Полынные песни

Земля моя — мама –

Веди меня прямо,

Веди меня по камням –

Солнцу в небе гореть.

Готов тебя вновь я

Поить своей кровью.

А ты обнимешь меня,

Браня и храня,

Сама черна, словно уголь,

Сама красна, словно медь.

Стылый ветер сковывает промерзшие кости ледяной коркой, уносит облачка дыхания куда-то за спину, колышет разросшиеся у дороги травы. Но он ли приносит терпкий, насыщенный аромат полыни? Эндрю поднимает голову. С неба яркими молочными глазами взирает Луноликая, рассыпая, словно колючие льдинки, крупинки звезд — звенящий в тишине смех. Шорох. — Я его не нашел, — доносится из-за спины. Эндрю медленно выдыхает и возвращает кинжал в рукав. Немногие из нежити решились бы покинуть свои укрытия в столь лунную ночь. Разве что особо отчаянные. Или сильные. Которые не испугались бы вступить в схватку с охотником, да еще и ослабленные пристальным взглядом правительницы. — Прекрати появляться из ниоткуда. Когда-нибудь я тебя проткну. Сзади хмыкают. — Попробуй. То-то же Луноликая обрадуется. — Именно. Единственная причина, почему ты еще жив — не хочу тратить на тебя окропленное серебро. — Не ври нам обоим, — произносит этот мерзавец нараспев. Эндрю резко оборачивается. Никого. Запах полыни пропадает, словно его и не было, словно не пропитывал воздух, не забивал ноздри, не сплетался с нитями рубашки, заставляя думать о его обладателе дни и ночи напролет.

☽ ☽ ☽

Искаженное рябью отражение Луноликой немигающе глядит на него из колодца. Эндрю делает вид, что не замечает. — Он остался на ночлег в таверне в деревне к западу отсюда, — сообщают сверху. Эндрю скрипит зубами. Может, все же пырнуть его? Так уж жалко потратить окропленное серебро? Да и хорошо будет порадовать правительницу Луноликую, отдав в ее власть черную, истекающую скверной душу самого надоедливого демона в обители. А то и во всей преисподней. У Эндрю есть оправдание. Натаниэль помогает ему находить нечисть, а его лживый, льстивый язык и чуть шуршащая речь завораживают каждого, кто услышит хоть слово. И, видимо, не только детей Солнца да низшую нежить, но и подлунных. Иначе почему Эндрю смиренно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом? Обжигающе-холодные нити лучей Луноликой вычерчивают фигуру Натаниэля тонко и остро — ее серебро, его обсидиановая тьма. В тени матери Натаниэль и правда больше похож на себя в дневном обличье, а не на обычного парня. Он глядит на Эндрю с тонкого остова колодца, на котором едва держится ржавая, скрипящая цепь. Натаниэль балансирует легко, словно это ничего ему не стоит. Наверное, так и есть. Резкая, потусторонняя голубизна его глаз — два огонька, что заводят путников в самую вязкую болотную топь. — Там есть свободные комнаты, — продолжает он. Голос потрескивает, как сухие листья на осеннем ветру. Как нож, медленно шелестящий по точильному камню. — Не много ли за протухшего упыря? — фыркает Эндрю. — Не понимаю, о чем ты, — невозмутимо отвечает Натаниэль. — Я прошу не больше, чем оговорено.

