Опала

— Ты до этого видел море? Странный вопрос Лавра несколько озадачил Алексея. Молчанов пригляделся к нему, проверяя, не перегрелся ли. В оранжевом свете закатного солнца небесно-голубые глаза капитана казались такими… глупыми. Чистыми и бесконечно мягкими, и правда как у дурачка. Помнится, когда-то давно они были совсем другие. Ледяной коркой, через которую невозможно было пробиться. «Растаял, ледышка». Слишком долго Лёша смотрел в эти глаза. Лавр на ответе не настаивал. Тёплое море билось о гальку, тихо шепча о своём, чайки бродили рядом, сварливо переругиваясь. Отдалённый кусок дикого пляжа принимал их, как своих. Уже загорелый старшина и его все ещё бледный и измазанный кремом капитан слились с пейзажем. — Конечно видел, дубина, — фыркнул Алексей, выходя из транса. — Я на архипелаге два года прослужил. Там и море, и океан был. Кругом одна солёная водища. Лаврентий, который, видимо, уже забыл, что вообще такое спрашивал, приподнял брови. — Точно. Он двинулся ближе, стукаясь костями о камни и сминая под ними полотенце. Лёша сразу понял намёк и обвил руку вокруг влажной после недавнего купания талии. Пока безлюдно — чуть-чуть можно. Лавр расслабленно уронил голову на крепкое плечо. — И тебе оно нравится? — Кто? — Море. Лёша повернул голову в сторону алеющего горизонта и призадумался. С их отрезка открывался хороший вид почти на всю бухту. Живое место. Горят огни, вдалеке крутится колесо парка аттракционов, из ресторанов на набережной орёт музыка. Такие же мелкие людишки-точки, как и они, встречают закат на пляже. И пахнет просто солью. Не пеплом и не кровью. — Тут нравится, — сказал он, прижимаясь щекой к жестким кудряшкам Лавра. Совсем оброс. — Там — нет. В ответ Лёша услышал лишь задумчивое мычание, затерявшееся в новых воплях чаек. Что-то капитана тяготило — это становилось ясным по странным даже для него вопросам и внезапной тяжести в плечах. Молчанов никогда не задумывался о том, что когда-то сможет настолько чувствовать другого человека. Он уже почти открыл рот, чтобы спросить краткое, но очень глубокое по смыслу «Чё ты?», но Лаврентий успел сделать это сам. — К-как бы ты отнёсся ко мне, если бы я с-сделал н-нечто у-ужасное? — Насколько? — спросил Алексей, убирая с его лба мокрую прядь. — Ты вроде кучу дерьма при мне натворил, разве нет? Капитан нахмурился. Прекрасно понимал, что он имеет в виду. Укрывательство убийства мирняка, уничтожение гражданского объекта… В общем, поступков, классифицируемых как «военное преступление» они в свое время наделали. Такая кислая морда и такой несладкий разговор совсем не подходили к умиротворенному пейзажу вокруг. — Т-ты видел тени М-мисиры? Алексею потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем он вообще толкует. Припомнив, Молчанов поморщился. — Не, я ж на другом острове был. На противоположном конце архипелага почти, — он продолжил лепить из волос Лавра мокрое нечто. — Но я однажды видел выжившего оттуда. Дедок был хуже, чем я сейчас, честное слово. Как шашлычок зажарили. Капитан вновь издал какой-то нечленораздельный звук, то