Полынные песни

Я в полной темноте

Заклинаю змей,

Превращаю боль

В вино и хлеб. С тобой

Были, но не те,

Или были, но не с тобой,

Или были, но их не было…

— Не ори на меня, — спокойно заявляет Натаниэль, и старуха банши отчего-то действительно замолкает. — Так вот какой он, — протяжно говорит она, смерив их изучающим взглядом подслеповатых глаз. Голос у нее скрипучий, точно несмазанные дверные петли, — демоненок, бросивший все ради сына Луноликой? Сколько разговоров ходит в солнечном мире. Натаниэль кривится и на миг поворачивается к Эндрю. — Бросивший все ради сына Луноликой? Неужто я настолько похож на слабоумного? — Отчасти, — соглашается Эндрю. — Что же, неплохо. Может, они решат, что я безмерно в тебя влюблен, возьмут тебя в плен и убьют. И я не запачкаю руки. Забавно, что Эндрю знает — это не шутка. С декаду назад они попали в западню. Солнце клонилось к западу, Луноликая предшествующей ночью сияла чуть надкусанным яблоком. Натаниэля загнали в угол. Эндрю тоже, но у него было куда больше шансов отбиться. И в голове у него на очень, очень длинное мгновение восторжествовала мысль — может, не помогать ему? Может, сделать вид, что не заметил? Дать нежити расправиться с демоном, тем самым решив целый ворох проблем Эндрю? И в тот же миг он поймал взгляд Натаниэля. Прищуренные глаза и косая, почти обреченная ухмылка ясно дали понять — тот прекрасно знает, о чем думает Эндрю. Наверняка потому, что сам размышлял бы о том же. Эндрю метнул нож в затылок упыря, протянувшего костлявые руки к Натаниэлю, не для защиты, а скорее из чувства неповиновения. Картина искреннего удивления, мелькнувшего на вытянувшемся лице демона, почти того стоила. Почти — потому что Эндрю знал, что поступает неправильно. Поэтому и сейчас он вполне верит Натаниэлю. Эндрю тоже был бы не против такого исхода — если бы его то ли врага, то ли союзника, то ли любовника, убили чужими руками. И лучше так, чтобы сам Эндрю не чувствовал вины по этому поводу. — Знает ли твоя мать, — спрашивает у него банши, — что ты отрекся от клятв? Тьма и сама грешна, ее мало волнуют провинности детей. Но уж святоша Луноликая… Уверен, что она не покарает тебя? — Бабка, — устало вздыхает Эндрю, — болтовня с такими, как ты, — уже достаточная кара. Нечего пытаться воззвать к его совести. Эндрю и так тошно. Будто он сам не понимает, что предает своих родителей, вступая в связь с демоном — ребенком чистого греха. Не влюбись Кровавая Луна во Тьму, не измени она мужу, не породи она демонов, на долю Луноликой не выпало бы столько горестей и бед. Даже если опустить вечную охоту демонов и подлунных друг на друга из-за крови и слез, эта война началась еще до их рождения. Это война их родителей. Они, дети, обязаны продолжить ее, обязаны отомстить. И что же они делают вместо этого? Внезапный визгливый крик заставляет Эндрю мгновенно прижать ладони к ушам. Эта проклятая старая карга, конечно, заговаривала им зубы, потому что ждала подмогу. — Твари немертвые, — сердито бормочет Натаниэль. — Но ничего, исправим. И в этот раз они друг друга не спасают. Они стоят спиной к спине, когти к клинкам. И Эндрю, нанося удар за ударом, уворачиваясь от ножей и клыков, на миг задумывается: как же раньше ему удавалось проворачивать все это в одиночку? Или с Натаниэлем, но неизменно ожидая подвоха, когтей между лопатками, клыков на горле. Они не должны были не то что сближаться, они и разговаривать друг с другом не имели ни малейшего права. Нужно было всадить демону нож промеж глаз еще при первой встрече, еще до того, как он раскрыл свой рот, до того, как тонкая улыбка растянула угольно-черные уголки губ. Теперь поздно — Эндрю признается себе в этом с пугающей уверенностью. Поздно стало еще давно. До первой близости, до первого поцелуя, даже до той безлунной ночи, что Натаниэль провел подле его двора, остервенело вскрывая глотку за глоткой. И в таком случае, что вообще терять? Как долго они будут ходить под Луной, на сколь долгий срок смогут продлить это мучительное наслаждение существованием? Как скоро ждать наказания за предательство от тех, кто подарил им жизнь, кто наградил силой? Они возвращаются в дом Эндрю уже после заката. Одежды измяты и порваны. Ткань пропиталась багряной, зловонной кровью нечистых. Однако это совершенно не имеет значения. Эндрю в удовольствии закатывает глаза, когда Натаниэль приникает губами к его шее, пусть даже от потери крови мутнеет в голове. Тот отрывается от него, облизывая острым языком хищные клыки и демонически-притягательный изгиб губ. Его зрачки, серебряные от выпитой крови, почти полностью проглотили голубизну радужки. Он вытирает от серебра рот. — То, что оговорено, — зачем-то напоминает он. Будто Эндрю не помнит, что это Натаниэль привел их к банши. Будто сейчас не заведен до такого состояния, что отдал бы ему еще добрую половину своей крови лишь за один поцелуй. Эндрю притягивает его к себе, слизывая с губ кисловато-металлический привкус серебра. Это не оговорено. Это он отдает сам.