☽ ☽ ☽

Это старая сделка. Настолько старая, что, скажи Эндрю кто-то при ее заключении, что спустя столь долгое время он все также будет терпеть присутствие Натаниэля, все также будет с ним… сотрудничать, он бы не то что пальцем у виска покрутил, он бы расхохотался пуще разгулявшегося Демона Смеха и поставил бы на кон все окропленное серебро да еще и кварту собственной крови в придачу, уверенный, что подобного не произойдет. Для начала, Эндрю искренне считал, что Натаниэль — мелкий юный демоненок, совершенно не понимающий, какое наказание может последовать, прознай кто о том, что он якшается с сыном Луноликой. За такое предательство в преисподней собственноручно напоили бы его окропленной водой, чтобы плоть рассыпалась в пепел, да продали бы ведьмам прах для ритуалов. А если бы не узнали свои, думал Эндрю, он убил бы Натаниэля сам. Его и самого за общение с демоном по головке бы не погладили. Да кому судить? Кого из детей Луноликой занесет в эту глушь, кишащую банши и призраками? Эндрю — один охотник на нечисть на добрые сто миль вокруг. Правительница Луноликая — единственная свидетельница его смертного греха. Однако время шло, а Натаниэль продолжал приходить с наводками. Однажды некромант, уже ослабевший, загнанный в угол, ощерился окровавленными зубами: — Знает ли правительница Луноликая, с кем проводит дни ее сынок? Эндрю бросил взгляд в окно, грохочущее пустыми ставнями на ветру. Лика матери видно не было — на небосводе сиял ее враг, орошая зенитным светом округу. Острые, словно жала, лучи опасно пронзали воздух, и Эндрю чувствовал всем телом, как медленно слабеет. Как твари и нежить избегали являться взору Луноликой, так и Эндрю стоило бы меньше времени проводить под Солнцем, высасывающим его силы медленно, но верно. — Спросишь у нее сам, — тихо произнес Эндрю, вынимая из ножен окропленный кинжал. — А ты, Натаниэль? — некромант резко обернулся к нему, явно испуганный приготовленной участью. — Они знают? Натаниэль, сосредоточенно выковыривающий из-под черных когтей засохшую кровь, насмешливо фыркнул. — А откуда, по-твоему, я узнал, где тебя искать? Преисподней неугодны те, кто не умеет вовремя возвращать долги. В тот день Эндрю и узнал, что Натаниэль оказался не так прост, как он считал. И либо у него были покровители, либо он сам занимал такую должность, что позволяла вершить судьбы нежити, с которыми последние два десятка лет у демонов было налажено хлипкое подобие перемирия. Демоны — народ древний. Младше детей Солнца, но куда старше любого из сыновей Луноликой. Они были рождены от союза кромешной Тьмы и прежней правительницы ночи — Кровавой Луны. В отместку за измену, Солнце жестоко казнил свою супругу, Кровавую Луну, не стерпев предательства, даже не подумав о том, что лишает матери их общих детей — людей, названных в честь отца детьми Солнца. Когда на смену прежней властительнице пришла Луноликая, Солнце решил, что и она по праву принадлежит ему. Он взял ее силой, и от союза этого, полного насилия и ненависти, были рождены юродивые дети, возненавидевшие мать и любых из своих сестер и братьев. Их потомки — колдуны, упыри и другая нечисть, по сей день охотятся на демонов и детей Солнца. И пусть Луноликая была истерзана навязанным супругом, сердце ее оказалось столь велико, что смогло полюбить. От брака Луноликой и безбрежного тихого Моря, обласкавшего и успокоившего ее измученную душу, были рождены подлунные. Сыновья Луноликой, такие, как Эндрю, нареченные защищать несведущих детей Солнца от тьмы демонов и мести нечисти. Так случилось, что Эндрю, сын Луноликой, оказался в этой борьбе на одной стороне с Натаниэлем, потомком Тьмы. Их сделка проста — два глотка серебряной крови сына Луноликой за одного нечистого. Ничего больше. Два глотка крови, что дает демонам силу.

☽ ☽ ☽

