Дракон, храни императора

      Император невольно помедлил на пороге, прежде чем шагнуть в каменный мешок вслед за стражей. Даже с порога оттуда несло известью, пылью и затхлостью. Неровно дрожащий свет фонарей не позволял ничего толком разглядеть, отбрасывая угловатые, прыгающие тени.       Под ногами лежали обломки выбитой кладки. При должном освещении можно было бы разглядеть следы, оставленные волочением строительных материалов, от которых так и не удалось избавиться полностью. Мо лишь укрепился в мнении, что дворец изначально строился предшественниками не только для роскоши, но и для ожесточённой осады. Только Цинь теми возможностями, которыми давало это убежище, воспользоваться не сумел. Если бы старик не струсил и пожелал дорого продать свою жизнь, при умелой обороне достать его отсюда было крайне сложно.       Помимо парадных залов и личных покоев, дворец включал в себя целую сеть гостевых комнат и ещё большее количество помещений для многочисленной прислуги.       Цокольный этаж предназначался для хранения провизии, архива, ценных вещей и, как выяснилось, пленников, о которых никому ничего не сообщали. Более того, большинству под страхом смертной казни запретили лишний раз без необходимости здесь находиться. От привлечённых к возведению кладки рабочих из числа местных слуг в своё время избавились. Осталось только предполагать, ради чего потребовались такие меры. Крупица за крупицей из множащихся слухов о тайных визитах сюда господина и якобы доносившихся разговоров с кем-то и сложилось убеждение, что в одной из глухих кладовых камер был заточён некто весьма важный. К коему у самого Циня имелся доступ через тайный ход.       Времени и особенно желания искать таковые, разумеется, у императора не было ни малейшего. Он дал знак канцлеру следовать за ним и наконец шагнул внутрь. Потребовалось немного времени, чтобы глаза привыкли к резко сгустившейся тьме — фонари в итоге больше слепили, нежели действительно освещая окружение. За пробитым проходом обнаружилось небольшое помещение с нишами в стенах, с сохранившимися деревянными полками. И, разумеется, ни намёка даже на самое крохотное оконце — ощущение спёртого и сухого, с примесью глины, воздуха усилилось в разы. Но больше всего давила абсолютная, ничем не нарушаемая тишина, царившая здесь до их прихода. Которая могла свести с ума не хуже самого заточения и изощрённых пыток. Тихий скрёб оставшейся после разлома гальки казался почти неразличимым под ногами юноши.       Вероятно, Цинь некогда распорядился усовершенствовать обычную кладовую в помещение для удержания особо сановных «гостей». Почему-то не было ни малейшего сомнения, что этими застенками пользовались не единожды. Но в этот раз им не суждено было сохранить свой секрет.       Скудный и неровный свет фонарей высветил сбитый грязный лежак на полу. От нескольких вбитых в стену колец отходили цепи, удерживающие тёмную рослую фигуру. Один из солдат с фонарём приблизился к ней вплотную, позволяя наконец императору разглядеть находку.       Скованные руки пленного были высоко вскинуты — настолько короткими оказались цепи. У подобранных ног также скрутились металические витки цепей потолще, но их пленник при желании хотя бы мог вытянуть. Лоскуты одежды висели на нём тряпьем, утратившим всякий вид и цвет. В остальном же… пленник на такового не походил. Несмотря на скованные руки, он совершенно спокойно вскинул и склонил голову, наблюдая за пришедшими. А при виде Мо и следующего за ним канцлера и вовсе выпрямился и уселся столь вольным и невозмутимым образом, как будто встречал уличную чернь, которая всеми правдами и неправдами дорвалась до аудиенции и лишь раздражала его своим назойливым присутствием.       Это настолько сбило императора с толку, что он не сразу присмотрелся к пленнику внимательнее. Больше всего озадачила совершенная в остальном пустота и почти противоестественная чистота темницы. Никаких гниющих остатков еды или воды, никаких следов справления естественных нужд. Ни малейшей грязи и вони, характерных для узников при продолжительном заточении. Только сухой и чуть ароматный воздух, ещё сохранивший в себе отголоски запахов когда-то хранившихся здесь специей или масел.       Напряжение застывших рядом солдат выдавало, что и их все эти обнаруженные странности беспокоили. На какой-то момент даже мелькнула опасливая и недостойная владыки мысль — а стоило ли вообще врываться сюда и освобождать неизвестного? И не лучше ли поскорее уйти и оставить всё как есть, заодно вернув кладку на место?       