☽ ☽ ☽

— Почему ты вообще оказался в этой глуши? — интересуется Натаниэль. Какое-то время Эндрю молчит. Не уверен, сколько правды вообще стоит рассказывать. — Мне было шестнадцать зим, — в конце концов отвечает он. — Я считал, что полностью знаю мир и знаю, чего хочу от жизни. Все, кто давал клятву матери, сами выбирали, куда отправятся. А сюда никто не хотел. Почти дикие земли, община демонов рядом, куча нежити. Натаниэль отрывается от созерцания звезд. — Ты сдохнуть хотел, что ли? Эндрю фыркает. — Нет. Я хотел стать особенным. Хотя, знаешь… Может, отчасти. У меня есть брат. Все подлунные братья, конечно, но вот Аарон — он мой близнец. — Хочешь сказать, — тянет Натаниэль лукаво, — где-то демонов и нечисть третирует еще один охотник с твоим лицом? Эндрю медленно качает головой. — Мы рождаемся, чтобы защищать детей Солнца, однако Луноликая дает выбор каждому. И можно отказаться. Необязательно становиться охотником. Можно остаться в доме, чтобы воспитывать младших. Можно и вовсе уйти в дневной мир, но, само собой, большинство подлунных такого не одобряет. — Твой брат ушел в дневной мир? — понимает Натаниэль. — Он остался в доме, чтобы обучиться врачебному делу. Сам понимаешь, охотникам часто требуется лекарь. Но я не знал об этом. У нас было столько планов. Я думал, что мы и дальше будем идти по миру нога в ногу. А я узнал о его решении за пару декад до наших шестнадцати. И даже не от него. Мне рассказал Сет, наш старший. Он не знал, что Аарон хранит от меня эту тайну. Конечно, я разозлился. Тогда я посчитал это предательством. Это сейчас, спустя столько лет и зим, я понимаю, что виноват сам. Я никогда не спрашивал его мнения. Я думал, что если я сам так истово желаю стать охотником, то и он тоже. Я так давил на него, что он попросту испугался признаться мне. Я вспылил. Выбрал ему назло самое опасное, самое далекое место. Хотел сделать ему так же больно, как он сделал мне. Думал: «Вот умру, и он поймет, он пожалеет». Бестолочью был. — А почему не остался с ним? — резонно спрашивает Натаниэль. — Неужто так сильно хотелось пачкаться в крови нечистых и рубить головы демонам? Эндрю ведет плечом. — Мы же с детства слышим истории про храбрых охотников. Про предначертанную судьбу и славу, что придет при жизни и поможет в смерти. Нас окружают охотники. Они рассказывают о своих подвигах, они учат нас драться и защищаться. Конечно, многие мальцы мечтают походить на них. И я был таким же. И для меня примером был именно Сет. Тот самый старший, что случайно выдал тайну Аарона. Он был старше нас зим на шесть или семь, но его брали в самые безопасные вылазки еще зим с двенадцати — так сильно он хотел стать охотником. Когда он возвращался, то рассказывал нам удивительные истории — сейчас некоторые из них стали данностью, другие же кажутся небылицами, что Сет придумал для красного словца. Тогда же я заразился той же мечтой. Я никогда не сомневался, что стану охотником. Понимаешь, это ведь мой старший брат. Он вырастил меня с пеленок. У меня не было желания больше, только бы он мною гордился. Только бы взял с собой на охоту. — Что случилось, когда ты выбрал наши земли? — продолжает расспрос Натаниэль. — Он сказал, что гордится тобой? Из уст Эндрю против воли вырывается невеселый смешок. — Он наорал на меня. Назвал пустоголовым болваном. Уговаривал выбрать иные места. Угрожал, что меня выпьют досуха еще по пути, и я в смерти не окажусь на Лунных землях, потому что Луноликая не пускает туда слабоумных горделивых шутов. Что сдохну, как тупое дитя Солнца, и даже понять не успею, кто меня убил. — И не страшно тебе было вот так отправляться одному на верную смерть? Ты не боишься умереть? — Нет. Смерть для нас — не более, чем новая жизнь. Славные охотники после гибели тела попадают в Лунные земли. Место, где вечно в полную силу сияет Луноликая. А потом, всласть насладившись праздностью, рождаются вновь, чтобы нести свою службу. — У нас тоже есть такое место, — делится Натаниэль. — Те, кто служит Тьме и ночи, после смерти оказываются там, где жива мать Кровавая Луна, что дает нам истинную силу. Смерть не страшна ни Тьме, ни нам. Мы ведь и есть сама смерть. Мы рождены из чрева мертвой матери. — Значит, — делает вывод Эндрю, — хотя бы в смерти я от тебя отделаюсь. — А тебе так и не терпится? — Конечно. Терпеть тебя не могу. — Я тебе не верю, — тихо произносит Натаниэль. Эндрю ничего на это не отвечает. Он тоже себе не верит. Натаниэль отстегивает от бедра ножны. — Прямо сейчас меня убьешь? — шутливо интересуется Эндрю. — Нет, — легко отвечает Натаниэль. — У нас тоже есть ритуал, только на пятнадцатую зиму. Это клинок, которым полагается убить первого подлунного. Это скорее традиция. Еще с тех пор, когда сотни лет назад наши народы резали друг друга вообще без разбора. Наверное, где-то, где побольше сыновей Луноликой и поменьше нечисти, эта традиция имеет больше смысла, чем у нас. Но все равно. Забери его. Как мое обещание — я не стану тебя убивать. — Я не верю обещаниям демонов. — Слова вырываются скорее, чем Эндрю, обескураженный, успевает их обдумать. Пусть Натаниэль и прав — в их краях столько нечисти, что сын Луноликой — не помеха демонам, а скорее помощь, это какой-то совсем уж дикий подарок. — Тем не менее, я никогда тебе не лгал. Возьми его. В нем нет ничего особенного. Просто… символ, наверное. — Но почему? Натаниэль отводит глаза, снова вглядываясь в звезды. — Не прикидывайся дураком. Я не стану отвечать. Подумав, Эндрю забирает тяжелые ножны из его рук. Но ценность этого подарка кажется слишком высокой, даже если от него ничего не требуют взамен. Никакого ответного признания, которого он не дал бы и себе самому. — Я бы отдал тебе один из своих клинков, — решается он на шутку, — но, боюсь, ты не поблагодаришь меня за окропленное серебро. Натаниэль фыркает, не переводя на него взгляд. — Ты ничего мне и не должен. Я ничего не жду взамен. Пусть не должен, но хочет. Он подхватывается на ноги, дергая Натаниэля за рукав. — Пойдем в дом. Холодно. И в натопленной комнате целует его так долго, что становится совсем уж жарко. Так жарко, что приходится дрожащими пальцами развязывать веревки на широком поясе Натаниэля, стаскивать с него рубашку и штаны, путаясь в завязках. Так жарко, что засыпают они, только когда сквозь щели ставен сереет рассвет, и Эндрю, уткнувшись носом в плечо демона, чувствует, как щекочет ноздри терпкий аромат полыни.