Отчасти забавно, что демоны такие же дети ночи, что и сыновья Луноликой. Одна из родительниц демонов — сама Тьма, и они имеют еще больше прав на ночное время, чем подлунные. Однако если Эндрю ослабевает в безлунные ночи, когда мать уходит скорбеть по своей предшественнице, демоны, напротив, обретают полную силу, ведь бразды правления в свои руки, сплетенные из мрака и теней, берет сама Тьма. В полнолуние, когда Луноликая взирает с небосвода, обретя всю свою мощь, Эндрю направляется к Морю. Холодные лучи отражают серебро в глазах беспокойной лошади, освещают путь — юдоли и поляны, поросшие ковылью тропы, увитые клевером перепутья. Во вьюке звенит оружие — серебро, что следует окропить, чтобы пережить еще один срок до полной луны. Море встречает его штилем, готовое помочь сыну в древнем ритуале. Оно отражает небо лишь с небольшой, почти торжественной рябью. Несмотря на холод, Эндрю ступает в воду, соленую, наполненную до краев некогда пролитыми слезами Луноликой, а теперь и слезами ее детей, что оплакивают чужие грехи, за которые платила мать. Эндрю ловит в дрожащем зеркале Моря лик Луны, вознося молитву и клятву, погружает серебро в воду, нашептывая обещания. Слезы детей Луноликой и без того губительны для демонов и нечистых, а уж окропленное ими серебро может убить даже обычным касанием. — Тише, — шепчет Эндрю, вытирая от соли глаза, и отвязывает лошадь. Тихое взволнованное ржание, перебор копыт. Она здесь впервые, совсем непривыкшая к запаху печали и соли, и Эндрю с досадой ловит себя на мысли — нужно было брать с собой Натаниэля. Именно он приволок ему эту белую в яблоко кобылку, когда во время схватки убили прежнюю лошадь Эндрю, и насмешливо прозвал ее Сажей — в цвет масти. Его она слушалась легко и сразу становилась смирной — демонические чары, не иначе. Лошадь чуть успокаивается, когда Эндрю обхватывает ее морду ладонями, ловит взгляд и утыкается лбом в жесткую взлохмаченную челку, уже пропахшую дорожной пылью и полевыми травами. Так сделал Натаниэль, когда в лунную ночь привел Сажу к дому Эндрю, а та взбрыкнула, перестукивая подкованными копытами, и испуганно заржала. Натаниэль прижался лицом к белой морде, оглаживая жесткую щетину на носу, и что-то зашептал. Эндрю не слышал слов, лишь шелест его вкрадчивой речи. Он видел тонкие пальцы, зарывающиеся в спутанную гриву — совсем человеческие, с аккуратными короткими ногтями, такими отличными от истинного вида, что Натаниэль принимал днем — от длинных, почти птичьих когтей, черных, как и пальцы, словно руки почти до локтей испачкали угольной пылью. Но в темное время он был похож на дитя Солнца или же на сына Луноликой — лучи ночного светила обрамляли его фигуру, словно сотканная из серебра мантия. И единственное, что отличало его от человека — переплетение выступающих темных вен, по которым текла черная кровь. В тот момент впервые Эндрю подумал о чем-то опасном, недопустимом, и поднял взгляд к лику матери, почти стыдливо надеясь, что она не может проникнуть в его голову. Не может узнать, как на мгновение ее сын почти искусился изгибом демонических губ, как возжелал, чтобы они снова коснулись его шеи — как десяток раз до этого, прокусывая бледную кожу, чтобы испить серебряной крови. — Зачем ты ее привел? — спросил тогда Эндрю, и голос прозвучал сдавленно и хрипло, совсем не похоже на соблазнительный тон демона. — До полнолуния совсем немного. Сомневаюсь, что ты дотащишься до Моря на своих двоих, — ответил Натаниэль, едва бросив на него взгляд, и дымка очарования разом спала. — Издохнешь если не до безлунной ночи, то во время нее точно. — Тебе-то что? — Где еще мне брать кровь подлунного, не страшась нарваться на серебряный клинок? — Не забывай, что у меня тоже такой есть. И я могу им воспользоваться. Натаниэль резко вскинулся и передал Эндрю поводья. — Эндрю… чувствуешь, чем пахнет? Горько. Он сделал глубокий вдох. — Это полынь. От тебя. — Да, — усмехнулся в ответ Натаниэль. В лучах Луноликой его глаза блеснули потусторонней синевой. — А еще — ложью. От тебя. Он исчез за то мгновение, пока Эндрю, моргнув, закрыл глаза.