Словно устыдившись своих страхов, Мо заставил себя вновь обратить всё полагающееся внимание на узника. И тут его ждало новое потрясение. Оно было вызвано отнюдь не тем, что кожа скованного юноши едва ли не светилась — настолько та была светлой и чистой, без единого следа истязаний или лишений, тогда как обноски одежд напротив как будто кромсали всеми доступными способами. И уж тем более не неожиданной молодостью — незнакомец едва ли был намного старше самого императора.       Лицо пленника олицетворяло собой одно-единственное слово — гармония. Идеальная и совершенная в своей полноте. Утончённость чёрт скрадывалась их резкостью. Падающие на лицо тёмные волосы не скрывали пронзительного взгляда. Но ведь это только померещилось, что тёмная радужка хищных глаз осветилась тёплыми искрами?       На лице пленника по-прежнему отражалось лишь холодное отстранённое любопытство, как будто он искренне не понимал, что всему этому сброду понадобилось в его вотчине. Он оглядел императорских солдат, на долю секунду задержавшись на Хэ Чэне. И лишь в последнюю очередь остановился на самом императоре.       Мо показалось, что нечто вынули у него из груди, а свет фонарей вдруг поплыл перед глазами. Император сделал шаг назад, непроизвольно потянувшись рукой к невыносимо сдавившему шею воротнику. Это же из-за него сейчас невозможно вдохнуть?       Плечо внезапно с силой сжали чужие пальцы. Не сразу Мо осознал, что канцлер Хэ довольно бесцеремонно его встряхнул, приводя в чувство. К счастью, остальные подчинённые момент замешательства своего владыки уловить не успели. Во рту неприятно пересохло. Мо оттянул момент, как будто осматриваясь по сторонам в попытке заметить что-нибудь упущенное при осмотре солдатами.       — Освободите пленника, — наконец приказал он, убедившись, что собственный голос ему не изменит. Солдаты взялись за дело, и вскоре сковывавшие руки и ноги юноши кандалы остались висеть на стене. Сам бывший узник поднялся легко и изящно таким неповторимо плавным и текучим движением, как будто не провёл в камере прикованным неизвестно сколько времени. Никто из присутствующих и опомниться не успел, как освобождённый оказался возле императора, шагнув мимо его людей как через пустое место. Сам Мо едва не осел на пол, обнаружив, что оказался с юношей почти лицом к лицу. Тонкие, обжигающе горячие пальцы ощутимо и весьма бесцеремонно сжали его подбородок.       Император так и не понял, почему бездействовали охранники, которым полагалось немедленно отреагировать на возможную угрозу. И как холодное надменное выражение на лице незнакомца внезапно сменилось едва уловимой снисходительной усмешкой, как будто он увидел за спиной императора что-то интересное и понятное только ему одному. Запястье Мо едва ощутимо сжали, и столь же горячие и влажные губы коснулись тыльной стороны ладони. Он почувствовал, как предательски равняется цветом с собственными огненными волосами — благословенной меткой богов. И поспешно отдёрнул руку.       Да что этот наглец себе позволяет! Никто в жизни так грубо не нарушал императорские личные границы! Разве что Цзянь, но это у него от природы, они вместе учились дипломатии, которую без его поддержки будущий владыка в жизни бы не осилил. Поэтому то, что было непозволительно простому человеку, было позволено молодому наставнику. Сам Мо вообще-то тоже ничего такого, понятное дело, не разрешал. Но Цзянь этот факт умело и привычно игнорировал.       К слову, если они собираются забрать этого чудака с собой, связи и способности Цзяня будут весьма кстати. Уж он-то легко наладит контакт и быстро вытянет всю нужную информацию.       — Кто ты такой? — с трудом заставил себя произнести Мо. Но губы освобождённого слегка скривились, и императора посетила внезапная и здравая мысль.       — Ты нас не понимаешь? — наудачу уточнил Мо. В ответ только небрежно пожали плечами, что император истолковал как согласие. Странный человек и правда мог быть из другого государства, а значит едва ли понимал их речь. И вряд ли был знаком с чужими для него обычаями. Что объяснило бы возмутительную распущенность и стремление без дозволения хвататься за людей, тем более высочайшего статуса.       Император окончательно очнулся от своего странного ступора. И поспешно отвернулся, небрежно кивнув солдатам и давая понять, что они могут идти. Освобождённый узник по-прежнему без лишних слов двинулся за ними. Лишь на выходе Мо уловил странный приглушённый звук, напоминающий хлопок. Но когда всё же позволил себе на него обернуться, их новый знакомый уже выпрямился, почему-то держась макушку и поспешно стирая с лица гневное выражение недоверия и обиды. Мимо императора с неизменным хладнокровием прошёл на выход канцлер Хэ.       