☽ ☽ ☽

Море бушует еще яростнее, чем в прошлые разы. Эндрю ясно понимает этот посыл — прекратить таскать сюда демона уже какое полнолуние подряд. Но это новая, неоговоренная, но явная часть их сделки. Полная луна и безлуние — эти ночи они неизменно проводят вместе. Натаниэль как-то сказал ему одну вещь. Абсолютную ложь, если начистоту, однако Эндрю сделал вид, что поверил. Для их общего блага. Якобы они должны держаться вместе, чтобы точно знать, что один не предаст другого. Якобы Натаниэль волочится с ним к Морю, вцепившись в пояс на пути туда, устало уткнувшись лбом в затылок по пути обратно, только чтобы быть уверенным, что Эндрю не сговорился с нечистью и нигде не подготовил ему западни. Якобы они должны спать в одной постели в безлуние, чтобы Эндрю знал — Натаниэль не собирается привести к его дому демонов в ночь слабости подлунных. Конечно. Будто не было бы проще всего одному из них убить другого в момент самой большой уязвимости. Но нет. Они продолжали защищать друг друга, рьяно и собственнически. Продолжали прикрывать друг другу спины. Продолжали целовать друг друга, закрывая оконные ставни как от Луны, так и от Солнца. Никакой любви. Привязанность, привычка. Кипящая смесь из врожденного презрения и взращенного доверия. Навязанная, вынужденная компания, которая в какой-то момент стала желанной. Вот бы Натаниэль предал его — жестоко и необратимо, болезненно и раняще. Так, чтобы Эндрю, выпутавшись из клубка неясных чувств, мог убить его с чистой совестью. И Эндрю готов поставить на кон свою жизнь — Натаниэль с упованием жаждет того же. Однако они оба оказались преданными, словно псы. Поэтому сейчас, в начале весны, они снова приехали к Морю вместе. — Тише, — шепчет Натаниэль перебирающей копытами Саже, обнимая ладонями ее морду. — Он скоро к нам вернется, не волнуйся. Луноликая успокоит Море. — Она просто недовольна из-за шума, — фыркает Эндрю. — На меня ей настолько плевать, насколько может быть плевать лошади. Натаниэль бросает на него недовольный взгляд. — Какой же ты черствый. Коль не понимаешь, то и не открывай рта. Поразительно, что ты вообще способен на нежные чувства. — А ты слишком мягкий для демона. Какие еще нежные чувства? — Напомню, какие, когда ты будешь целовать меня в постели. Эндрю отмахивается. — Заткнись. — Это не изменит того, что Сажа о тебе переживает. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. — Она волнуется только о своей шкуре, Нат. Это лошадь. — А я демон. Это не значит, что во мне нет ничего светлого. Ты — подлунный. Но почему-то для сына Луноликой в тебе слишком много тьмы. Эндрю не хочет продолжать этот абсолютно бессмысленный спор, поэтому направляется к Морю. Оно успокаивается. Но не тогда, когда Эндрю ступает в воду. Нет. Лишь когда Луноликая появляется в отражении воды, Море смиряется. Оно не в силах перечить своей супруге. А Эндрю так и не понимает, почему правительница все еще ему благоволит. Он становится на колени, окунает оружие в воду, окропляет его слезами, шепчет слова молитвы. Все ровно так же, как и раньше. Однако, смутно обеспокоенный словами Натаниэля о черствости, раздосадованный гневом отца на присутствие демона, он запинается в середине. И, сделав глубокий вдох, продолжает. Намеренно опустив часть с просьбой наделить его честью, что не позволит свернуть с пути. Потому что, чего греха таить, он давным-давно с него свернул. И лгать что Луноликой и Морю, что самому себе, смысла совершенно нет. Они возвращаются в дом Эндрю задолго до рассвета и, утомленные дорогой, ложатся спать. Засыпать вдвоем на узкой кровати не очень удобно, но уже давно привычно. Эндрю проваливается в сон далеко не сразу, долго наблюдает за медленно вздымающейся грудью задремавшего Натаниэля. Он сейчас — совсем человек. Черные распахнутые губы — единственное, что отличает его от ребенка Солнца в эти сумеречные часы. Утром, в лучах дневного светила, настырно заглядывающего сквозь щели в ставнях, Эндрю проснется уже с совсем другим существом. Может, из покоя его выдернет ударивший по макушке длинный рог, как было уже не раз. Может, Натаниэль случайно прижмет его во сне слишком сильно и поранит острым когтем — такое бывало тоже. Может, его плотный, гибкий хвост до боли обернется вокруг бедра Эндрю, как пару дней назад. Может, однажды Натаниэль ненароком и вовсе убьет его во сне. С этой странно-спокойной мыслью на уме он моргает. А когда открывает глаза — Натаниэля рядом нет. И кровати нет, и дома нет тоже. Есть растения — огромные бутоны дурмана и распустившиеся лунные цветы. Он оглядывается. Вокруг — только залитая молочным светом поляна, поросшая травами. Серебряными, словно поседевшими в лучах ночной правительницы. Однако, задрав голову к небу, Эндрю не видит в вышине лика матери. Лишь ее верные подданные, звезды, ведут безмолвную беседу, перемигиваясь между собой. — Здравствуй, — раздается за спиной звонкий, как хрусталь, женский голос. Эндрю резко оборачивается. И так и замирает, не в силах ни моргнуть, ни отвести глаз, даже если его слепит это кипенно-белое свечение. Невысокий рост, сияющая молочная кожа, светлые волосы, цветом слишком схожие с волосами самого Эндрю, тонкий серебряный венец на голове… — Правительница, — бормочет Эндрю опуская глаза и собирается уже встать на колени. Она в мгновение ока оказывается рядом и кладет ладонь на его плечо, не давая пасть ниц. — Не нужно, сын мой. Дай-ка я лучше посмотрю на тебя. С выси даже не могу разглядеть твое лицо, а ты так изменился и повзрослел. Эндрю чуть расслабляется, пусть и не рискует поднять глаза на мать. Она не являлась к нему добрый десяток зим, если не больше. С тех самых пор, как он дал клятву охотника. А ее личное появление — дело редкое настолько, что впору испугаться. Сомнений быть не может — она узнала о Натаниэле. Однако, почему в таком случае он все еще жив? Почему правительница нежно улыбается и ласково оглаживает его лицо? — Как там Аарон? — решается он на вопрос. Это важнее всего остального. Всего, что с ним было, есть или может случиться. — Я приглядываю за ним, — заверяет мать, заправляя Эндрю за ухо прядь волос. Ее руки прохладные и мягкие. Как приглушенный свет Луны, как легкий ветерок летней ночью. — Он женился, ты знал? На человеческой девушке. — На ребенке Солнца? — удивленно восклицает Эндрю, не в силах справиться с голосом. — И ты позволила? — Я дала благословение, — подтверждает Луноликая. — Вы были рождены, чтобы оберегать их, Эндрю, могу ли я гневаться за то, что он пообещал защищать одну из них перед алтарем? Эндрю мотает головой, абсолютно обескураженный. — Мы рождены, чтобы оберегать их, да. Твое доброе сердце дало им защиту от нечистых и демонов. Но она дочь нашего врага. — Ты праведен, мой сын, но ты не прав, — отрезает мать. — Она дочь моего