☽ ☽ ☽

Днем, особенно когда солнечно и жарко, Эндрю по силе едва превосходит и обычного человека. Натаниэль, изредка сопровождающий его в вылазках, мало того, что перестает напоминать дитя Солнца, обретая демоническую сущность, так еще без конца причитает о своей тяжкой доле и волочится исключительно по теням, по крупицам восполняя материнские силы Тьмы. Его истинный образ, пусть и не такой привычный глазу, все еще остается странно привлекательным. Из темно-рыжих, медных его кудри превратились в алые, практически кровавые. Уши стали куда длиннее и заострились, окрасив кончики в темный, будто их опустили в чернила. И рога. Цвета самой темной ночи, широкие, высокой дугой уходящие к самому затылку. Они даже на вид казались невозможно тяжелыми. Глаза теперь были полностью голубыми — и радужки, и склеры, лишь зрачки остались ониксово-черными. Тени, что стекали по его плечам и спине, можно было ошибочно принять за плащ, но Эндрю уже знал — это крылья: сотни и сотни тонких перьев, сотканных из абсолютной тьмы. Им нужно перебить как можно больше нечисти к безлунной ночи. Ночи, когда Эндрю и вовсе лишается сил. Особенно, если не подпитается ею от нежити. Да и те, коль не напомнить им о власти Луноликой и ее детей, могут рискнуть в безлунную ночь попытать удачу и напасть на Подлунного, чтобы испить его крови. Ведь как слезы сыновей Луноликой способны убить, так и кровь напитывает силами и может исцелить любые раны. Их ждали. Это становится ясно, когда Эндрю слышит резкий высокий свист и следом — еще один. Стрелы. Он едва успевает увернуться, когда его хватают за руку, дергая в сторону. Когтистые пальцы Натаниэля, до боли впиваясь в спину, привлекают его вплотную к своему телу. В нос бьет терпкий запах полыни. Мгновение — и разрозненная мозаика сплетается в витраж. Натаниэль. Это он дал наводку. Это он вызвался идти с Эндрю. Это он, тварь гнилая, устроил засаду. И сейчас Эндрю позорно сдохнет на радость Солнцу, дав впитать ему свою силу. Выпитый досуха сворой мелкой нежити во главе с демоном. Стоило чуть ослабить бдительность, и это никчемное отродье Тьмы решило его предать! Доля секунды, звон серебра — и острие клинка приникает к горлу Натаниэля, останавливаясь на волоске от выступающих вен. Вторая рука Эндрю впивается демону в плечо. Он успеет вскрыть этой сволочи глотку. Даже если стрела прямо сейчас угодит в голову. — Если ты меня убьешь, — шепчет тот, и от этого незначительного движения его тонкая шея почти касается губительного окропленного серебра, — морок спадет. Тебя увидят. — Где они? — доносится со стороны дома. Эндрю быстро оглядывается. Они так и стоят в тени, так почему?.. — Крылья, — понимает он, замечая сероватую дымку обволакивающую их фигуры. — Да, — Натаниэль переводит взгляд выше, явно пытаясь отыскать нападавших. — Из-за этих выродков у меня совсем не осталось от тебя тайн. Как хорошо ты метаешь ножи? Предлагаю всадить один прямо в глаз той твари, что выглядывает из окна. Еще секунду они тратят на злобное препирательство взглядами. Не лжет ли Натаниэль? С другой стороны, какой ему прок вступать в сговор с кучкой бестолковых пука и безмозглых брауни? Он вполне может вскрыть Эндрю глотку когтями в любую ночь, не пожелав останавливаться на двух выпитых глотках крови. Эндрю отдергивает клинок от его шеи, и нервы в повисшей между ними тишине звенят громче серебра. Он чуть отступает, целясь метательным ножом, но Натаниэль хватает его за плечо, останавливая замах. — Осторожнее, — шепчет он в самое ухо, — сейчас вляпаешься в мою кровь. — Тебя ранили? — напряженно переспрашивает Эндрю, прослеживая мельтешение мелких фигур за оконными стеклами. Сколько их там? Откуда они знали, что за ними придет охотник? — Не смертельно. Это же не твое серебро. Эндрю оглядывается и наконец замечает стрелу, вонзенную в чужое предплечье. Крови мало — наконечник плотно закупоривает рану. Однако и одной капли черной крови демона хватит, чтобы убить подлунного или нечистого. И даже крошечной слезинки достаточно, чтобы исцелить любую рану. Как будто это вообще возможно — заставить плакать демона. Именно поэтому охота нежити, подлунных и демонов друг на друга никогда не прекращается. Подлунные черпают силу из убитых нечистых, нежити нужна кровь детей Луноликой и слезы демонов. Детям Тьмы нужна кровь подлунных. И только дети Солнца, несведущие глупые создания, живут в полном незнании о бесконечной войне и становятся жертвами нечистых и демонов, даже не зная, что дети Луноликой защищают их жизни, сражаясь ночами и днями. Многим позже, перебив нежить и хоть немного набравшись сил, Эндрю нагибается над загнанным пука, от страха выронившим лук и принявшим свой истинный облик — маленького темно-серого человечка, едва ли достающего Эндрю до пояса. — Это мой демоненок, — сообщает Эндрю, чувствуя, как губы растягиваются в кривой усмешке, — и я убью его сам. Отсеченная голова катится по камням дороги, разбрызгивая бурую, зловонную кровь и замирает, с влажным стуком встретившись с ботинком демона. Черные мертвые глаза пустыми стеклами взгляда упираются в небо, где гневно пылает Солнце. — Я бы посмотрел, как ты попробуешь, светлячок, — заверяет Натаниэль, очерчивая улыбкой угольные губы, и обламывает стрелу, прочно засевшую в руке. Древко лопается с хрустом. С таким же ломаются кости, когда Эндрю и Натаниэль уходят прочь, наступая на рассыпанные по земле черепа брауни, за считанные минуты сгнившие до облезшей плоти. — Почему светлячок? Что за нелепое прозвище? — У тебя в лучах Луноликой кожа так и сияет. Скоро мошки начнут слетаться, как на светоч. Или на лошадиный навоз… Да, второе подходит больше. — Иди-ка ты к Солнцу. От тебя несет полынью как от бабок-ведуний. Того и гляди решат тебя поджечь и окурить пару домов.