ли вздох, то ли мычание. Боялся, нервничал. Алексей похлопал его по порозовевшему от солнца плечу. — А чё, хочешь выдать мне какой-то страшный секрет? — на лице Молчанова появилась ухмылочка, несколько натянутая. — Да, — совершенно серьёзно заявил Лаврентий. — Это н-не мой с-секрет. Г-государственный. То, из-за чего… хотел… Улыбаться, даже натянуто, больше не хотелось. — Эй, эй, тормози, — Алексею пришлось встряхнуть заику. — Ты уверен, что мне нужно это знать? Гостайны, секреты… Мне этой хуйни не хочется. Лавр тяжело сглотнул и помотал головой, беря себя в руки. Из его глаз пропал «дурачок». Появился кто-то другой. Очень умный. — Нужно. Ты, я — вместе, — он положил ладонь на грудь Лёши, на морду кота, под которым билось сердце. — Т-ты должен з-знать. Алексей промолчал, а капитан запнулся. Мысль давалась ему невыносимо тяжело. Слова упрямо отказывались становиться в предложение. — В Нагаре — бомба Альянса, — отчеканил Лаврентий, глядя ему в единственный глаз. — Мы сделали такую же. Я, Лаура, отец. От ладони на груди повеяло холодом. Вопреки ожиданиям Лавра, суть сказанного до Алексея дошла почти мгновенно. Конечно, Молчанов не был идиотом, а лишь талантливо притворялся. Сосланный в самую жопу инженер из ВУКО; мрачная сестрица, с виду знающая всё и обо всех; батя, здоровающийся за руку с главсеком… Непростые номенклатурщики, как бы ни хотели за них сойти. Бомба, значит… Тени… Тот самый вонючий пепел и люди, сгоревшие до костей. Это не убитый за лекарства старикан и даже не разъебанное старое село. Это… — Это очень страшная хуйня, — процедил Молчанов, перехватывая тонкое запястье на своей груди. — Зачем? — Приказ. Алексей отвёл взгляд обратно к спокойному морю. Какое-то время он молчал, наблюдая, как солнце опускается в воду. Просто молчал, без особых мыслей. Еда ж без слов переваривается в желудке. Так и это надо было просто… осознать. Лавр выдерживал его размышления стойко, хотя его руку, все ещё находящуюся в плену у Лёши, начало потрясывать. — Пиздец, — наконец фыркнул Молчанов и снова вернулся к белому как полотно капитану. — И ты реально просто сделал эту поеботу на заказ? — Ну да… — пристыженно промямлил Лавр. — Главсек, он… — Да всё, завали ебальник. Алексей грубо дёрнул капитана на себя, прижимая к груди. Лаврентий по привычке что-то пискнул, но не отпрянул. — Я тоже сделал много хуйни по приказу, — прошипел Молчанов, цепляясь пальцами в его затылок. — И ты это сделал. Работа у нас была такая — людей по приказу убивать и всякое дерьмо делать. Я не хочу больше об этом слышать. Никогда. Хочу жить нормально. К горлу что-то подступило, но Лёша отогнал это прочь, чувствуя, как капитан обмякает в объятиях. — Вместе, Лавр. Слышишь? Он сам не знал, кто конкретно они «вместе». Будут выживать? Попытаются оставить прошлое позади? Примут друг друга со всем дерьмом? Или просто попробуют просуществовать на одной территории? Да и неважно. Главное, что действительно вместе. Капитан, шмыгнув носом, чуть отстранился, чтобы заглянуть Алексею в лицо. Глаза вновь поглупели. Теленочек. — Вместе, Лёш.