врага, не вашего. И она не мой враг. Скажи, должны ли дети отвечать за грехи отцов? В чем ее вина передо мною и моими детьми? — Но… — начинает Эндрю, однако сказать ему нечего. — Она не виновата в решениях своего отца. Она не должна нести за них ответа. Каждому из своих детей мы с твоим отцом даем выбор — присоединиться ли к защите детей Солнца от нечистых и демонов или уйти. Потому что я прошу вас беречь этих детей, но не обязываю. И принимаю отказ. Никто из вас не был рожден для борьбы или для защиты. Вы были рождены из любви, и мне совестно, что по моему прошению вы вынуждены сеять войну. Но как дети не должны нести ответа за грехи родителей, так родители всегда несут ответ за грехи детей. Так я несу ответ за то, что сотворяют нечистые. Я не смогла полюбить этих своих детей из-за их деяний. И в этом моя вина. И оттого я прошу тебя и твоих братьев мне помогать. — И это честь — нести нашу службу, — запальчиво отвечает Эндрю. — Но как Аарон мог… — Как интересно ты мыслишь, — мягко замечает Луноликая. — Почему-то Аарону не позволено клясться у алтаря в вечной защите дочери дня, однако сам ты укладываешь в свою постель одного из демонов. От которых ты и поклялся защищать детей Солнца. Эндрю мигом закрывает рот. Значит, явилась она все же именно по этой причине. Тогда почему не гневается? Неужто Луноликая настолько безмятежна, что казнит своего сына за предательство все с той же нежной улыбкой на устах? Эндрю не собирается лгать ей, не собирается и каяться в прегрешениях, однако все еще может рассказать правду. — Это не должно было зайти так далеко. Я хотел убить его еще с самого начала. Но он оказался полезен, а после я просто… — Не смог? — подсказывает она. — Ждал, чтобы кто-то убил его вместо тебя? Ждал, чтобы он первый нанес по тебе удар, чтобы не было совестно с ним покончить? — Ты и сама все знаешь. Откуда? — Я наблюдаю за детьми ночи и детьми дня долгие, долгие сотни лет, мой сын. И все неизменно повторяется, как повторяются друг за другом ночи и дни. Как твой брат — не первый, кто женился на ребенке Солнца, так и ты — не первый, кто полюбил демона. Любовь — слишком громкое слово для их с Натаниэлем отношений, слишком чистое. Они скорее — смесь из неприязни и похоти, подозрений и доверия, страха и желания. Но вряд ли Луноликая оценит порыв оспорить ее слова. — И ты не держишь на меня зла? — спрашивает он вместо этого. Луноликая тихо смеется, — и смех ее напоминает перезвон заиндевевших трав — а затем обхватывает щеки Эндрю ладонями. — Время учит не только смирению, но и прощению и мудрости. Знаешь, как появилась на небе та светлая полоса, которую вы зовете серебряной рекою? Я тогда была еще совсем юной и на исходе ночи спешила на встречу с Морем. Я несла ему подарок — целую кадку звездного молока. Я так боялась не успеть, так бежала, что споткнулась о небесный порог и упала. И пролила почти все молоко на ступени неба. В кадке остался только один глоток. Мне стало так печально! Я ведь хотела принести ему дар, чтобы признаться в чувствах, а сама все расплескала. И от любви моей к нему в кадке остался лишь глоток. Знаешь, что ответил на это твой отец? Что я вовсе не права. Что теперь моею любовью к нему полнится все небо. И гляди — так и есть. Прошли сотни лет, а это звездное молоко каждую ночь напоминает твоему отцу о силе моей любви. Из любви этой родился и ты. Моя жизнь вечна, однако без Моря она была бы совсем пустой — ни глоточка звездного молока, ни полосы на небе, что освещает путь тем, кто не спит в час моего правления. Ваши жизни — куда короче. Как смею я желать, чтобы они были пустыми? Я была бы против союза с любым из нечистых, однако не против любви к некоторым из детей Солнца или демонов. — Но почему? — не выдерживает Эндрю. — Мы защищаем детей Солнца от нежити, но и от демонов тоже. — Ты считал, что я должна гневаться на детей дня, значит, наверное, считаешь, что на демонов я гневаюсь тоже? Ведь из-за их родителей я стала против воли повязана с Солнцем. Но в чем их вина? В том, что они посмели появиться на свет? Прокляты в своем существовании лишь нечистые. Они были рождены из чистой ненависти, из насильного обладания, они были рождены уже оскверненными, однако изредка даже среди них находятся светлые души. Дети дня же, демоны и вы — все были рождены из любви. И вы все на нее способны. Как есть среди детей Солнца злые люди, как есть среди демонов те, кто считает своим долгом сеять хаос и боль, так и среди твоих братьев есть те, кто упивается властью и жаждет убивать даже тех, кто никогда не помыслил дурного и попал под его окропленное серебро лишь по праву рождения. Кто-то из демонов и правда пожирает людские души, выбирая самый легкий путь. Однако кто-то из них ищет тех детей Солнца, что живут не во благо, а во вред. Кто-то и вовсе убивает лишь нечистых и питается их силой, совсем не трогая детей дня. Как и Натаниэль. В нем материнская Тьма, но и света достаточно тоже. Уверена, ты знаешь это и без меня. Иначе он давно бы тебя предал. И не сторожил бы твой двор в безлунные ночи. — Откуда ты это знаешь? Луноликая качает головой. — Не только я приглядываю за своими детьми. А за такими беспечными, как Натаниэль, и вовсе нужен глаз да глаз. — Она наклоняется к Эндрю и оставляет на его лбу прохладный поцелуй. — Позволь себе опрокинуть кадку со звездным молоком, сын. Открой сердце для любви, ради которой вы оба были рождены. Эндрю просыпается от резкого тычка под ребра и тут же пихает Натаниэля в ответ. — Прекрати пинаться, — сонно бормочет тот, а Эндрю, морщась, отодвигает его голову от себя, потянув за рога — сейчас начнет ворочаться и точно крепко стукнет Эндрю по черепушке. Сквозь щели в закрытых ставнях упрямо пробиваются дневные лучи. Наверняка Солнце уже перекатило за полдень, пока Эндрю спал и видел безумно странные грезы о матери, которая благословила брак Аарона с дочерью Солнца да еще и защищала перед Эндрю демонов. Приснится же такое. — Мне снилось, — Натаниэль зевает, открывая глаза, — что кто-то говорит мне взять из твоих рук молоко, — он прищуривается, пока Эндрю, ошарашенно моргая, пытается переварить его слова. — Что у тебя на лбу? Какой-то серебристый отпечаток. Натаниэль тянется к нему когтистыми пальцами, однако, как и всегда, к коже прикасается только мягкими подушечками. Эндрю тянется в ответ, убирая с его глаз непослушную вихрастую челку. — Это благословение Луноликой, — понимает он. Шепот хриплый, едва слышный. Натаниэль в удивлении приподнимает брови. — Что же, надеюсь, это не слезы, — шутит он, а затем проводит пальцами над бровями Эндрю. — Потому что в таком случае я вот-вот умру. — Точно не слезы, — отстраненно отвечает Эндрю. Иначе Натаниэль уже корчился бы в агонии. Ведь на его лбу тоже пылает серебром отпечаток губ Луноликой.