☽ ☽ ☽

В безлунную ночь Эндрю обвешивает оберегами дом, орошает пороги и подоконники окропленной водой и нашептывает заговоры. Нежить вряд ли подберется к дому, однако Эндрю не исключает возможной схватки и заготавливает серебро. Около полуночи он кормит прибившегося ко двору черного котенка, снимает с огня травяной отвар из чабреца и мяты и, грея о кружку замерзшие пальцы, приоткрывает ставни. И сначала не видит ничего необычного. Резко ударил мороз, еще недавно свежая трава теперь привяла и заиндевела, и колосья плевела, покрытые хрупкой коркой изморози, ударяются друг о друга под порывами ветра, разнося по округе тонкий, ломкий звон. Хрустким льдом скованы и следы копыт Сажи в глинистой почве. Эндрю прищуривается, замечая на рассыпаной крупе поземки отпечатки ботинок. И явно не собственных. Ответ сплетается из теней несколькими мгновениями спустя. Сгорбленный от холода и обернутый в алый плащ, Натаниэль похож на заблудшего в глуши юного лорда или, может, на нерадивого конюха, стащившего у хозяина тряпье да лошадь, но точно не на опасное существо, способное убить любого лишь одной каплей своей крови. Эндрю с грохотом отставляет кружку и хватается за метательный нож. Так вот когда эта паскуда решила на него напасть? Дождался, когда Эндрю ослабнет и явился в самую темную ночь, напитанный силой матери. Эндрю, конечно, ни разу не верил в его угодливые речи о «два глотка твоей крови, я и не подумаю о большем», но даже ожидаемое, предательство это оседает на корне языка жгучим привкусом горечавки. Эндрю поудобнее перехватывает нож. Натаниэль не смотрит в его сторону, лишь плотнее кутается в плащ, изучая свои чавкающие в грязи ботинки. Почему не нападает? Кого-то ждет? Шум со стороны холма заставляет Натаниэля вскинуть голову. Его острый, словно вырезанный из хрусталя, профиль вскрывает тьму полуночи заточенным клинком. Эндрю не успевает даже пренебрежительно скривиться выбору компаньнов — три упыря, драуг и лич. Это почти оскорбительно, на самом деле. У Натаниэля даже в одиночку куда больше шансов избавиться от Эндрю, чем в компании этих смердящих псов. Не лучше ли было позвать демонов? Или хочет убить сперва Эндрю, а потом и это гнилое племя, чтобы не делиться кровью? Однако все оказывается не так. Только что Натаниэль стоял в десяти ярдах от дома Эндрю, — лишь глухо хлопал на ветру алый плащ, ластясь к ногам хозяина, — и вот растворяется в воздухе, чтобы спустя секунду голыми руками свернуть шею одному из упырей. Короткий замах клинка, росчерк когтистой руки — Натаниэль убивает нечистых одного за другим, не давая им ни опомниться, ни защититься. А со стороны холма уже движутся новые тени. Это продолжается еще несколько часов. Лишь Луноликой известно, откуда Натаниэль прознал, что нежить, видать, совсем отчаявшись, решила устроить набег, и уж тем более неясно зачем он решил защитить Эндрю, однако свеча на столе все таяла, приближая утро, а мертвые тела тварей прибавлялись. Дыхание сбивается, когда Эндрю понимает — от такого количества нечистых в безлунную ночь его вряд ли спасли бы обереги и окропленные двери. Натаниэль оборачивается лишь единожды, в самый темный миг перед занимающимся рассветом. Кто знает, от потраченных сил ли частично спала ночная маскировка или ее сняли намеренно, но Эндрю ясно видит загнутые рога и длинные птичьи когти. С них стекает вязкая, густая кровь. Она же на порванном плаще и ботинках, она же мажет полосой по щеке. Он не говорит ни слова. Лишь ловит на долю мгновения взгляд. И то ли Эндрю мерещится, то ли зрачки Натаниэля и правда на миг вспыхивают серебром. А затем тени оплетают его фигуру, и Натаниэль исчезает, словно его никогда и не было.

