Потерянный рай

      За холодным стеклом окна, которого касаются теплые Хосоковы пальцы, ночь спускается на город. В сумраке, по ту сторону реальности, кипит другая жизнь. Там, прямо напротив своего дома, Хосок видит озаряющую тьму вывеску ночного клуба, который так некстати расположился посреди спального района, нарушая спокойствие усталых после тяжелых будней граждан. Обычно громкая и надоедливая музыка, а также пьяные крики посетителей заведения мешают и самому Хосоку, но не сегодня. Отнюдь не сегодня. Он отталкивается ладошкой от стекла и проходит в свою комнату, где снова критически окидывает взглядом свое отражение в большом ростовом зеркале. Он поворачивается к нему спиной и удовлетворенно хмыкает, из-за плеча замечая, как славно эти джинсы обтягивают его зад. Сегодня он правда постарался над своим образом, чтобы Чимин не отправил его переодеваться по причине «недостаточно секси». Чон честно не понимал, как вообще Чимину удавалось быть прилежным мальчиком-зайчиком в школе и чертовой бомбой за ее пределами, которой стоит только понюхать крышку от пива, и она взорвется. С этими мыслями Хосок обувается и выходит из дома, на прощание целуя маму в щеку и обещая вернуться не слишком поздно. На улице парню нужно только перейти дорогу, и он в следующее же мгновение оказывается заключенным в крепкие объятия своего друга.       – Вау, крошка, а ты принарядился сегодня! – удовлетворенно восклицает Чимин, надувая и без того пухлые губы.       – А ты, видимо, уже выпил, – морщит нос Хосок и отрывается от друга.       Нет, Хосок не был ханжой, но аттракцион со всяческими алкоголевливаниями его конкретно так отталкивал. Пак из-за таких приколов называл своего друга «тепличным ребенком», выращенным в любви и комфорте, а оттого старающимся оградить себя от всего деструктивного.       – Бля, Хоби, я клянусь, если ты однажды нечаянно выпьешь бокальчик шампанского, у тебя не откажет мозг в эту же секунду.       – Чимин, нам по семнадцать лет, господи прости. Это даже незаконно! – кричит Хосок, но осекается, когда ловит удивленные взгляды других посетителей клуба, вышедших покурить или по какой-то другой причине топчущихся прямо у входа.       Хосока бесит вся эта ситуация, потому что какого хуя. Они обсуждали это тысячу раз. И даже сейчас, когда Чон великодушно согласился составить компанию Паку, чтобы пойти повеселится и потанцевать прямо перед крашем Чимина, он еще и права ему умудряется качать.       – Кисик, послушай, твой сухой закон продержится ровно до первого разбитого сердца. И тебе определенно нужно быть к этому готовым. Поэтому пойдем развлечемся, стрельнем у Намджуна по бесплатному коктейлю и не будем хотя бы денек думать об учебе и ебаном поступлении.       – Чимин-и…       – Ну же, Хоби, пожалуйста. Я ведь знаю, что ты устал так же, как и я. Поэтому просто позволь нам один денек побыть дрянными мальчишками. Сделай это ради себя и ради меня, – на эту пламенную речь Хосок только устало вздыхает и потирает переносицу.       – Ладно, я подумаю на этим…       – Вот и отлично. Тогда я звоню Наму, он сейчас выйдет и проведет нас внутрь. Хоби, ты лучший!       Из-за всей этой словесной перепалки Чон и не замечает, как пристально смотрит на него пара глаз, стоящая поодаль.       Намджун выходит к ним через жалкие секунд десять, как будто все это время только и ждал звонка. Он мило улыбается, обнажая свои выразительные ямочки на щеках и тянет Хосоку руку в приветственном жесте.       – Привет, Намджун-хен, – только и успевает произнести Хосок, когда на Джуне коалой повисает Чимин. Старший в ответ только треплет его по мягким волосам, чем скорее всего портит идеальную укладку Пака, за что любой другой уже получил бы по рукам, но у Джуна видимо карт-бланш на любые действия, учитывая мягкую смущенную улыбку, застывшую на губах одноклассника.       