую могилу для парней из Карастана. «Я бы тоже где-то здесь лежал, если бы умер». Под таким же флагом, но ему, офицеру-герою, возвели бы целый монумент. Даже в смерти остался бы командиром. Мысль закономерно не принесла облегчения. Капитан закашлялся. То ли продрог, то ли подавился горечью. Шмыгнув переломанным носом, он огляделся. Кладбище огромное. Забыл дорогу. Потерявшегося среди мертвецов Лавра вскоре нашла Лаура. Сливаясь с пейзажем, весь мокрый он неподвижно стоял, вглядываясь в пустоту. Сестра ничего не сказала, лишь с тяжёлым вздохом взяла его под руку и повела к машине. Лакированные туфли и роскошные каблучки вязли в грязи, будто костлявые руки покойников хотели утянуть их вниз в преисподнюю.

***

«Двадцать третье августа. Рома умер. Ездил на кладбище». Перечитывать эту запись в своём дневнике Лавр не стал. Капитан захлопнул книжечку и бросил в ящик стола в кабинете, в который Лёша никогда не залезал, и вздрогнул. Помылся в горячей воде, а всё равно холодно. Вернувшись домой, Лаврентий всеми силами попытался натянуть на себя маску нормальности. На вопрос проснувшегося Алексея: «Где был?», ответил полуправдой. На кладбище, мол, с Лаурой к бабке ездили на годины. Мокрая рубашка и грязь на обуви вроде как убедили Молчанова. Или он сам хотел убедиться в этом, чтобы ни о чем не думать. Пока Лаврентий переодевался и готовился пойти в ванную, Алексей сухо пояснил: — Опять всякая хрень снилась. Дождь продолжал стучать по стеклу балкона, когда капитан нехотя выполз из кабинета. Засиживаться там не хотелось. Выходить и отвечать на вопросы — тоже. Но застал он Лёшу в зале не за праздным ожиданием, чтобы пристать, а за делом. Алексей, сгорбившись за журнальным столиком, водил карандашом по бумаге, от усердия чуть ли не закусывая язык. Лавр приподнял брови. — Ты рисуешь? — Ага, — буркнул он, не отрываясь от своего занятия. — Скучно стало. По телеку шляпа какая-то идёт, а кино без тебя смотреть не хочу. Вот, решил вспомнить, что умею. Лаврентий осторожно, будто бы боясь спугнуть чужое вдохновение, присел рядом и заглянул в листок. Он ожидал чего-то мрачного, выражения боли Алексея на бумаге, но увидел изображенный серым карандашом восход над притихшим морем и горы вдалеке. Над водой в неизвестном направлении летели чайки. Лавр протянул руку, обвивая ей талию Алексея. — Очень красиво, Лёш. — Ой, да не пизди! — усмехнулся Молчанов, на миг отвлекаясь, чтобы чмокнуть его в щеку. — Всё по одним лекалам, солнце как у меня на пузе. По-другому не умею. — Это твоя… культура. Алексей с улыбкой покачал головой и вернулся к рисунку. Резкими линиями на бумаге начал появляться набросок деревянной лодки, а в ней — силуэты двух пассажиров. Один, долговязый, смотрел в сторону горизонта, а другой, широкий, развалился в носовой части. Узнав их, Лавр слабенько улыбнулся. — Куда мы плывём? — Не ебу, — Лёша пожал плечами. — Куда-то плывем вдвоем. Куда хочешь? — К берегу. — Как скажешь. Он продолжил штриховать, меняя направление лодки. Под звук шуршания карандаша по бумаге Лаврентий опустил голову ему на плечо. Щека встретилась с грубой текстурой обгоревшей кожи. Стало так тихо. После всего случившегося капитан от стресса был готов заснуть прям там, чуть покачиваясь на Алексее. Как вдруг голос Молчанова, непривычно меланхоличный, раздался над ухом: — Мне сегодня Ромашка снился. Лавр замер, в груди похолодело. Но не успел он ответить, как Лёша продолжил, рисуя на прибрежных камнях севшую чайку. — Помнишь, какой он лысый смешной был? Уши торчат, морда загорелая, — с его губ сорвался смешок. — Я когда его стриг, он так орал, будто хуй отрезают. Яшка еле удержал. Представляешь? Яша-то рама два на два метра, а этот таракашка… В горле встал ком. Капитан кивнул, не смея поднять глаз. — Т-ты рассказывал. И т-тебе с-снилось это? Вновь услышав заикание, Алексей тяжело вздохнул. Неверно интерпретировал реакцию. Подумал, что Лавру слишком тяжело слышать про пацанов. — Да. Прости, — пальцами он прижал карандаш к столу. — Не надо было. — Д-да н-ничего… Неловкий диалог об одном человеке, о жизненном статусе которого они знали разное. Между ними всегда стояла невыносимо высокая стена из разных социальных положений, недосказанностей, общих и личных травм. Можно было только подпрыгнуть и свеситься вниз друг к другу, чтобы ненадолго коснуться пальцами. Лавр вжался в Лёшу сильнее, утыкаясь переломанным носом в сожженное плечо. «Прости. Но я не хочу, чтобы ты уходил за ними». Очнуться