☽ ☽ ☽

Это — возвращение долга. Только и всего. Иначе Эндрю ни за что не потащил бы эту падлюку с собой к Морю. Но он услышал сплетни нежити, пока сидел в таверне пару дней назад, выдавая себя за обычного недалекого ребенка Солнца. Какой-то полоумный демон, оказывается, проводил полнолуния за пределами своей общины, а, значит, изо всех сил пытался сдохнуть. И Эндрю представлял, кто это может быть. В полнолуние, когда подлунные находятся на пике своих сил, демоны, напротив, ослабевают и обычно сбиваются в кучи, защищая друг друга. Рядом с местом, где обосновался Эндрю, как раз была одна демонская община, откуда и вылезла к нему мерзость, именуемая Натаниэлем. Подлунные, когда мать находится в расцвете, всегда отправляются к Морю, чтобы окропить оружие. В это время нечисть зачастую забивается в свои клоаки, страшась наткнуться на врага во всей его мощи. Однако бывают и исключения. Те луномерзкие твари, что посмелее, могут и выползти, чтобы поискать демонов. И если Натаниэль, обессиленный без материнских сил Тьмы, наткнется на такого, то мало ему не покажется. Да и много не покажется. Ему вообще больше никогда и ничего не покажется. И даже выпитая кровь подлунного, зажигающая его зрачки серебряным блеском, не поможет против нечисти в полную луну. Само собой, Эндрю и словом не обмолвился этой бестолочи о своих намерениях. Просто сочинил, что Сажа в прошлую такую вылазку вела себя отвратительно, а раз это Натаниэль притащил своенравную кобылку на двор Эндрю, то пусть сам и отдувается, успокаивая ее в полнолуние у Моря. — Хватит трястись, как дитя Солнца перед банши, — рявкает Эндрю. Весь круп Сажи ходит ходуном от того, как колотит Натаниэля. — Это твоя вина, сволота, — воет тот в ответ. — Холодина такая, что можно копыта отбросить. Ради Моря, неужели все демоны такие капризные и теплолюбивые? Или это Эндрю повезло? Какое из Натаниэля дитя Ночи? Ему бы нежиться на солнцепеке, пока не изжарится до рогов и хвоста. — На обратном пути разведем костер, — милостиво обещает Эндрю. — Наведу отвар для пополнения сил. Через две мили он, ругаясь и поношая детей Тьмы, останавливает Сажу и меняет свой теплый шерстяной плащ на более тонкий плащ Натаниэля. Что угодно, только бы перестал жаловаться. Море, что обычно встречает сына спокойствием и легкими порывами воздуха, сегодня отчего-то волнуется. Шипение разбивающейся о гальку воды слышно за добрую милю даже несмотря на шумный перестук лошадиных копыт и хлесткий свист ветра. Они останавливаются у привычного для Эндрю места, и он, спешившись и дождавшись, пока Натаниэль спрыгнет следом, отдает ему поводья, напряженно всматриваясь в бушующую воду. Соленый запах Моря доносится даже сюда, да и прохладная влажность висит в воздухе. Пара шагов — и осядет на одежде липнущей моросью. — Я, кажется, не нравлюсь твоему отцу, — замечает вмиг повеселевший Натаниэль, глядя на растущие волны. — Как и его сыну, — по привычке отвечает Эндрю, хотя мысли его совсем не здесь. Больше его заботит другое. Отчего разгневалось Море? Неужто и правда недовольно присутствием демона у своих берегов? — Отойдите с Сажей подальше. В воде столько слез Луноликой и ее детей, что одной волны хватит, чтобы тебя изничтожить. В полнолуние уж особенно. Эндрю оставляет плащ Натаниэля на берегу, однако и без того явственно ощущает горький запах полыни, кажется, намертво въевшийся в ткань рубашки. Запах демона. Море успокаивается совсем немного, когда Эндрю заходит в холодную, стылую воду, тут же продрогнув до костей. Вода облизывает его икры, обрушивается тяжелыми волнами на бедра, почти выталкивает на берег. Эндрю обращает взгляд на Луноликую, мысленно прося о помощи. Несколько мгновений, и на Море действительно устанавливается штиль. И тогда Эндрю опускается на колени, погружая в воду оружие, ловит отражение лика матери в беспокойной ряби. — О, Луноликая, — тихо начинает он молитву, — я отдаю Тебе свою скорбь, я сожалею о чужих грехах, что были оплачены Тобою. О, Море, я отдаю Тебе свою соль, я благодарю Тебя за спасение Матери. — Глаза щиплет, и в воду падает первая капля. — Заберите же мои слезы, разделите со мною Свои печали. Я стану Вашим воздаянием, я буду Вашим возмездием, я обернусь за Вас великою карой. Я отдаю себя во власть Матери ради Луны и Моря, ради благоговейной воды и благоговейной ночи. Направьте же острие моих клинков на врагов Ваших, окропите