***

Тяжело ли приучить человека мыться? Того, кто не считает себя грязным — вряд ли. Свинье хорошо и в грязи, хоть слухи об особой нечистоплотности этих животных лишь байка. Алексей мыться любил. Просто по жизни редко выдавалась возможность. Дома баню ещё растопи, в тюрьме это вообще страшное дело, а на войне воду хрен раздобудешь. Вот и ходил Молчанов всегда грязный, потный и с сальными патлами. Но совместная жизнь с Лавром, которой он наслаждался уже пару месяцев, открыла новые возможности. Намыливайся хоть каждый день, сиди в ванной по часу. Один поворот крана. Только плитку потом протереть надо. Плесень же будет. Стоя под душем на южной даче Лаврентия Павловича и смывая с себя соль после очередного похода к морю, Алексей думал о насущном. Вода, которой в мире вообще-то дефицит, бесцельно стекала вниз по обгоревшим плечам и исчезала в бездонном сливе навсегда, пока Молчанов решал, что скажет во время следующего созвона с матерью. Сначала он как бы уехал к товарищу в гости на недельку, потом остался в Верне поправить здоровье и… Сейчас-то что? Лёха даже сам не знал, будет ли он вообще возвращаться в деревню. Маме надо помогать, но она вроде не жалуется, да и сама до этого как-то справлялась… Ай, блять. Ладно, потом. Алексей решил сказать Александре Аристарховне, что они с Лаврентием уехали в санаторий по капитанской путевке. Здоровье всё правит, от синьки лечится. Плохо, что ли? На том он выключил воду и ступил прочь из скромного квадратика южного душа. Глядеть на себя в зеркало опасался, специально повернулся к раковине широкой спиной. Пушистое полотенце обернулось вокруг торса — Лавр почему-то возмущался, когда по дому его детства кто-то ходил с голым хуем. Алексей тяжело вздохнул. Дерьмовый какой-то день даже под пальмами. Пойти спать, что ли, сразу? Бомбы, старые раны, невнятные признания непонятно в чем. В глубине души Лёша был несколько зол на Лаврентия. Зачем портить им отпуск… вот этим? Только зажили, как нормальные люди. Теперь кошки скребутся на душе ощущением, что прошлое от них никогда не отстанет. Лавр-то дурак — всё забудет. А Лёха? А Лёха вышел из ванной и пошёл по бесконечным, пустым коридорам с тёмно-зелеными обоями, чтобы найти это костлявое недоразумение и вдоволь на него поорать. Бабы же у них нет, чтоб пилить. Молчанов с готовностью взял на себя эту роль, ввиду своего агрессивного механизма проживания эмоций. Минуя какой-то глупый куст и фото Лауры в платье в горошек, Алексей услышал звук, доносящийся из дальней комнаты. Скрипочка. «Попался, пидор». Чем ближе он подходил к двери, тем торжественнее становилась музыка. Молчанов остановился и прислушался. Это было что-то такое… размашистое. Отчужденное. Будто бы кто-то смотрел свысока на бойню. Странная музыка. Но красивая. Дверь тихонечко скрипнула, Лёша заглянул внутрь. Посреди комнаты, где находилось лишь пианино и диван с парой кресел, Лаврентий Павлович стоял к нему спиной в домашней майке и свободных штанах. Смычок двигался вверх и вниз уверенно, пальцы скользили по грифу туда-сюда. Молчанов на мгновение ощутил себя здесь инородным телом. Обезьяна забрела в консерваторию и уселась в первый ряд. Но уйти? Ни за что. Если уж он — обезьяна, то с билетами от самого артиста. Он опёрся плечом о дверной косяк, вслушиваясь в незнакомую мелодию. Смычок заплясал пуще прежнего, выдавая какой-то сложный трюк. Но вдруг фальшь, что-то прозвучало криво. Будто кота за яйца потянули. Не успел Лёха и понять, что вообще произошло, как Лавр запустил смычком в стену. — Б-блять! Истеричный возглас впитался в обои. Тяжело дыша, капитан сжал кулак. Дрожащий. Алексей быстро понял, в чём дело. Лажанул