капитана заставило лёгкое похлопывание по спине. — Нам сегодня надо в билетную кассу. Ты забыл? — Забыл, — честно признался Лаврентий. — Ты н-нашёл свой паспорт? — К большому счастью, — фыркнул Молчанов. — Он у меня волшебный, никогда не теряется. Даже не помню, как его в сумку кинул. На этой ноте пустились в обсуждение бытовухи. Сколько полотенец брать, трусов, плавок, маек, есть ли вообще у Лавра шорты, и через какое количество минут на солнце его трупачья рожа приобретает оттенок помидора. Через малое, надо сказать. Алексей внезапно выразил обеспокоенность, мол, от ультравафлета… ультра…улей… Лаврентий понял, что он имел в виду, но решил: пусть помучается немного. В общем, Молчанов насмотрелся телевизора вдоволь за дни своего пребывания в Верне и услышал там — от солнца рак. То, что он несколько лет до этого проскакал по пустыне в полном обмундировании, аргументом не являлось. Лаврентию Павловичу пришлось объяснять, что слушать по телевизору не стоит не только новости, но и вообще всё, кроме художественного кино и спорта. Алексей пришёл в ужас. — Даже ту передачу, где бабка смешно рассказывает про геморрой?! — Особенно её, Лёша. Особенно. День, начавшийся как поездка в царство мёртвых, кончился покупкой билетов и запихиванием вещей в чемоданы. Жизнь текла, будто песок или прах сквозь костлявые пальцы — с этим ничего не поделаешь. Особенно, когда всеми силами пытаешься притворяться, что всё нормально. К ночи Лавр устал настолько, что забыл принять свои препараты. Алексей ему не напомнил, потому что был отягощён выбором, какую именно из десятка недавно купленных маек ему с собой взять. Лаврентий уснул сам. Удивительно. Под тихое бормотание Лёши о том, что красный его полнит, капитан провалился в… куда? То была не ставшая уже родной чернота и приевшееся забвение. Что-то холодное. Такой мороз, будто он снова вдыхает воздух за полярным кругом. Капитан Снежинкин обнаружил себя на плацу — небольшом пятачке около школьного крыльца. Он стоял на коленях, но не в позе подчинения. Это было падение приговоренного к казни, которому сейчас палач будет рубить голову. Лавр поднял глаза — непроницаемые и ледяные, и увидел их. Толпа пацанов во главе с Маратом. Печально известный взвод покойников с «Дарбаза». Они возвышались над капитаном, но смотрели куда-то сквозь. Захотелось обернуться, но тело предательски не послушалось. Будто бы Лавра, как провинившегося котёнка, взяли за шкирдяк и тыкают туда, где он нагадил. Всех убил, остатки искалечил. Снежинкин сжал кулаки. Стоит просить их о смерти? Поднимающуюся в груди ненависть к самому себе мгновенно остудил холодок, пробежавший по коже. Нет, даже не так. Пронизывающая до костей мерзлота, прошедшая сквозь Лавра. Перед лицом раздался нетвёрдый, но ровный шаг. Юноша с рыжими волосами встал лицом к крыльцу, не оборачиваясь на капитана. Рома стоял на своих ногах. Ромашка сделал новый неловкий шажок. Потом ещё один, и ещё. Марат первым протянул ему руку. — Пошли, брат. Больше бояться нечего. За ним выставил свою широкую ладонь Рафик и прохрипел: — Всё… кончилось. Аркаша, вечно недовольный, выступил вперед: — Тут не больно. За его спиной подпрыгнул Вова Геращенко. — И т-тихо! Кивнул даже молчаливый Яша Онищенко. — Вылечишься. Сбитые кулаки Ромашки сжались. Парнишка вздёрнул нос, в замешательстве рассматривая лица товарищей. Не решался. Лаврентий смотрел ему в спину остекленевшими глазами. Из пересохшего горла, по ощущениям полного земли, вырвалось хриплое: — Иди… Рома вздрогнул, но вновь не обернулся. Он сделал шаг — неловкий и неуверенный. Затем ещё шаг и ещё. У самого подножья лестницы пацаны перехватили его, принявшись по очереди обнимать. Лавр не увидел его лица. Только медный затылок, который все так и норовили поскрести пальцами в ласковом, братском жесте. Всё ещё радостно приветствуя Рому, мертвецы гурьбой повалили в здание, будто внутри их ожидает очередная солдатская пирушка. Последним в старую школу заходил Марат. Когда Ахмадулин остался в одиночестве, он неожиданно обернулся. В его карих глазах Лаврентию почудилась бездна — та самая, что когда-то смотрела на него из дула осекшегося автомата. Встретившись взглядом с Маратом, капитан сказал тихое: — Я вас подвел… Ахмадулин отмахнулся от этих слов рукой, будто от нищего, просящего милостыню, и развернулся. Хлопнула дверь. Силуэты парней скрылись в здании. Мёртвые не прощают и не винят. Они просто уходят, оставляя после себя лишь вечную память.