серебро мое, наделив его священною волей. Луноликая, оскверни мои слезы, Море, благослови мою кровь. Наделите меня силой сгубить недругов Ваших. Наделите меня честью не свернуть с пути Вашего. Наделите меня безжалостностью, наделите меня любовью. Позвольте мне сеять войну, позвольте мне пожинать мир. Аминь. Он выходит из воды и совершенно не чувствует холода поздней осенней ночи — полная Луна и близость Моря забирают всю слабость, наполняя его тело силой и на одну ночь делая почти бессмертным. — Ты еще про ведьм смеешь что-то говорить! — кричит Натаниэль, пока Эндрю переодевается в сухое. — Во славу Тьмы, святоша, их проклятья и наговоры и близко не стоят с твоими стихосложениями. Эндрю едва бросает на него взгляд. — Это молитва, слабоумный. Куда тебе до этого, ты был проклят еще в чреве матери. — Блаженный, — надменно фыркает Натаниэль. Эндрю замахивается мокрыми штанами, и демон отскакивает, ругаясь сквозь зубы. Они преодолевают пару миль верхом на Саже, а затем спешиваются. Эндрю, выполняя обещание, разводит костер и заваривает травы: мяту, чабрец, ромашку, душицу и зверобой. Натаниэль не обращает на него внимания, то греясь у огня, то задабривая Сажу припасенными яблоками. Натаниэль что-то воркует с тонкой улыбкой на губах, и лошадь, будто понимая, тихо ржет, тыча морду в подставленную ладонь. Предательница. Продалась за яблоки да сахар. Будто это Натаниэль искал ей сено и овес. Как же. — Иди сюда, выпей, — зовет Эндрю. — Что это? — с подозрением интересуется Натаниэль, принимая походную кружку. — Тайный рецепт подлунных. Отвар для восполнения сил. Натаниэль шумно втягивает воздух. — Чем так пряно пахнет? — Душица, — недовольно бросает Эндрю. Во славу Луноликой, сказал же, что рецепт секретный. Подумав, обхватывает холодную руку демона, обернутую вокруг кружки, и придвигается ближе, первым делая глоток. — Никто не собирается тебя травить, не трясись. Не придаст сил, так хотя бы согреешься. — Тьма тебя знает, — бубнит Натаниэль, но послушно отпивает отвар. Какое-то время они молчат, наслаждаясь теплом и жаром. Однако Натаниэль вдруг подскакивает, хватаясь за голову, и бросается к Эндрю. Тот едва успевает отскочить. Лицо демона перекошено от злобы. Он тянет к Эндрю пальцы, внезапно когтистые, совсем не человеческие. — Тварь! Что ты дал мне?! Я убью тебя, слышишь? — Усмири свою плоть! — рявкает Эндрю в ответ. — Это просто отвар и ничего больше. Если бы я хотел убить тебя в полнолуние, то уже бы это сделал. Натаниэль, кажется, его даже не слышит. — Там был чабрец? Решил меня усыпить да убить? Я заберу тебя с собой, выродок! Он вскрывает острыми когтями собственное предплечье и тянет руки к Эндрю, явно порываясь измазать кровью. Тот отпрыгивает, уклоняясь от удара. И больше, к счастью, Натаниэль не успевает ничего сделать, навзничь падая у костра и пугая взбрыкнувшую Сажу. Эндрю переводит дух, переваривая случившееся. Натаниэль… потерял сознание? Из-за чабреца? Так вот почему он спрашивал, что именно пахнет пряностями? Что же, душица и чабрец похожи по запаху и вкусу. Эндрю делает еще один вдох, не отводя глаз от распростертого на земле тела. И вот он — лучший миг для того, чтобы убить демона. Он без сознания в полную Луну. Совершенно бессильный. Эндрю ведь и без того планировал от него избавиться. Натаниэль пьет его кровь вот уже несколько месяцев, он становится все мощнее. Совсем скоро одолеть его будет уже куда тяжелее. А сейчас Эндрю хватит одного взмаха кинжала. И все. Никакой связи с демоном, никакого недовольства Моря. Однако же… Натаниэль защищал его в безлунную ночь, ничего не попросив взамен, даже ни разу не припомнив позднее. Он сделал это просто так. Тогда как смеет Эндрю поступить так бесчестно, предав его и всадив нож в спину вместо того, чтобы вступить в равную схватку. — Солнце тебя побери, — сквозь зубы шипит он. Натаниэль сказал: «Усыпить да убить». Значит, он спит? Эндрю проверяет ровное биение сердца демона и осторожно, чтобы не влезть в отравленную демоническую кровь, перевязывает руку Натаниэля, а после, ругаясь и поношая весь его сучий род, взгромождает тело на круп разволновавшейся Сажи. Эндрю ненавидит каждое мгновение своей подлунной жизни и каждое решение, что привело его к этому моменту, когда, удерживая Сажу за поводья, тащится в сторону дома, а поперек сиденья висит храпящий демон, чей покой он вынужден сторожить.