из-за тремора. «Так реагирует, будто что-то взорвалось». — Тебе эта палка лично чем-то насолила? Лавр резко развернулся, весь красный, а Молчанов спокойно прошёлся по комнате и поднял несчастный смычок с пола. Покрутил в руках, рассмотрел. Ну и хрень. Капитан в повисшей тишине рвано выдохнул. — Не обращай в-внимания. П-просто… не хватает терпения, — он безвольно опустил скрипку. — Надо просто привыкнуть. И быть внимательнее. — Угу. Верна тоже не сразу строилась, — Алексей протянул ему палку обратно. — Чё играл-то такое мудрёное? — Вагнер, «Полёт Валькирий», — буркнул Лавр, забирая смычок. — Понравилось? Он пожал плечами. — Мрачненько. Повеселее не пробовал что-нибудь сбацать? — Например? — Хуй знает. «Мурку» там… Послышался смешок. Сдерживая лёгкую улыбку, Лавр принялся убирать скрипку в чехол. — «Мурку», да? Придётся учиться. Её не умею, к сожалению. Он присел на табурет за пианино, и уголки его тонких губ стремительно поползли вниз. Улыбка померкла. О, Алексей знал это проклятое выражение лица. Сейчас опять что-нибудь выдаст, хоть стой, хоть падай. — Я вообще больше ничего не умею. Молчанов тяжело вздохнул. На манеже всё те же. Если он сам превращал свои многочисленные комплексы по поводу внешности в шутки и избегание зеркал, то Лаврентий пытался так же, но каждый раз у него ничего не получалось. Вот так сядет, пузиком кверху перевернется, лапки подымет и давай вздыхать: «Я больной, я дурак, я калека». Так-то оно так, конечно. Но слезами горю не поможешь. «На такого и орать уже не шибко хочется». Лёша опустился перед ним на корточки, положил ладони на его острые колени. Крепко завязанное на бёдрах полотенце пока держалось, не отвлекая от более важных вещей. Снова заглянул в глаза. Очень грустный теленочек. — Ты раскрошил себе череп, — наматывать ему сопли на кулак Лёха не собирался. — Должен был сдохнуть или в самом лучшем случае ссаться под себя, лёжа овощем. И ты жалуешься на то, что пальчики дрожат. Серьёзно? Не самая лучшая тактика, безусловно, но Молчанов и не мозгоправ. Он такой же больной, просто привык терпеть большее. Боль, усталость, собственные чувства — ничто. Есть только «надо». Надо выполнить приказ, надо бросить пить, раз обещал, надо держать в узде Лавра. Он ведь такой же по сути, только иногда нюни распускает. Поноет, поноет, да сделает. На размазню Лёха бы и не глянул. — Ты же нормальный мужик, капитан, — его тяжёлая ладонь слегка похлопала Лавра по щеке. — Соберись давай. Делай, старайся. Позлись ещё, я не знаю. Только не ной. В ответ — тишина. Алексей чувствовал, как ожесточившиеся ледяные глаза раздирают его насквозь. Проходятся по напряженной шее, ключицам, разъяренному коту. Лавр провел прохладными пальцами по его груди, задевая сосок. — Сходи в душ ещё раз. По спине пробежал разряд молнии. Не просьба и не приказ. Заявление. Внутри сразу всё натянулось от позабытого тона. — Да ладно? — по губам, словно мёд, растеклась ухмылка. — Правда сможешь или бахвалишься? Костлявые пальцы сжали сосок, заставив Алексея стиснуть зубы. Он уже был готов ко всему, чтобы капитан там не выдумал. — Иди. И Молчанов пошёл, полный предвкушения и хрупкой надежды. Даже если не получится, он уже завёлся от того, как Лавр на него снова смотрит. Да, тут уже не теленочек, а целый бык-осеменитель. Только вот один вопрос… Почему Лавр решает абсолютно все свои проблемы еблей? Вопрос риторический. Потому что по-другому не умеет. Да и Лёха тоже в словах не силён. Балабольство само по себе мало чего стоит и хлипко ощущается, в отличие от поступков. Кстати о них. Считается ли поступком хуй во рту? Когда влажный язык Лавра прошёлся прямо по уздечке, так ещё