Возвращение в лагерь прошло быстрее, нежели сам штурм. Часть своей охраны Мо выделил для сопровождения освобождённого пленника, строго приказав не спускать с него глаз. Хотя сбегать тот как будто не торопился. Он спокойно шествовал вместе со всеми в окружении, как если бы прогуливался по личным владениям. Перед обратным походом для него на первое время подобрали одежду, одолженную у кого-то из старших слуг. И даже в этом одеянии юноша держался так прямо и естественно, что окончательно стало ясно — так вести себя простой человек не может. Вот только если его статус и был высок, словами он этого никак не обозначил.       Мо сказал себе, что со всем разберётся позже. Как только немного отдохнёт после изматывающего похода. Несмотря на копящиеся лавиной вопросы, вроде того, что после кандалов на руках и ногах незнакомца не осталось и следа. И с опозданием император обратил внимание на тёмный железный ошейник с гравировкой, который так и остался на длинной шее. Подозванный солдат, ранее сопровождавший их в камеры, пояснил, что наглухо запаянный ошейник снять так и не удалось. После первой же неудачной попытки распилить его юноша больше не позволил к себе прикасаться.       Раздражение от того, что пленник то ли не понимал речи, то ли, что было куда вероятнее, просто не желал говорить, выводило Мо из себя. Он слышал, как другие солдаты изредка пробовали говорить с ним на других языках, в ответ получая лишь презрительную холодную усмешку. Разумеется, так расположить к себе солдат ему не удалось, зато от назойливых вопросов это избавило быстро. И окончательно убедило всех, что говорить тот неспособен.       Цзянь встретил императора в лагере, даже не пытаясь скрыть своего на этот раз радостного волнения, — отправленные вперёд гонцы успели сообщить об успешном завершении штурма. Он долго и придирчиво осматривал императора, пока лично не убедился, что владыка в полном порядке. А после, как и ожидалось, заинтересовался приведённым неизвестным юношей. Мо старательно сделал вид, будто ему совершенно неинтересно и поспешил удалиться, малодушно решив передать почётную обязанность разговорить на своего верного советника и старшего наставника.       Несмотря на всю усталость, император понимал, что перед возвращением необходимо собрать своих командующих и отметить успешное подавление восстания. Предложение было поддержано, и к вечеру в шатре владыки собрались все наиболее отличившиеся в военной кампании приближённые. Мо удалось немного развеяться, хотя оставшийся под его наблюдением чужак по-прежнему не проронил ни слова.       Он сидел в стороне от основного командующего состава — Мо не решился разместить его с обычными солдатами. Блюда с угощениями перед ним так и остались полными — к еде юноша за всё время так и не притронулся. Что вызывало новый виток подозрений — разве всё последнее время он не провёл в заключении? Но сколько бы Мо не подступался с вопросами — острожными, вежливыми (вежливыми!), прямыми и резкими — император получал в ответ лишь выводящую из себя усмешку. Другие в итоге больше не удостаивались и этого.       Даже Цзянь, на которого возлагались немалые надежды, потерпел бесславное поражение. Ближе к рассвету, когда в отгулявшем лагере постепенно установилась тишина, чужака устроили со всеми удобствами в отдельной палатке, выставив охрану. Мо ясно дал понять, что тот на их территории — гость, которому не слишком доверяют. С разрешения охраны советник впорхнул к незнакомцу для более приватной беседы. Цзянь полагал, что незнакомцу просто не слишком комфортно общаться при большом количестве людей. Особенно если он является высокопоставленной особой, как подозревал император. С чем Цзянь был согласен и, как ранее солдаты, попытался установить контакт, благо говорил на гораздо большем количестве языков. Однако и на его похвальные попытки юноша лишь молча закатил глаза.       — Да ты вообще умеешь говорить?! — в сердцах не выдержал Цзянь, окончательно выдохнувшись и сдавшись. Махнув рукой, разочарованный Цзянь направился на выход, как вдруг в спину ему донеслось абсолютно ровное и невозмутимое, без малейшего акцента «Да». Советник резко развернулся, с негодованием уставившись в насмешливо прищуренные глаза. Впервые в жизни не находя слов от подобной наглости, Цзянь лишь затряс в гневе указующим пальцем, не в силах издать ни звука. Удостоившись лишь поднятой брови, без всяких слов говорящей «Тебе никто не поверит».       