Вообще Чимина можно было понять. Когда к твоей маме на посиделки заглядывает ее подруга, а бонусом к ней идет сын маминой подруги весь из себя такой красивый, воспитанный… двадцатилетний. В общем, даже Хосок, наверное, не устоял бы. Намджун был правда хорошим, он периодически тусовался с ними и даже не считал их тупыми малолетками, хотя, кажется, имел на это полное право. Более того, он работал барменом в клубе прямо напротив дома Хосока, и Чону периодически приходилось вставать среди ночи по будильнику, чтобы просталкерить для Пака, не выходил ли Нам после своей смены из заведения не один. Но Джун, кажется, вообще не был факбоем, а даже скорее представлял из себя образец благоразумия и воздержания. Поэтому краш Чимина крепчал, а вместе с ним и его маразм. Именно поэтому сейчас Чимин сидит за барной стойкой, глазами вперившись в своего «будущего бойфренда», во что парень свято верил, и заливается румянцем, который все равно не видно в темноте помещения и свете софитов. Он поворачивается к Хосоку и тихо шепчет:       – Я клянусь, эти шикарные пальцы да мне бы…в правильное русло!       – Бля, Чимин, фу!       – Ой, не строй из себя недотрогу. Неужели никогда не представлял, как вы с Мином…       – Боже, нет! – неожиданно громко, даже для самого себя, отзывается Чон и Намджун оборачивается на них со вскинутой бровью, на что Пак только трясет ладошками, мол все нормально, не отвлекайся от работы. Джун отворачивается обратно к коктейлям, и Чимин вновь заводит эту пластинку.       – Хоби, я твой лучший друг, и мне ты можешь рассказать даже, как течешь по этому долбоебу. Я, конечно, твоих восторгов не поддержу, но смазку все же посоветую.       – Чимин! Я не о чем таком не думал и думать не хочу! Мы типа даже не пара, и вряд ли он вообще что-то ко мне чувствует, – как может протестует Чон.       – Но он поцеловал тебя.       – Но он поцеловал меня, – тихо вторит Паку Хосок и неловко закусывает губу.       – Слушай, я, конечно, не считаю, что Мин достоин тебя. Пока что в твою жизнь он привносил только проблемы и хуеву тучу оскорблений. Но если ты говоришь, что он изменился и совсем по-другому ведет себя с тобой, то тебе стоит отбросить свою неуверенность. Я начинаю всерьез переживать за твою самооценку, потому что кажется, что для этого парня ты некто действительно особенный, – он заканчивает говорить как раз, когда Нам ставит перед ними два сильно разбавленных коктейля.       – Как для тебя Намджун, – в самое ухо своему другу шепчет Хосок.       – Как для меня Намджун, – прикрывая рот ладошкой, тихонечко, одними губами, соглашается Чимин.       А потом они танцуют и Чон действительно не чувствует себя пьяным, может, только слегка опьяненным атмосферой. И пока Хосок, опьяненный атмосферой, так красиво двигает своими бедрами, обтянутыми джинсовой тканью, за ним, опьяненная уже самим Чоном, из дальнего угла продолжает наблюдать все та же пара любопытных глаз.       Хосок думает над тем, чтобы выйти проветриться на улицу, когда они с Чимином вновь подходят к барным стульям и после короткого отказа Пака, увлеченно обсуждающего что-то с Намджуном, он забирает верхнюю одежду и покидает помещение. Обжигающий холод, хлещущий поцелуями по щекам, вмиг отрезвляет танцора. Он делает пару шагов к углу здания, чтобы не маячить на проходе и не бесить снующих туда-сюда поддатых посетителей. Оглядываясь по сторонам, он запоздало замечает парня на курилке. Держась от него на приличном расстоянии, Хосок глубоко дышит, стараясь не обращать внимания на несдержанные взгляды незнакомца. Но игнорировать их становится в разы сложнее, когда незнакомец подходит к нему и становится аккурат напротив. Этот парень значительно выше Чона, смотрит едко и лишь перекатывает сигарету между зубами. Эта немая сцена не на шутку пугает Хосока. Его инстинкт самосохранения вопит о том, что надо бежать, но его вежливость лишь поправляет очечки и заставляет деловито поинтересоваться:       – Вам чем-нибудь помочь? – незнакомец на этот вопрос дико скалится и хватает Чона за руку, цепко сжимая изящное мальчишечье запястье.       – О да, малыш, ты можешь мне хорошенько помочь? – сердце Хосока ухает в пятки и кажется даже губы начинают подрагивать. Где-то за оглушающей пеленой страха он на секунду слышит, как музыка становится громче и вновь утихает.       Значит кто-то вышел и сможет ему помочь. Правда ведь? Поможет же? Но глаз от парня напротив он не отводит ни на секунду, следя за каждым движением, считая удары собственного сердца.       – Ты такой красивый, такой аппетитный, поехали ко мне. Я даже заплачу.       – Отпустите меня, я никуда с вами не поеду, – твердо говорит Чон, стараясь ничем не выдать страх, горящей лавой разливающийся внутри, на контрасте с продрогшим от уличного холода телом.       – Ну не ломайся. Вижу же, что цену себе набиваешь, – парень подходит еще ближе, окончательно уничтожая расстояние между ними и, опуская голову к Хосоковой шее, вдыхает его запах. Именно в этот момент Хосоку становится очень плохо. Тело парализует, а кончики пальцев начинают больно покалывать от бессилия. В глазах слезы собираются, Чон теряет контроль. Вместе с ним ускользает и разум. Тело отчаянно сбоит, хочется просто упасть в обморок, а потом проснуться дома в своей кровати под мягким пуховым одеялом получить поцелуй в лоб от мамы и шлепая босыми пятками по деревянному полу пойти на запах домашних блинчиков, которые просто изумительно есть с бабушкиным клубничным вареньем. Но вот он стоит прижатый к холодной грязной стене, о которую так близко к Чонову лицу незнакомец тушит свою сигарету, маньячески улыбаясь своими желтыми от курения зубами, и Хосок воспаленным разумом удивляется как его еще не стошнило от мерзости происходящего.       – Отпусти его! – раздается громко и уверенно, но Хосок даже не сразу слышит этот голос, путая реальность со своими мыслями. Зато парень напротив реагирует молниеносно, убирая оскал с лица и всем телом оборачиваясь на незваного свидетеля, закрывая спиной ничего не видящего Хосока от чужих глаз.       – Ты че доебался, чел?       – Отойди блять и не трогай его, – этот раздраженный голос Хосоку кого-то напоминает. Нет. Стойте. Это же не…       – Ты че его ебешь? – насмешливо тянет парень, за спиной которого Хосок бледный от ужаса громко сглатывает.       – Нет, блять, я с ним проект делаю, – зло цедит сквозь зубы Юнги и, горящими яростью глазами, стремится испепелить человека напротив.        – «А еще кажется люблю…» – остается в мыслях Мина.       Хосок тихо всхлипывает, понимая кто именно сейчас пытается помочь ему. Тем временем Юнги не медлит. Он подходит ближе к обидчику его солнца и не давая ему сориентироваться кидает ему горсть земли прямо в глаза. Парень воет, пытаясь проморгаться, и складывается пополам, когда получает еще один удар судьбы, но уже сзади. Чон бьет уебка прямо по яйцам и, отлетая от скорчившегося в муках, жаль не совести, парня, хватает Юнги за руку громко выкрикивая:       - Бежим! – и они оба срываются с места, несясь по ночному городу, даже не оглядываясь на, посылающего им вслед проклятия, мудака из клуба. Они бегут долго, петляя среди улиц, но не отнимая рук.       – Ты ебучий боевой гном, знаешь это? – это первое, что говорит Чон, когда они останавливаются от продолжительного бега и интенсивно дышат, силясь не выплюнуть свои легкие наружу.       – Хочешь пиво? – отвечает вопросом на вопрос Мин, переводя тяжелое дыхание.       – Юнги, тебе семнадцать. Никто тебе пиво не продаст, – Хосок складывает руки на груди и недоуменно вскидывает бровь.       – Есть тут один ларёк… пошли, балерун, этот пиздец надо запить.       – Бля, да я даже не балетом занимаюсь!        – Да мне похуй. Идём, говорю, - и Мин хватает опешившего Хосока за руку, тянет на себя и неожиданно для обоих срывается с места и переходит на бег. А потом, о ужас, смеется. Так счастливо и заливисто, что Чон просто не может не засмеяться в ответ. Их голоса так красиво сливаются в неудержимую мелодию молодости, что кажется, будто этот момент навсегда. Что он будет жить вечно, а заодно и они в нем, держащиеся за руки молодые и счастливые.       