и повертелся на ней, Алексей не подумал сдерживаться. Он застонал, цепляясь одной рукой в синие, шёлковые простыни, а другой рукой — в копну чёрных кудряшек. Капитан взял в рот глубже, до самого основания и поднял глаза. Губы набухли, белки покраснели, весь в слюнях. Лёша снова направил его на себя и толкнулся бёдрами навстречу, шепнув: — Красивый. Тебе… идёт. Лавр промычал что-то вполне утвердительное, продолжив пускать Молчанова в свое пылающее горло. Он всегда делал это горячо, слюняво и именно так, как Алексей любил. Существует ли на свете мужчина услужливее? Нет, Лавр один такой идеальный. В этом Лёша был уверен, водя головкой у него за щекой. — Ты насосался уже или нет? Послышалось что-то невнятное. Нехотя Лавр вытолкнул член изо рта языком и, смакуя вкус, облизал губы. — А ты куда-то торопишься? — Да! — Молчанов потянул капитана вверх, усаживая себе на бёдра. — Ты мне кое-что обещал. Конкретнее — выебать своим огромным хуем. Я сгораю от нетерпения. Слова, сказанные полушутливо, на самом деле на все сто процентов отражали истинные желания Алексея. Конечно, он снова хотел почувствовать в себе Лавра. Банально до смешного — это так же больно, как и приятно. С любого угла точно в цель, а углы у них теперь ограничены. Если говорить о более возвышенной стороне вопроса… Лёша прижался обожжённой щекой к щеке Лавра и прикрыл глаза. «Просто хочу знать, что я твой». Вслух подобное он никогда бы не сказал, да и формулировка не отражала всей глубины чувства. Не суть в том, кто кого ебёт. В чём суть, Молчанов не знал. Телесно хотелось просто ощутить его вес на себе, получить внимание, ласку и отдать контроль. Побыть уязвимым и отдающимся. «Я готов доверить тебе всё на свете и дать всё, что у меня есть». Нежные мысли не вязались с грубыми словами, но таков уж был Алексей. Лавр осторожно коснулся его губ, делясь солоноватым вкусом. Поцелуй поначалу вышел медленным и тягучим, как мёд, тянущийся с ложки, но быстро набрал темп. Капитан оседлал Молчанова, дрожащими ладонями накрыл его щёки и усилил напор. Язык проник в рот глубже. Лёша добровольно поддался. Его рука скользнула между их тел по напряженному животу Лавра прямо к нижнему белью. Сжав то, что он там обнаружил, Алексей вскинул брови. — Ты чего-то нажрался, что ли? — без церемоний спросил он, вырываясь из поцелуя. — Таблетки какие-то? Тебе их можно вообще? Губы Лавра вытянулись в тонкую нить. — Можно, — отрицать медикаментозное вмешательство в вернувшуюся без усилий эрекцию было глупо. — Они на сердце влияют. У меня с ним… в порядке. Молчанов оказался на распутье. С одной стороны — это всё какая-то хуйня. Лавр напичкал себя чем-то, чтобы потрахаться без танцев с бубном. Замечательно. Но с другой… А ничего уже не сделаешь. — Какой же ты дебил, — процедил Лёша сквозь зубы, проникая пальцами под ткань его трусов. — Убил бы, блять. Лавр глубоко выдохнул, когда ладонь скользнула по члену вверх-вниз, будто бы проверяя, что всё взаправду. — Я просто хотел… — Знаю я, чего ты хотел. Теперь не пизди и трахай. Он опять злился. На то, что всё идёт не так. Как-то неловко, не к месту, на костылях, с оговорками и оглядками. По-другому не получалось. Алексей перевернулся на живот, Лавр тут же пристроился сзади, горбатым носом утыкаясь в затылок. На простынях что-то зашуршало. Капитан скомандовал на ухо: — Приподнимись. Под Молчановым оказалась подушечка. Он усмехнулся. Надо же, какой заботливый. Секс инвалидов — он такой, еб вашу мать. У одного вялый и руки трясутся, другой раком встать не может. Посмешище. Размышляя об абсурде ситуации, в которую завела его жизнь, Алексей прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях и ухватиться за остатки стремительно ускользающего возбуждения. Тонкие пальцы Лавра, щедро смазанные вазелином, проникли внутрь, заставляя Молчанова поднапрячься. Капитан готовил его смутно знакомо — с чувством, с толком, с расстановкой. Губы прижались к спине, касаясь ожогов. Издевается, бесит. Алексей вильнул бёдрами, давая понять, что готов. — Не тяни кота за яйца, — буркнул он. В следующий момент на его широкой спине почувствовался не шибко внушительный вес капитана. Головка члена упёрлась ко входу, опаляя холодом смазки. Лавр не переспрашивал. Прекрасно знал, что Лёша от этого лишь сильнее злится. Медленно и плавно капитан вошёл наполовину. Алексей стиснул зубы, утыкаясь лицом в подушку. Пришлось вгрызться в собственную нижнюю губу, чтобы удержать некрасивый звук. Больно, блять. Конечно, больно, хотя каждый раз он говорил, что нормально. Но так и должно быть — в этом весь кайф. Больно, тесно, горячо. Ощущение заполненности, которого Молчанов так жаждал. И по которому очень скучал. Возбуждение вернулось с новой силой и молниеносно заполнило разум. Сдерживая предательскую слезу в уголке глаза, Алексей взмолился: — Ещё, капитан… Он будет звать его так всегда. И насрать, что никакого капитана Снежинкина больше нет. Убегая от прошлого, Лёша не хотел отпускать именно эту часть Лавра. Жёсткую, решительную, дающую отпор — в основном самому Алексею. Сложный комок. Лавр вжал его в простыни сильнее, наваливаясь всем телом, и свободной рукой взял за волосы, чтобы повернуть голову Молчанова к себе. Другая рука крепко удерживала бедро, пока капитан проникал всё глубже. С каждым небольшим продвижением его лицо менялось, искажаясь удовольствием. Ресницы дрожали, рот приоткрылся. — Сжимаешь… Всё. Ощутив его полностью, Алексей зажмурился. Тело принимало Лавра с неохотой и сопротивлением. Он прислушивался к каждому новому-старому ощущению: к жжению, к глубокой, почти нутряной наполненности, к тому, как костлявые пальцы впились в кожу и скользнули по животу. Лаврентий замер, давая им обоим привыкнуть. Дышал он прерывисто, горячо, прямо в лицо Алексею. — Хорошо? — прошептал капитан, и в его голосе была та самая хрипотца, что всегда сводила Лёшу с ума. Вместо ответа Алексей потёрся задом о него, приглашая к движению. Слова были не нужны. Лавр начал медленно, почти нерешительно, будто боялся что-то повредить. Но с каждым движением ритм нарастал, становился увереннее, глубже. Его тонкие бёдра шлёпали о массивные ягодицы Молчанова, наполняя комнату влажным, неприличным звуком. Капитан удерживал его за подбородок, заставляя смотреть на себя в не очень удобной для шеи позе. Да и плевать. Алексей высунул язык, как собака под палящим солнцем, и Лавр немедленно впечатался в открытый рот очередным мокрым поцелуем. Ритм, которого и не было, окончательно растерялся, превратившись в что-то бессвязное. То медленно, то быстро. То лаская, то разрывая изнутри. Главное, что Лавр всегда доставал куда надо. Молчанов взвыл ему в рот, когда очередной толчок выбил из него сладкую судорогу. Голова опустела. На уровне чувств и каких-то тонких материй для Алексея остался существовать только Лавр. Сломанный и целый. Решительный и дрожащий. Умоляющий о наказании и берущий всё без остатка. Мучитель и целитель. Палач и жертва. — Люблю… тебя… Алексей промурчал это в поцелуй неосознанно, даже сам не заметил. Весь диапазон его слов был сужен до «еще», «быстрее», «глубже», и каким-то образом к ним затесалось… вот это. В эйфории Молчанов улыбался. Наполненный, зацелованный и раздавленный. Лавр распахнул телячьи глазенки и на мгновение замешкался. Рот приоткрылся в безмолвном «ого», но капитану