☽ ☽ ☽

Дрожащее острие клинка почти касается напряженного горла демона. — Отвечай мне, — шипит Эндрю, до боли впившись пальцами в его плечо, — где он? — Совсем рехнулся? — рявкает в ответ Натаниэль. — Думаешь, я бы пошел на такие гнилые уловки? Думаешь, мне стоило бы хоть малейших усилий заманить тебя в западню, если бы я захотел? — Я знаю, что ты здесь не при чем. Я спрашиваю, где это змеиное отродье может его держать. Это один из твоих сучьих демонических братьев. Так отвечай, где он может прятаться. Натаниэль резким движением отводит от своего горла кинжал. — Дай мне взглянуть. Эндрю молча машет рукой в сторону грубо сколоченного стола. Снова читать ее он не собирается — его точно стошнит. Да и без того неровные строчки так и пляшут перед глазами:

«Его зовут Аарон, сын Луноликой. Убежден, ты знаешь, кто это. Если хочешь увидеть его еще хоть раз — приходи сегодня ночью в заброшенный хлев к востоку от твоего дома. И не бери с собой своего цепного демоненка. Ты уверен, что можешь ему доверять?

Рико»

— Здесь кровь подлунного, — бормочет Натаниэль. — Да знаю я, — огрызается Эндрю. — Поэтому и спрашиваю, где он его прячет. Мне нужно найти его до ночи. — Я пойду с тобой. — Нет. Натаниэль шумно выдыхает через нос. — Ты думаешь, я с ним в сговоре? Я что, даже капли твоего доверия не заслужил? Поверишь записке, но не мне? — Дело не в этом. — А в чем тогда? Я не предам тебя. — Ты не можешь прятаться под крыльями от других демонов. Он ясно сказал — приходить одному. Он убьет Аарона как только тебя увидит. Я не могу так рисковать. — Здесь кровь, остолоп! Твой брат уже и так мертв. А теперь Рико хочет убить и тебя. Может, он там и вовсе не один, может, их там целая толпа. — Нет, Аарон не мертв, — уверенно отвечает Эндрю. Это невозможно. Просто невозможно, и все. — Если Рико хоть что-то знает о подлунных, то он не убил его. Аарон не охотник, его кровь гораздо слабее моей, он же не подпитывается силами убитых нечистых. Значит, он убьет его перед самой нашей встречей. Если он уже его выпил, то к ночи от силы крови ничего не останется. Тем более в безлунную ночь. К тому же, как он может быть уверен, что мы придем? Если он убьет Аарона, то лишится единственного рычага давления. Но вот зачем Рико вообще меня убивать? Я не казнил демонов, пока те не трогали детей и беззащитных. Натаниэль поджимает губы. — Из-за меня. Он хочет убить тебя, потому что знает, что это меня ослабит. Эндрю разводит руками. — Каким образом? Ты столько моей крови выпил, что стал сильнее любого из демонов. — Эндрю! Прекрати прикидываться безмозглым червем и подумай еще раз! Насколько, по-твоему, мне захочется жить, если тебя убьют? Меня и убивать не понадобится, скорее добить. Внезапное откровение обжигает, словно пощечина. Неужели, то, что происходит между ними, значит для Натаниэля не меньше, чем для самого Эндрю? Неужели мать не ошиблась, когда благословила их обоих поцелуем? Но все это совершенно не имеет значения. Не когда из-за этой порочной связи могут убить его брата. Демон продолжает: — Он зовет тебя одного в безлунную ночь, когда ты слаб, а он силен, как никогда. Он убьет твоего брата. Затем он убьет тебя. А затем и меня. И его уже ничто не остановит. Он займет мое место. Вот зачем ему все это нужно. — И какое же у тебя место? — глухо спрашивает Эндрю, чтобы не думать о другом. Из-за него. Из-за него может умереть Аарон. — Наш король умирает. Мне был обещан трон. Если я откажусь от трона или умру, то он достанется Рико. Эндрю, пораженный, разевает рот. — Ты ложился в постель с сыном Луноликой, когда знал, что тебе обещан трон? У тебя в голове совсем пусто? Король, который спит с врагом? Тебя убьют во сне свои же! Натаниэль корчит рожу. — О, извини, что я не знал, куда это все приведет, когда заключал с тобой сделку! Я, знаешь ли, планировал набраться сил от твоей крови, а потом тебя убить. Как-то не вышло. Но, слушай. Я все продумал. Когда меня коронуют, никто не посмеет меня тронуть. Король находится под личной защитой матери-Тьмы. Мы подпишем договор с подлунными. Объединим силы против нечистых, пропишем законы… — Конечно, — иронично кивает Эндрю. — Знаешь, что? Можем еще и скрепить договор браком. А что! Ты знал, что Луноликая пустила свою кровь на свадьбе в знак любви к Морю, а тот в ответ пролил слезы и сделал свои воды солеными? Вон, кровь ты мою пил, мы на верном пути! Поплачешь? — он переводит дух, пытаясь уйти от злобы. — Вот скажи мне: ты совсем болван? — Это сработает, — отвечает Натаниэль куда тише. — Если ты сегодня не сдохнешь, обещаю, я все сделаю. Эндрю поджимает губы. Надо, надо что-то делать. Надо что-то думать. И он столько всего узнал одномоментно. Неужто не мог Натаниэль потерпеть со своими признаниями? Почему именно сейчас, когда Эндрю от ужаса и напряжения даже думать-то толком не может? — Ладно, — сдается он. — Что ты предлагаешь? — Давай так. Я пойду и поищу его, пока не истек день. Если твой подлунный брат… — Не подлунный брат, — перебивает Эндрю. — Просто брат. — Если твой брат, — соглашается Натаниэль, — еще жив, если Рико не пил его крови, мне хватит сил его убить. Да и так, я уверен, я смогу с ним потягаться. Если я не найду его, то вернусь. И ночью мы пойдем вместе, слышишь? Я не позволю тебе уйти одному. — Я дам тебе своей крови, — решается Эндрю. — Сейчас и вечером тоже. До самого возвращения Эндрю не находит себе места. Он уверен, Натаниэль его так и не понял. Видимо, семейные узы демонов совсем не так крепки, как у детей Луноликой. А эта связь куда крепче любой связи даже самих подлунных. Пусть Эндрю не видел Аарона добрые десять зим, они все еще были братьями. Детские обиды давно стали казаться ничего не значащими глупостями на фоне куда более насущных проблем. Но что Аарон здесь забыл? Почему приехал в эту глушь? Откуда вообще знал, где искать? Он не должен был знать, как далеко Эндрю успел забраться. Единственным существом, знавшем о наличии