Опала

Свежевзрыта земля чёрным творогом И навзрыд плачет орочка в чёрном. Это горькое счастье — быть орком.

Прячут орочки зябкие слёзки: В животах их сидят, как занозки Те, кому в новом времени громком Улыбается счастье быть орком.

Хаски — «Быть орком»

***

«То же самое происходит и сейчас. Нам с вами просто не оставили никакой возможности защитить нашу страну, наших людей, кроме той, которую мы вынуждены будем использовать сегодня. Обстоятельства требуют от нас решительных и незамедлительных действий… Мною принято решение о проведении…» Щелчок. Уже совсем немолодой мужчина, несколько дней назад отметивший свои пятьдесят с копейками лет, выключил плоский телевизор. Под горбатым носом в полумраке большой комнаты заструился сигаретный дым. Пепел неосторожно упал на серый свитер, и Лаврентий Павлович стряхнул его костлявыми пальцами вниз, прямо на недешевый ковёр. — С-суки. Кратко и по существу. Ничего не изменилось. Страна, павшая много лет назад, продолжала гнить и своими останками отравлять своим бывшим гражданам жизнь. Кому-то снова хотелось империю. — Тц… — давно демобилизованный капитан лишь цокнул языком в пустоту. Докурив, он со скрипом костей и дивана поднялся на ноги. Старость — не радость. С возрастом Лаврентий Павлович потерял ещё больше веса, сантиметров роста и нейронов. Теперь ещё больше он был похож на Кощея, но не на того, что рисуют современные художники в постмодернистском переосмыслении. Никакого бледного красавца. Только костлявое чудовище, непонятно как передвигающееся на своих отростках. Медленно, чуть шаркая, он покинул большую комнату и побрел по коридорам старой, южной дачи. Первые пару лет они не жили здесь постоянно. Периодически возвращались то в Верну, то в деревню. Потом во время путча в столице политические оппоненты… Не доказано, но Лавр знал: Павла Харитоновича убили. После этого Нелли Вахтанговна улетела в Тсихеви и умерла там несколько лет назад, находясь в глубокой старости. Возвращаться в Верну поводов не осталось. В деревню тоже — Александра Аристарховна ушла из жизни в начале нового тысячелетия. Так они и остались в бухте, вдали от танков на Крепостной Площади и взлетающих на воздух многоэтажек. Осколки взрывов истории их не достали. По пути к прихожей Лавр остановился у одной стены с комодом и поправил покосившиеся от сквозняка фотографии. Племяши. Носатая девочка лет тринадцати, очень редко приезжающая домой из заграничного пансионата, и шестнадцатилетний юноша с копной русых волос и зелёными глазами. Обычный школьник, появляющийся тут с родителями почти каждое лето. Лаврентий, кажется, общался с Фёдором и его сыном лучше, чем Алексей. И по родной племяшке скучал, это да. Лаура Павловна, ныне чиновница из минобороны, дочь отправила в лучшее учебное заведение за океаном. Хорошо, что придумали видеосвязь. На плечи легло пальто — не май месяц. Лавр наклонился, чтобы натянуть ботинки, как вдруг… Бам! Пушистый комок едва не сшиб его с ног, выбегая в раскрытую дверь. Лапы зашуршали по снегу. Вслед коту капитан процедил: — В-выкину когда-нибудь, к-кусок г-говна… Или сама убежит. Алексей за своей скотиной следил очень посредственно, придерживаясь деревенского уклада. Гуляют, где хотят, жрут, что хотят, домой приходят только спать. Единственное, на что Молчанов скрепя сердце согласился из новомодного — стерилизация. И то потом рыдал, будто бы яички отрезали не коту по глупой кличке Замполит, а ему самому. Кошечку Шконку он тоже жалел, но не с такой горечью. Болван. Ботинки захрустели