удалось сохранить самообладание. Он вогнал член в Алексея с новой силой, сжав плотные бёдра до синяков. — И я тебя люблю, — выдохнул Лавр, уже захватив его губы в новый поцелуй. И мир не взорвался. Поменялась только поза, потому что поломанная спина Лёши не выдержала малейшего изгиба даже на подушке. Лаврентий перевернул его и заполнил снова, крепко обнимая. Алексей вжался в костлявое тело всем своим существом, сожрал и поглотил. Какая разница, как это называется? Они всегда были единым целым. Если их связь зовётся «любовью», то пусть так. Лишь бы капитан не останавливался. Лишившись трения о подушку, член Молчанова болезненно заныл, требуя к себе повышенного внимания. Налитый кровью, он пульсировал и дрожал, вызывая ужасное чувство недосказанности. Алексей даже не пытался коснуться себя сам. Он обвил шею капитана и, облизывая мочку уха, прошептал: — Лавр… рука. Лаврентий сразу понял, что от него хотят. Дрожащей рукой с непослушными пальцами он ухватился за пульсирующее возбуждение и сжал. Не сильно, но как уж получилось. Алексей вжался в его вспотевшую шею и заскулил. — Да… Ещё… Ещё и всего, хотя уже всё дали. Оргазм накрыл Молчанова внезапно, когда толчки внутри скооперировались с движениями снаружи. Лавр не был богом секса, отнюдь. Но именно с ним Лёша почти всегда кончал до звона в ушах и темноты в глазах… В глазу. С диким, гортанным стоном он излился капитану в руку, бессильно дёрнувшись. Но Лавр не отпускал. Ещё несколько толчков продлили боль, переплетенную с удовольствием, и заставили Алексея вновь простонать, когда он ощутил, как внутри него изливается горячая сперма. Прекрасное чувство. Грязное до невозможности, но способа заявить о своей принадлежности сильнее просто не существует.

***

Ночи на югах красивые. В такие только гулять по набережной, да сидеть в ресторанах, глядя на тёмные воды из-за своего столика на веранде. Но Лёха уже не в том возрасте, чтоб на ночь глядя блядовать. Молчанов, помытый вновь и удовлетворенный донельзя, крепко спал, развалившись на половину кровати. Ничего ему в ту ночь не снилось. Знак выздоровления? Возможно. А возможно, и нет. Лёша проснулся рано утром от какого-то бормотания. В комфорте растерял способность дрыхнуть под голоса ещё хоть двадцати человек. Молчанов, приоткрыв единственный живой глаз, повертел головой по комнате в поисках Лавра. Капитан сидел спиной к нему на краю кровати. Сгорбленный, обнажив выступающие позвонки. Путаясь в одеяле, Алексей уверенно пополз к нему и водрузил подборок на плечо. Лаврентий глядел в телек пустым взглядом. Опять залип? С ним такое бывает. Уставится в одну точку и пытается сообразить, зачем пришел. Лёша потерся носом о щеку с небольшой щетиной. Бриться ещё, видно, не ходил. — Ты чё?.. — Молчанов зевнул ему на ухо. Капитан среагировал на автоматизме — не отрываясь от телека, потрепал Алексея по волосам, будто настойчивого пса. — Смотри. В лёгком недоумении Молчанов перевёл взгляд на экран. Там плясали бабы в странных юбках. В широких, белых балетных пачках они мелко вышагивали, будто птички. Воробушки там. Или чайки. Не успел он и задаться вопросом, что происходит, как выступление прервалось появлением мужика в студии новостей. Без прелюдий ведущий отчеканил, умело скрывая в голосе волнение: — Здравствуйте, в эфире «Вести». Унии Дружественных Республик больше нет. Республики бывшей державы, за исключением Тсихеви и стран Западного Залива, учредили Содружество… Алексей его не дослушал, а вновь посмотрел на Лавра, хлопая слипшимися глазами. — Чё он несёт? Капитан закурил из ниоткуда взявшуюся сигарету. Точно курил не первую, и пачка лежала неподалёку. — Что слышал.