Первым желанием Цзяня было помчаться к императору и сообщить, что якобы немой узник в состоянии говорить и потому открыто их дурачит. Однако после некоторых сомнений решил оставить это до завтра. Откровенно враждебных намерений незнакомец вроде бы не проявлял, а Мо сейчас нуждался в отдыхе. Да и сам советник в штабе успел порядком перенервничать, так что лучше уже на свежую голову подумает, как вывести этого подозрительного хитреца на чистую воду.       Вопреки ожиданиям советника и своим собственным, толком поспать Мо так и не сумел. Он старательно отодвигал в сторону все мысли об освобождённом, но против воли так и возвращался к ним. Не выдержав, император покинул свой шатёр. Его люди в большинстве своём ещё спали, бодрствовали лишь часовые. В каком-то рассеянном и задумчивом состоянии Мо медленно обошёл сонный лагерь, оставив палатку с их гостем напоследок. А уже перед ней в нерешительности замер. Мо ранее распорядился, чтобы и в палатку тому доставили еду, но теперь уверенности в том, что тот поел хотя бы в гордом одиночестве, не было. Император убеждал себя, что это всего лишь любопытно. Сколько этот странный человек продержится в своей маске? А человек ли? Может, оживший демон? Или напротив, сошедший с небесных сфер небожитель?       Или же… При воспоминании о горячих пальцах и тёплых живых искрах в самой глубине тёмных глаз мысли о драконах внезапно перестали казаться настолько уж глупыми и невероятными.       Пересилив себя, Мо нырнул в палатку гостя. Тот спать явно так и не ложился. А сидел с прямой спиной, подобрав ноги и прикрыв глаза. Только вряд ли даже медитация способна была восполнить недостаток сна и пищи, если это обычный человек. В чём Мо начинал сомневаться всё сильнее. Не сразу, но он явно ощутил исходящее от замершей фигуры напряжение, подобное жару от раскалённого металла. Пользуясь тем, что незнакомец его игнорировал или правда пока не замечал, император прокручивал в голове всё ранее увиденное и известное о нём. Но ни к какому однозначному выводу прийти так и не смог. Словно почувствовав его недовольство, юноша наконец открыл глаза. Понимая, что видеть сейчас знакомую издевательскую насмешку совершенно не желает, Мо стремительно развернулся и покинул палатку, так не сказав и ни слова.       С наступлением дня отдохнувший лагерь стал оживать. Люди с воодушевлением готовились выступить обратно, поэтому начавшиеся сборы шли бодро и быстро. Цзянь, не простивший пришельцу своего унижения, прибыл к Мо с новой идеей, осенившей его, пока советник ворочался у себя в шатре, снедаемый жаждой мести и разоблачения.       — Ваше Величество, это может сработать. Я уверен, что он — действительно важная и знатная персона. А значит должен ценить знания и искусство. Попробую заставить его говорить на языке поэзии и живописи!       Мо энтузиазма наставника и советника не разделил.       — Вчера он не горел желанием слушать тебя, разве не так?       — Поэзия и живопись — язык души! — высокопарно заявил ничуть не смущённый Цзянь. — Кем бы он ни являлся, душа у него имеется.       Императору, чего греха таить, ужасно хотелось посмотреть на это представление. Но он понимал, что если они опять все начнут давить с расспросами, незнакомец едва пожелает открыться. Поэтому просто дал Цзяню добро на его задумку, велев после доложить о результатах.       Цзянь, не посрамив ожиданий своего господина, действительно устроил целое представление. Он собрал все захваченные с собой свитки и записи учёных, поэтов и прославленных военачальников и художественные принадлежности. Достойных примеров живописи в условиях военного лагеря, увы, под рукой не отыскалось. Поэтому Цзянь, не мудрствуя лукаво, самолично набросал портрет императора. И, критически оценив вышедшее из-под его кисти творение, с чувством полного удовлетворения во всеоружии отправился пытать чужака.       Впорхнувшего в палатку и нагруженного по самую белобрысую макушку советника тот встретил на удивление снисходительно. Видимо, смирился с тем, что в покое так просто не оставят. Цзянь с видом бывалого торгаша и менялы выложил перед юношей свитки, подтолкнув наиболее интересные поближе.       — Не желаете глянуть? Наш владыка обучался по ним военной мудрости.       Благодаря которой дворец вашего мучителя был освобождён.       