по тончайшему слою мокрого, южного снега, который очень скоро превратится в грязь. Лаврентий прошёлся по участку с застывшими в ожидании тепла абрикосовыми деревьями. Жили они хорошо, конечно. Для Лавра «нормально», для Алексея — «с жиру бесятся и как сыр в масле катаются». Но поддерживала их так не скромная пенсия, отнюдь. Сдача столичной недвижимости, которую капитан Снежинкин вовремя приватизировал, вполне покрывала простые расходы двух инвалидов. На еду, на лекарства, на материалы для обустройства дачи… Кстати об этом. Лаврентий нашёл Молчанова, идя именно на стук молотка по дереву. Алексея он застал на высоте несильно длинной стремянки перед деревянным сооружением, и сразу возмутился: — Куртку н-надень, дебил! Лёша глянул на него сверху, поправив ворот шерстяной кофты и фуражку на голове, которая в народе теперь считалась дедовской. Но в его-то время это был писк моды! — Мне жарко вообще-то. Да и на улице… — Я тебя лечить н-не буду! — Больно надо. И он снова вернулся к доскам, демонстративно напихав в рот гвоздей, мол, трудяга. Лавр покачал головой. Алексей с возрастом мало изменился. Только наел щёки, небольшое пивное пузо и, когда пошла мода, заново забился татуировками, перекрывая ожоги. Но на пальцах ничего больше не наколол. Говорил, что быстро расплывутся. — Ты мне лучше скажи, Лаврентий Палыч… — заворчал Алексей, вымеряя что-то сверху. — Тебе на кой хуй вообще эта беседка понадобилась именно здесь? В углу её ставить надо было. Капитан закатил глаза. — В к-каком углу, у з-забора? Чтобы в-все видели, к-как ты летом в трусах на улице к-куришь? — Да! — Молчанов вбил гвоздь с особенной силой. — А потому что нехер через мой забор заглядывать! Захочу — вообще без трусов ходить буду. — Н-не будешь. — Буду! И с тебя сниму, чтоб неповадно было. Лаврентий громко фыркнул. Оглядываясь, он нашёл, за что ещё ухватиться в споре. — Высадим вокруг б-беседки к-клумбы. Чтобы к-красиво было. — О, не-е-е-т, хуй ты угадал! Твои петунии меня уже тоже доебали. Засрал тут всё цветами, а я потом из них траву дёргай. — А ч-что с-сажать надо? Картошки в-восемь соток? — Как вариант. Перепалка затянулась надолго. Компромисс по поводу петуний, количества картофеля и расположения беседки найти было очень сложно, практически невыполнимо. — Баран, блять, старый! — С-скотина с-слепая! Не договорились, но заключили временное перемирие. С беседкой уже ничего не попишешь — стоит. А картошка и петунии подождут до весны, и вот там-то начнётся самое интересное… — Слезай давай, — в качестве последнего слова махнул рукой Лавр. — Я с-сам п-потом доделаю. — Ты-то доделаешь! — воскликнул Молчанов, выплюнув гвозди. — Ручонки трясутся, молотком себе пальцы последние отдавишь. Кряхтя и жалуясь, он все же спустился вниз по хлипкой лесенке. Лаврентий сразу накинул на плечи Алексея куртку, валявшуюся неподалёку среди инструментов. Закутал, хоть и встретил сопротивление. Под ногами пробежался рыжий Замполит и трехцветная Шконка. Лёша указал на кошечку: — Подай-ка. Не согнусь. При помощи Лаврентия пушистая красавица со снежком на хвосте оказался на руках у хозяина. Алексей её покачал, приласкал, погладил. Внизу замяукал и Замполит, тоже требуя внимания. Нехотя, Лавр подхватил взволнованное животное. — В-выкину… И тебя, и твоего в-владельца… — Да? — Алексей вскинул брови, почесывая за ухом Шконку. — А я думал, что ты нас любишь. — Н-ни за ч-что. Но Замполит всё покоился на руках, оставляя на пальто яркие шерстинки, а Алексей получил короткий поцелуй в щеку — верх нежности от старикана-брюзги. В ответ Молчанов так же быстро чмокнул его в губы. Так и встали с кошками на руках. Почти тишина, только музыка на соседнем участке орёт. Настроили тут посёлков… Непонятно зачем, Лаврентий покачал в руках Замполита. Тот когтем зацепился за воротник и уставился на капитана своими янтарными глазами. — В-война началась, Лёш. В ответ он лишь хмыкнул. Не первая на его веку. Пятая, может быть, шестая рутина. — Опять, что ли? — казалось, его больше интересовало смешное положение ушек кошечки. — С кем? Только не говори, что опять с твоими. Услышав ответ, ироничная ухмылочка мгновенно слетела с лица Алексея. Он уставился на Лавра живым и мёртвыми глазом с выражением полного непонимания. Но на осознание ему много времени не потребовалось. Тяжело вздохнув, Молчанов покачал головой. — Хорошо, что Вовка с Яшкой этого не видят. Капитан печально кивнул. Товарищам Геращенко и Онищенко в каком-то извращенном смысле повезло до этого не дожить. «Только недавно был день памяти воинов-интернационалистов…» — Т-только не п-пей. — Не буду, — Алексей отпустил Шконку вниз, а она принялась тереться об его ногу. — Димку-то, если чё, отмажем? Быстро он перешёл на «если чё». Но такова реальность. Своего названного племянника Лаврентий тоже не хотел отдавать войне. — М-маленький он ещё. — А вдруг надолго? — Т-тогда да. Отмажут, конечно. Все номера есть, а в военкоматах сидят все те же лица. Или дети тех же лиц. Невелика разница. Замполит, видно, тоже устал биться о кости и спрыгнул, напоследок мяукнув капитану благодарность за то, что тот вообще соизволил его взять. Между Лавром и Лёшей висело молчаливое понимание. Опять, снова, ещё хуже. Появятся новые Снежинкины — перспективные чиновники, которых будут ссылать «туда» за проступки. Будут новые Молчановы — зэки и прочие отбросы, выменивающие свои ненужные жизни на помилование и горсть монет. Будут Ахмадулины — парни из аулов и деревень, выдернутые в первую очередь. Будут Червяковы — обычные люди, по дурости когда-то кончившие военную кафедру и подписавшие себе этим приговор. Будут Преображенские — опытные волки, вынужденные раз за разом смотреть, как гибнут вчерашние подростки. Будут Твардовские — искалеченные, ненужные, лежащие под красивыми флагами. И будет не один взвод «Дарбаз», похороненный под обломками. Их будут сотни и тысячи. Новое море могил. Океан крови без конца и дна. Колесо сансары дало оборот. Хорошо, что Лавр и Лёша из своего цикла перерождений вышли. Капитан опустил взгляд, но не на часы — давно не носил, — а в экран смартфона. — Х-хоккей скоро начнётся, — сказал он Лёше, смутно припоминая, что тот хотел посмотреть его вместе. — Ага, — все ещё пребывая в лёгкой растерянности, ответил он. — Пошли. Надеюсь, программу не изменят. Хлопнула дверь дачного дома, внутри на плиту грузно водрузился чайник. Программу телевещания все же поменяли, но теперь не беда. Лавр давно овладел интернетом и ноутбуком — хоть со счетов он уже целую вечность как списан, казалось странным намеренно отставать от прогресса. А вот Лёша ворчал, упрямо не признавая этой тонкой, раскладывающейся хрени. Но трансляцию в интернете все равно смотрел. Интересно же. На кровать к ним запрыгнули кошки, которых пришлось отгонять от ноутбука. Шайбы, клюшки… Лавр всегда был равнодушен к спорту, но поваляться девяносто минут в обнимку с Лёшей того стоило. И пусть мир хоть взорвётся, а сансара бесконечно вертится. Пока на дверях этой дачи есть закрывающийся замок — им ничего не страшно.