у Эндрю близнеца, был Натаниэль. Но Эндрю отказывается верить, что он мог каким-то образом заманить Аарона в их деревню. Зачем? Это не имеет смысла. А значит, это Рико. Неужели он настолько боится выступить против Натаниэля один на один, что придумал столь длинный, изощренный план? Эндрю не дурак. Он знает, что это ловушка. И не только для него — для Натаниэля тоже. Вряд ли Рико считает, что Эндрю правда придет один. Вот только если сам Эндрю готов отдать жизнь за любого из подлунных братьев, а уж тем более за Аарона, то сделать этого же Натаниэлю просто не позволит. Тогда Рико добьется всего, чего хочет. Нет уж. Эндрю рискнет. Что угодно, только бы хоть попытаться… А Натаниэль пусть отомстит, если что-то пойдет не так. Однако Эндрю очень постарается забрать с собой Рико. За то, что посмел тронуть не просто подлунного, а Аарона. Он ведь даже не охотник, он ни в чем не виновен. Так что Эндрю убьет эту гниль. Если ценой своей жизни — ладно. Даже если силы матери сегодня не помогут подлунным, он все еще может пользоваться окропленным серебром. Мало что поможет ему обрести силы в безлунную ночь, но попробовать стоит. На закате он готовит свой привычный отвар, добавляя побольше чабреца. И выпивает все до капли. А затем открывает все ставни, чтобы выветрился запах трав. Натаниэль возвращается, когда Солнце уже пропадает за горизонтом, и Эндрю выдыхает. Жив. Они собирают оружие в полном молчании. Руки у Эндрю дрожат. Не из-за того, что он боится смерти, нет. Их учили с детства — те, кто умирает с честью и за правое дело, обязательно окажутся в лучшем мире, где вечно сияет в полную силу Луноликая. И Эндрю знает, что там он и будет. В конце концов, мать благословила его поцелуем. Да, там не будет Натаниэля, но, может, Эндрю сможет наблюдать за его правлением хоть одним глазком. — Не два глотка, — напутствует Эндрю. — Сделай больше. — Чтобы ты потерял сознание? — тут же вскидывается Натаниэль. — Нет уж. — Ты давно не пил мою кровь, — давит Эндрю, — ничего не случится, если возьмешь немного больше. Тем более, от меня как от бойца все равно сегодня куда меньше толку. Тебе сила нужнее. Натаниэль смотрит на него пару лишних мгновений, тратя зазря бесценное время. — Хорошо. В твоих словах есть правда. Сердце болезненно сжимается, когда Натаниэль, ласковым жестом отводя волосы от шеи Эндрю, впивается в его горло. Он закрывает глаза, позволяя себе почувствовать эти губы на коже в последний раз. Сможет ли Натаниэль его простить хоть когда-нибудь? — Пойдем, — говорит тот, вытирая губы от серебра. Делает шаг к двери, еще один, и еще. А затем, пошатнувшись, хватается за косяк. Эндрю не шевелится. Его мутит. Не от потери крови, но от ощущения предательства. Даже если во благо. — Эндрю, — негромко зовет Натаниэль. И голос его — пустота гулкого колодца. — Ты же этого не сделал, да? Скажи, что не сделал. Прошу тебя. — Прости, — тихо отвечает Эндрю. Натаниэль оборачивается, путаясь в ногах, цепляясь ногтями за стену. На лице его застыл первородный ужас, которого Эндрю никогда не видел у демонов прежде. Ни у кого, наверное, не видел. — Нет, Эндрю. Ты не мог. — Правь с умом, Натаниэль. Найди Аарона, если я не выживу. Расскажи ему все и объедини демонов и подлунных. У тебя получится. И тогда лицо Натаниэля искажается от ярости. — Нет! Нет, я не позволю тебе… Он не успевает договорить. Его тело кренится, и Эндрю едва успевает поймать его и уложить на пол. — Я знаю, что ты не поймешь, — говорит Эндрю, пусть Натаниэль, уснувший крепким сном, вряд ли его слышит. — Но я делаю это для подлунных братьев. И для тебя тоже. Уходя, он окропляет пороги и окна, чтобы никто не смог добраться до Натаниэля, если Рико действует не один. В прошлый раз, выпив немного отвара с чабрецом, Натаниэль проспал всю ночь. Остается надеяться, что и того, что попало в его тело с кровью Эндрю, будет достаточно. Он решает не брать Сажу — пусть о ней позаботится Натаниэль. И идет пешком. Есть кое-что, о чем Натаниэль не знает. Не знает никто, кроме подлунных. Среди старых пересказов, среди историй, что дети Луноликой передают из уст в уста, существует одна легенда. Если подлунный одновременно прольет слезы и кровь, пронзая свое сердце окропленным серебром, он сможет вернуть одну жизнь и забрать одну жизнь. Поэтому Аарон будет жить. Неважно, какой ценой. Клинок скользит из рукава в ладонь, и Эндрю поднимает голову, вглядываясь в безлунную черноту неба, пусть даже знает, что мать сегодня его не услышит. — Я никогда ни о чем тебя не просил. Так позволь попросить сейчас. Дай мне его спасти. И делает шаг в перекошенные двери давно заброшенного хлева. Его встречает тишина. Абсолютная, а оттого пугающая. Спустя одно биение заполошного сердца он видит сгорбившуюся фигуру на соломе в углу и срывается на бег. — Аарон! Эндрю тормошит его, но брат не реагирует. Скулы у него посерели, как у покойника, однако Эндрю быстро находит слабый, еле теплющийся пульс на горле, где виднеется след от демонических зубов. — Ну же, — бормочет он. Кровь подлунных не может излечить братьев, так что надеяться приходится только на то, что Рико не высосал из него слишком уж много крови. Серое лицо Аарона абсолютно безмятежно, он лишь болтается из стороны в сторону, словно тряпичная кукла, пока Эндрю трясет его за плечи. Он так сосредоточен на бессознательном брате, что совершенно не обращает внимания ни на что вокруг. Лишь что-то глубокое, что-то, лежащее в самой его сути, заставляет резко дернуться в сторону, едва слышится тонкий свист, с которым металл разрезает воздух. Эндрю оборачивается. — Чуть не успел, — равнодушно замечает Рико. Прятался под крыльями, гаденыш. — Где он? — Ты сказал приходить одному, — отвечает Эндрю, поднимаясь на ноги и загораживая собой брата. — Какой послушный сынок Луноликой, — умиляется Рико. — Выходит, я его переоценил. Неужто ему совсем плевать на то, что ты сегодня сдохнешь? Из-за тебя он чуть не лишился не то