Мо явно был бы недоволен, что в данном случае Цзянь его вклад несколько преувеличивает. Но сейчас советник стремился если не впечатлить, то как минимум хотя бы зацепить доблестью их прославленного повелителя. Чужак не реагировал довольно долго, оглядывая принесённое добро с откровенно скучающим и скептическим видом. Цзянь уже успел напрячься, что и тут придётся уйти несолоно хлебавши. Но к его радости юноша внезапно потянулся к одной из бумаг. Советник с воспрянувшим чувством гордости опознал выполненный им потрет владыки.       — Что за бесноватый? — чужак советническое чувство прекрасного жалеть определённо не собирался, как и его способности к оному.       Цзянь так и задохнулся от негодования. И с чистой совестью отбросил всякую полагающуюся вежливость.       — Да как ты смеешь так говорить о светлом и прекрасном лике нашего императора!       Юноша уставился на рисунок с новым вниманием и интересом.       — Так это... лик? И даже императора?       Опережая новую волну возмущений, чужак подхватил кисть. Готовый взорваться советник лишился дара речи повторно, наблюдая, как под лёгкими размашистыми движениями его грубая мазня действительно приобретает сходство с оригиналом.       — Теперь даже похоже, — с откровенной издевкой подытожил юноша, закончив и вернув полотно его создателю. А затем кивнул на остальные свитки и не глядя выбрал один.       — Вот здесь уважаемый автор несколько приукрасил свой подвиг. За тем горным перевалом нет никаких деревень, жителей которых он предполагаемо спас. В остальном его стратегия неплоха. Жаль, с изобретением пороха совершенно устарела. Да и границы уже давным-давно не те.       Цзянь безмолвно внимал, распахнув в изумлении и неверии глаза. А после вскочил, снова потрясая указующим пальцем и не находя слов. Советник подхватил первое, что попалось под руку, и вылетел из палатки, безуспешно пытаясь сохранить остатки достоинства.       Мо принял вернувшегося со своей миссии Цзяня, тщательно скрывая собственное разгоревшееся любопытство. Советник выглядел до неприличия взбудораженным. И не сразу приступил к докладу, перед этим долго метавшись по всему императорскому шатру с невнятными и негодующими возгласами. Лишь выпустив пар и продышавшись, он заговорил по делу.       — Ваше Величество, я могу подтвердить, что этот человек абсолютно свободно говорит на нашем языке. Более того, осведомлён в военной тактике и обучен высоким искусствам. Его нежелание идти на контакт — исключительно его личная прид… прихоть. Не знаю, какие цели он преследует, обманывая наше доверие, но делать императора игрушкой не позволю!       Мо задумчиво хмыкнул. Сомневаться в словах советника причин не было. Император и сам догадывался, что незнакомец далеко не так прост, и его молчание — вовсе не результат непонимания или травмы. Душу кольнуло странное сожаление, что он его голоса до сих пор не услышал. Хотя возможно, открывшись Цзяню, чужак наконец заговорит и с владыкой.       Подошедший канцлер как всегда выглядел спокойным и собранным.       — Каким будет ваше решение? Советник Цзянь подтвердил, что пленный обладает ценными знаниями и навыками. Кроме того, пока неизвестно, что от него нужно было наместнику Циню. Не думаю, что разумно будет отпускать его.       Мо согласно кивнул.       — Мы не знаем, кто этот человек и откуда, поскольку он упорно скрывает своё положение. Так что обвинить нас в ненадлежащем обращении не может. Но и мы не должны предоставить такого повода. Канцлер, распорядитесь, чтобы гостя нашего государства ни в чём не ограничивали, но дайте знать обо всех подозрительных действиях.       — Как прикажете.       Во дворце определённо будет больше времени и возможностей добиться правды. Без которой, в этом стоило прямо признаться, их нового знакомого император отпускать при всём желании не хотел.       Вновь увидел его император лично спустя несколько дней. Во дворце осталась часть войск, чтобы проследить за дальнейшим порядком и описью имущества. За это время подготовились к транспортировке раненых и нагрузили обозы частью конфискованных богатств. После долгожданного сигнала труб к построению внушительный кортеж медленно выстроился в положенном порядке и двинулся в путь.       Император отметил, что их теперь уже официальный гость без особого затруднения следует за советниками на переданном ему по распоряжению канцлера вороном коне, держась верхом с не изменяющей ему горделивой выправкой. Поймав на себе ответный взгляд и знакомую усмешку, Мо торопливо отвернулся и сосредоточил своё внимание на передней части процессии. Чувство выполненного долга понемногу наполняло его, давая наконец почувствовать вкус победы. Но что-то внутри упорно и вкрадчиво подсказывало — настоящую победу император одержал в темнице дворца.