☽ ☽ ☽

Эндрю, как и в прошлую безлунную ночь, смотрит сквозь щель в ставнях, напряженно наблюдая за слоняющейся тенью. Натаниэль, зябко кутаясь в плащ, бродит около двора, как заплутавшее дитя. Эндрю косится на свечу. Уже без малого минуло полночи, а этот самодур так и торчит у дома и даже огня не разводит. Во славу Моря, если бы нечистые хотели напасть, давно бы это сделали. Какой прок шататься, как неупокоенному, и волновать Сажу нескончаемым мельтешением? Эндрю полностью отворяет ставни с несомненным намерением крикнуть: «Поди уже прочь!» Однако получается отчего-то: — Да зайди уже в дом. Сколько можно строить из себя околевшего сторожевого пса? Натаниэль оборачивается — Эндрю видит лишь яркий отблеск синевы его глаз, — а затем растворяется в тени и возникает около окна через один краткий миг. — Занятное предложение, — замечает он, и разве что зубы не стучат от промозглого холода ноябрьской ночи. — Я за несколько ярдов чувствую, что ты здесь все окропил. Эндрю косится на небо. Как хорошо, что Луноликая не видит, что творит ее сын. И ведет рукавом рубашки по защитной полосе, освобождая от заговоренной воды оконный проем. Натаниэль приподнимает брови, явно удивленный таким неожиданным проявлением доверия. Однако вряд ли он поражен больше самого Эндрю. Совсем ополоумел, раз собственноручно впускает демона в свой дом. Да еще и в безлунную ночь. Натаниэль мигом перемахивает через подоконник — Эндрю едва поспевает отскочить. — Неужто совсем не боязно? — любопытствует демон, с интересом оглядывая комнату. Хотя смотреть здесь откровенно не на что. — Осмелел? — Тебе все равно нужна моя кровь. — Вот и выпью всю разом, — легко отвечает Натаниэль. — Ты бы хоть какой ножичек придержал. В ладони Эндрю тут же оказывается до этого припрятанный в рукаве тычковый нож. Это заставляет Натаниэля насмешливо фыркнуть. — Ты все равно не убьешь меня, — пожалуй, чрезмерно уверенно заявляет Эндрю. — Ты защитил меня в прошлое безлуние. — А ты не убил в полную луну, — мигом говорит Натаниэль. — Почему? — Потому что это бесчестно. Предпочитаю сражение на равных. — Отлично. Потому что я тоже. Солнце его знает, что это значит. Может, теперь Эндрю стоит ждать нападения особо солнечным днем, а может, это заверение в том, что опасаться Натаниэля сегодня точно не стоит. Однако когда-нибудь их сделка подойдет к концу, и, скорее всего, выживет только один. Лишь чувство долга не дало Эндрю убить Натаниэля в полную луну. Скоро придет пора прекратить этот фарс. Так кому надоест первому? Нападет ли Натаниэль, решивший, наконец, что пора выпить всю кровь подлунного? Или первый удар нанесет Эндрю, если соберется с силами и перестанет нарушать собственное обещание, данное на шестнадцатую зиму каждым подлунным, принявшим судьбу охотника, подтверждаемое в каждое полнолуние: стать воздаянием и отмщением. Он предает Луноликую и Море. И ни для кого это не является тайной. Хотя глупо отрицать — как они с Натаниэлем презирают друг друга, так один в другом и нуждаются. Нужда эта вышла за пределы договоренностей, скрепленных рукопожатием. Если Натаниэль решил отдалиться от общины демонов, то Эндрю, ведущий охоту на нечисть, необходим ему как еще один слой брони. Как защита в полные луной ночи, как разящий клинок днем. Эндрю же, избавься он от Натаниэля, вновь останется один. Дело даже не в наводках на нежить, не в неожиданном желании стеречь в безлунье. Дело в банальнейшем одиночестве. Эндрю скитался отшельником долгие годы, и компанию ему составляли лишь молочные глаза матери, неизменно наблюдающие за его жизнью. И снова возвращаться в это ноющее уединение совершенно не хочется. — О! — неожиданный возглас Натаниэля вырывает из задумчивости. — Не знал, что ты любитель живности. Эндрю прослеживает его взгляд. Натаниэль уставился на подросшего котенка, пригревшегося на подушке Эндрю. — Это не мой. Прибился с месяц назад. Ночи все холоднее, он маленький. Жалко в стойле Сажи оставлять. — Вот только не нужно оправданий, — отмахивается Натаниэль, присаживаясь на корточки около узкой кровати. — Как его звать? — Обычно он откликается на «иди жрать», — недовольно отвечает Эндрю. Что значит оправдания? К чему ему еще один рот, посягающий на и без того скупой ужин? Жалко — вот и все. По весне снова будет на улице ночевать и вылавливать мышей из хлева — те повадились таскать овес. Натаниэль бросает на него хмурый взгляд и качает головой. — Ты и Сажу просто лошадью звал, пока я не придумал ей кличку. А потом еще удивляешься, что ей не нравишься. Животным ласка нужна, а ты им и имени-то дать не можешь, — он протягивает руку, проводит пальцем по шерстистой холке. Котенок тут же подставляет морду и ластится к руке. — Черный, как сама Тьма. Будешь Угольком. — Сажа, Уголек, — перечисляет Эндрю, — сразу видно твою натуру. — Почему же, — усмехается Натаниэль, снова отворачиваясь к коту. — Тебя-то я назвал светлячком. Эндрю едва не дергается от упоминания этого прозвища. Вот только сегодня Луноликой на небосводе нет. И кожа Эндрю не подсвечивается в отблеске ее глаз. — Почему ты защитил меня в прошлый раз? Почему пришел сегодня? — спрашивает он наконец. Пальцы Натаниэля замирают на подбородке мурчащего Уголька. Да и весь он сам на секунду будто каменеет. — Мне нужна твоя кровь. — Ты сам сказал, — мигом отзывается Эндрю, — что мог бы выпить всю разом. Почему не сделаешь это? — Почему не убил меня в полнолуние? О, так теперь они ходят по кругу? Ладно. — Я возвращал долг. Натаниэль пожимает плечами. — Ну, а я его создавал. Такой ответ тебя устроит? — Нет. Что бы ты сделал, если бы я прямо сейчас сказал, что разрываю сделку? Натаниэль поднимается на ноги и резко оборачивается. — Ушел бы. Не «убил бы». «Ушел». — Куда? — Туда же, где проводил многие безлунные ночи до этого. Куда-то, где смогу приглядывать за тобой, чтобы ты не заметил. — Зачем? — Зачем ты позвал меня с собой к Морю? — Чтобы тебя не убили, — делится Эндрю признанием в ответ на чужое. — И какая тебе разница? — Ты нужен мне для наводок и для помощи в охоте. — Это ложь. — Не грешно лгать демону. Натаниэль склоняет голову к плечу. — А самому себе? А самому себе Эндрю не лжет. — Иногда мне кажется, что ты суккуб. Натаниэль коротко смеется, откидывая голову. Пляшущее пламя свечи бросает на его волосы алые всполохи, на долю секунды превращая их в костер, яркий, как лучи дневного светила, способного сжечь Эндрю до тла, проведи он под ним дольше положенного. Ну, может, и поделом ему. — Нет. И я ни разу не испытывал на тебе чары соблазнения. Что же. Ладно. Эндрю бросает последний взгляд на ночное безлунное небо. Как же хорошо, что Луноликая не видит, как ее сын целует демона. Вот только Тьма определенно видит, как демон целует его в ответ. Хотя Натаниэля, кажется, это мало волнует. Когда-нибудь их сделка подойдет к концу. И, пожалуй, скорее рано, чем поздно. Да и выживет, наверное, только один. И то, если повезет. Но этой ночью ничего не имеет значения.