что возможности претендовать на престол, но и места в общине. А сейчас так просто согласился на мои условия? Не думай, что я тупой, морской ты выродок. Где он прячется? — Я его усыпил, — признается Эндрю. Этот разговор может дать ему немного времени, чтобы хотя бы оценить противника. Понять, пришел тот один или же с ним приспешники. И если так, то бороться нет даже смысла. Все, что остается — хотя бы забрать Рико в смерть вместе с собой. — Обманом напоил чабрецом. Он в моем доме, но даже не думай идти и искать его. Я окропил все входы и наложил такие заговоры, что ты сдохнешь еще на подходе к двери. О чем Рико точно не стоит знать — магия рассеется с первыми лучами Солнца. И если Натаниэль не проснется до этого времени, то станет мишенью легче, чем полевка для сокола. Тот склоняет голову набок. — Да что ты? А если я выпью твоей крови? Тогда смогу пройти? Эндрю замирает. И это служит достаточным ответом. В безлунную ночь он может проиграть битву даже с чахлым ребенком Солнца, что уж говорить о демоне, который напился крови подлунного. Поэтому он едва успевает отскочить в сторону от металлической звезды. Та врезается в деревянную стену в дюйме от плеча Эндрю. Нужно одновременно увести Рико подальше от Аарона и самому не отходить от него слишком далеко. Но как? — Зря вертишься, — все так же спокойно тянет Рико. — Лезвия испачканы моей кровью. Даже простой царапины хватит, чтобы тебя убить. Ну, разве что чуть помучаешься, если выпитая мною кровь подлунного замедлит отравление. Но если перестанешь брыкаться, я сделаю все быстро. И твоего возлюбленного тоже убью быстро. Может, даже твоим окропленным клинком. Символично, не думаешь? Как если бы он пал от твоей руки. Как же я его ненавижу. Ненавижу за то, что его выбрали принцем. За то, что он спит с врагом, а мать все равно на его стороне. И почти все наши тоже. С каким же наслаждением я его наконец убью. В Эндрю резко вскипает что-то большое. Жестокое, злобное. Что-то, чего точно не должно быть в душе сына Луноликой. Что-то, что он, наверное, подцепил от демона. Первородная ярость. Нож скользит в руку. Пусть Эндрю и умрет сегодня, но он не позволит Рико причинить еще больше боли своим близким. — Ты не тронешь никого из моей семьи, — шипит он сквозь зубы. Первым клинком Эндрю промахивается на волосок от головы Рико. Второй пронзает тьму — демон тут же растворился в воздухе. Плохо. Очень плохо. Драться с невидимым противником, когда Эндрю, всегда меткий, не смог его даже задеть? Если Рико хоть наполовину такой же быстрый и юркий, как Натаниэль, то против него сложно выстоять и в обычную ночь, не говоря уже о безлунной. Свист, блеск металла — Эндрю уворачивается от следующей звезды только чудом. А затем замечает, как на пыльном деревянном полу появляются чьи-то следы. Попался, мерзкий выродок. В руку ложится кинжал. Эндрю делает выпад в пустоту, однако его клинок встречается с невидимым лезвием, и тишина взрывается звоном. Шаг. Замах. Еще шаг. Отвести его от Аарона. Вот что самое важное. Эндрю уверен — лишь недавнее благословение матери дает ему силы и эту возможность чувствовать, куда придется следующий удар демона. Он ориентируется на шорохи, на танцующую пыль, на шепот шагов. — Низко, — выдавливает он, — скрываться за крыльями. — Знаешь, что еще низко? — отвечают ему елейно. — Нож во второй руке. И мир взрывается болью. Кинжал выскальзывает из ослабевшей руки, ладонь прикрывает живот, силясь защититься. Но уже поздно — сквозь пальцы, пропитывая ткань, сочится серебряная кровь. Эндрю требуется еще два удара сердца, чтобы осознать — это все. Кости мигом схватываются ледяной коркой, и он валится на спину, хватая ртом воздух. Рико возникает прямо перед ним. Его лицо плывет перед глазами. Он облизывает клинок. — Твоя куда вкуснее, — слышит Эндрю нечетко, будто сквозь воду. — Кого же мне добить первым? Тебя или брата? И страшнее боли, страшнее горячей крови, стекающей по пальцам, страшнее маячащей смерти — ужас. Потому что теперь, из-за Эндрю, умрет Аарон. Умрет Натаниэль. Яд стынет в его крови, и боли становится больше. Она медленно стремится к сердцу, и следующий вдох Эндрю делает с хрипом, хватая ртом воздух. — Лучше он, — звучит снова. — А ты смотри. Не умирай пока. Еще успеешь. Темные очертания пропадают из поля зрения. У него же был план. Что-то было. Он может что-то сделать… На щеке что-то мокрое, глаза щиплет. Слеза. Он с усилием отрывает руку от живота. Пальцы едва слушаются, но он нащупывает на бедре ножны. Те самые, что подарил Натаниэль. Но там другой нож. Серебряный. Он едва не выскальзывает из мокрых от крови пальцев, однако Эндрю подносит руку к груди. Пронзить сердце окропленным клинком. Пролить кровь и слезы. Забрать одну жизнь и спасти другую. Он делает последний вдох, закрывает глаза, а затем давит острием, чувствуя, как серебро вспарывает кожу. Рывок, и нож пропадает из рук. Эндрю резко распахивает глаза, но все, что он успевает заметить — серебряный блеск чьих-то глаз. — Сдохни, как последняя тварь, — слышит Эндрю сквозь шум собственной крови знакомый разъяренный голос. Почему в предсмертной агонии ему решил явиться именно Натаниэль? — От руки своего же. Яростный вскрик, шум. Тишина. Темнота. Он уже умер? Почему тогда так больно? — Эндрю! — снова Натаниэль. — У слизняка в колодце и летней моли и то больше ума, чем у тебя! Холодные пальцы на лице. — Не смей умирать. Не сейчас, слышишь? Он с трудом разлепляет глаза. И правда Нат. С серебряными зрачками. Злой. Его большой палец скользит по щеке Эндрю, смахивая влагу. Натаниэль морщится, будто от боли. Слеза — с опозданием вспоминает Эндрю. — Ты что делаешь? — слабо выдыхает он. — Пытаюсь тебя спасти, — шепчет Натаниэль в ответ. — Сдохнув? — Я сегодня в любимцах у Луноликой. Но от боли выступают слезы. А они мне сейчас очень, очень нужны, пустоголовая ты сволочь. Последнее, что он видит — темная капля слезы, скатывающаяся по щеке Натаниэля.

☽ ☽ ☽

— Я могу еще задержаться, — уверяет Аарон, с подозрением косясь на Натаниэля. Эндрю поднимает глаза к ночному небу, мысленно прося сил у Луноликой. — Езжай, — почти стонет он. Аарон торчит с ними почти декаду и все пытается убедить его, что иметь дела с демоном — отвратительная идея. Будто Эндрю сам не знает. — У тебя жена на сносях, а впереди — три дня пути. Он мне ничего не сделает. Он мне жизнь спас. И тебе тоже, между прочим. — Не зря в том письме было написано, что ты под чарами демона! — возмущается брат. Натаниэль фыркает. — Это еще кто под чьими чарами. Эндрю тычет его пальцем в ладонь — ту самую, где очень медленно затягивается скрытый повязкой жуткий ожог, оставленный лезвием окропленного клинка и слезой, что Натаниэль смахнул с щеки Эндрю. — Тварь, — шипит демон в ответ. — Напиши, когда родится ребенок, — напутствует Эндрю брата, не обращая внимания на злобное ворчание. — Я приеду навестить. — Мы приедем, — встревает Натаниэль. Эндрю делает глубокий вдох. — Мы приедем. — Знаешь, — Аарон качает головой, — я оставляю тебя с ним только потому, что доверяю благословению матери. — Очень лестно, — снова подает голос Натаниэль. Эндрю цапает его за запястье, чтобы закрыл наконец свой рот. — Езжай. Скоро увидимся. Когда лошадь срывается с места, унося Аарона в долгую дорогу, Натаниэль наконец успокаивается. — Я ему не нравлюсь. — Если бы я узнал, что мой брат «пал под чарами искусительного демона», — припоминает он строчки из письма, которое Аарону прислал Рико, вынудив сорваться на поиски брата, — мне бы тоже этот демон не нравился. — Нет никаких чар. — Чары твоего несносного характера, разве что. Поразительно, что они меня не отвратили. Ты не сделал ничего, чтобы ему понравиться, к слову. Вел себя как последний нечистый изувер. Натаниэль пожимает плечами, разворачиваясь к дому. — Поблагодари за то, что я не сказал ему, что мы сочлись браком. Мне хотелось. — Чего? Каким браком? Тебе разум серебром отшибло? — Как же? — ехидно тянет Натаниэль. — Ты же сам сказал — Луна на свадьбе пролила кровь, Море — слезы. Мы соблюли традиции твоих родителей. Эндрю кривится. — Болван. Это не считается. Не считается же? Или считается? — Да и договор между подлунными и демонами, — продолжает издеваться Натаниэль, — как ты и сказал, лучше скрепить браком. — Я убью тебя до коронации, — решает Эндрю. — Это как же? А вдруг серебро больше вообще на меня не действует? Это было бы даже не удивительно. Отчего-то Луноликой очень, очень нравится будущий король демонов. Настолько, что она в безлунную ночь, обессиленная, смогла разбудить его ото сна и помогла рассеять чары заговоров вокруг дома. Единственное, с чем не смог разобраться Эндрю — отчего окропленное серебро не убило Натаниэля, а лишь оставило ожог. Дело в благословении матери? Или же в выпитой за все это время крови? Эндрю цепляет его за здоровую руку и тянет за собой, к теплому свету окна. — Не заставляй меня проверять, демоненок. Дорогу им освещают молочные глаза Луноликой. Эндрю открывает дверь, краем глаза замечая, как Натаниэль поднимает глаза к небу и на миг склоняет голову, будто в знак уважения. И Эндрю чудится в перезвоне молодых трав тонкий смех матери.