И им даже продают этот злоебучий алкоголь. Юнги берет четыре бутылки пива, из которых позже выпивает три в соло, пока Хосок со своим аристократическим сёрбанием, по словам того же Мина, просто переводит продукт. Они вдвоем сидят на лавочке возле детской площадки, закинув головы и пристально разглядывают звездное небо. В тишине, окутавшей город, только ветер завывает и тихонечко треплет мальчиков по растрёпанным волосам.       Юнги смотрит на Хосока, который, наклонив голову к телефону, переписывается с Чимином, стараясь успокоить распереживавшегося друга. И, наконец, достаточно осмелев под влиянием напитка богов, Мин задаёт вопрос, крутящийся на языке, но битый час все не приближающийся к озвучиванию.       – Хосок, с тобой все хорошо? – парень неловко сжимает свои руки в замок и старается не смотреть Чону в глаза. Боится увидеть в них боль и ужас. Очень боится.       – Да, все хорошо, просто я немного испугался.       – А я вот испугался очень сильно. За тебя. Если бы с тобой что-то случилось, я бы себе не простил, правда, – от одной этой мысли о том, что могло произойти что-то действительно плохое становится мерзко и гадко на душе.       – Не переживай, все хорошо. Я просто успел подумать, что завтра меня найдут возле ближайшей мусорной свалки, лежащим лицом в грязи, бездыханным мешком мяса и костей.       – Хоби, пожалуйста, не говори так! – и Юнги придвигается близко-близко так, что его дыхание касается раскрасневшегося от мороза лица Чона. – Я бы не смог это пережить. Меня бы задушила безвыходная тоска.       – Ты…так как ты оказался в том клубе?       – Я пришёл с друзьями и видел тебя ещё на входе, пока ты увлечённо спорил с Чимином, о том стоит ли тебе пить. Потом видел, как ты танцевал, - на этих словах Мин тяжело сглатывает вязкую слюну и продолжает, – а потом видел, как ты выходил и пошёл за тобой.       – Вау, а почему ты даже не поздоровался со мной, раз держал меня в поле зрения все это время?       – Хосок, я…       – Стыжусь общения с тобой перед моими друзьями, так и скажи, – Хосок устало закрывает глаза и выдыхает клубок теплого воздуха в мороз. В детстве он так любил зиму. Любил этот щиплющий щеки холод, белым снегом припорошенные крыши домов, деревья, лавочки и все-все-все вокруг, а еще шкодливые солнечные лучи так красиво отражающиеся ото льда, кое-где покрывающего землю. Но сейчас он немного чувствует себя предателем, потому что теперь ждет скорейшего наступления весны. Исцеляющей весны, позволяющей дышать спокойно, милой и доброй весны.       – Я не… они просто не поймут.       – А почему я тогда должен? Ты со мной только когда тебе самому удобно, в любое другое время меня для тебя просто не существует…       – Не говори так…       - А как мне блять говорить? Ты все время это повторяешь, не говори так, не говори сяк. Хуем бля об косяк, затрахал честное слово.       – Хосок, я просто… Ты же знаешь, что я по-другому не могу. Если бы я мог, я бы общался только с тобой. Ты такой хороший, – пьяно шепчет Юнги, роняя отяжелевшую голову на плечо парня рядом с собой. Смотрит на Хосока преданно, изламывая брови, и утыкается носом в его теплую шею, – Я стал мягче с тобой, я забыл о том, что мне нужно защищаться. Я забыл, что нельзя подпускать никого настолько близко, чтобы так легко можно было дотянуться до моего сердца и стереть его в порошок. Хосок-а, а можно я у тебя переночую?       – Чего это ты вдруг? – Чон старается игнорировать горячее сопение у основания собственной шеи, но все равно отчаянно краснеет кончиками ушей.       – Я сегодня не хочу засыпать без тебя… да и родители меня пьяного домой не пустят, буду под дверью на коврике спать, – тихий смех Юнги после своих же слов кажется Хосоку ангельской мелодией, которую записать бы на диктофон и слушать не переставая.       – А начиналось даже романтично. Пиздец, Ромео ты ещё тот       – Ну прости, Хосок-и, – тянет Мин, а в голосе ни капли раскаяния.       – Бог простит, а мне похуй.       – Фу, богохульник, – шутливо произносит Мин, а сам все смотрит на Хосока, стараясь понять, как несмотря на то, что у Хосока внутри океаны боли невысказанной, он все равно улыбается так ярко и солнечно. Не концентрируется на себе, а отдаёт все без остатка окружающим. Юнги это восхищает, не может не восхищать. Потому что у самого так не получается. Если Юнги злится, то он злится. Если ему плохо, то он обязательно сорвётся на ком-то. Он сам весь как сгусток ненависти, попробуешь разбудить это в нем и обязательно пожалеешь. Мин и сам себя ненавидит за это, но поделать ничего не может, так уж он устроен. Но Хосок может. С Хосоком он другой, потому что сам Хосок другой. С ним хочется до сахара на зубах, ванильно и приторно. Хотя, на самом деле, с ним хочется как угодно. Главное с ним.       – Пошли, горемыка. Мне все равно страшно было бы одному возвращаться домой после всего этого, – Чон встает с нагретого места и, делая неопределенный жест руками, устремляется вперед.       – Чаги, не так быстро, я после пива немного не в состоянии бежать за тобой, – Юнги говорит это спокойным голосом, с трудом нагоняя Хосока, чье сердце в ответ на такое обращение стыдливо пропускает удар.       Они тихо проходят по безмолвным улицам, в свидетели, стремительно расползающимся по телу чувствам, берут только звезды. У Хосока дыхание сбито, а в голове рой непрошенных мыслей. Рядом с ним сейчас Юнги. Юнги, который скромный маленький мальчик с яркой десневой улыбкой. Юнги, который внезапно агрессивный и закрытый. Юнги, который водится с плохой компанией и задирает всех, кто, по его мнению, неправильно дышит. Юнги, который неожиданно мало-помалу открывается и оказывается просто напуганным подростком, а не мудаком без тормозов. Юнги, который сейчас тянется к руке Хосока и обхватывает чужую теплую ладонь своими невозможно холодными пальцами. Юнги, которого он любит очень, но молчаливо, втихую, не позволяя заметить блеск в своих глазах и смущенную улыбку, которая только одному предназначена. Юнги, которого он так отчаянно хочет назвать своим, но сам же не верит в то, что это когда-нибудь произойдет. Юнги, который хотя бы в мыслях его. Его Юнги.       Незаметно для себя они доходят до хосокова дома, поднимаются на нужный этаж, заходят в просторную светлую квартиру, невинно улыбаясь чете Чон.       Все происходит так быстро, и вот они уже лежат в хосоковой кровати, отогреваясь под пуховым одеялом. Слабым напоминанием того, что они вовсе не одни во вселенной является окно. Лежа в кровати, мальчикам кажется, что оно почти нависает над ними, гипнотизируя сиянием звезд. Это окно будто портал в другой мир, их же реальность сейчас ограничивается лишь пределами этой комнаты и тяжелым дыханием, одним на двоих. Свет с улицы, однако, не способен рассеять темноту, выкалывающую глаза. Хосоку так проще. Видеть Мина сейчас сродни добровольной смерти. Чувствовать его рядом с собой – уже слишком много для глупого сердца, которое грозится выпорхнуть из грудной клетки каждый раз стоит лишь взглянуть в эти хитрые омуты глаз. Юнги ничем не выдает свое присутствие и, верно, даже не подозревает, какие именно чувства он вызывает в парне подле себя.       – Хоби, можно я буду ближе? – слова звучат оглушительно в полной тишине, хоть и сказаны вкрадчивым шепотом в самое ушко.       – Что ты… – не дожидаясь ответа, Юнги трепетно перехватывает талию Хосока и притягивает к себе. Ближе, ближе, ближе. Юнги так отчаянно хочет быть ближе к своему солнцу, хочет наконец согреться его лучами. Он маленьким котенком тычется Чону в загривок, проводя по нему носом и вдыхая аромат чужого тела. Чон спиной чувствует, как в прижимающейся к нему груди бешено стучит оголтелое сердце. Значит не одному ему сейчас так волнительно, не только для него все происходящее так важно и по-особенному ценно.       – Хоби, я так боюсь… Я очень боюсь, что у меня ничего не получится. Прости меня, пожалуйста. Ты единственный кому я могу сказать об этом. Мне так страшно от мысли, что моим мечтам не суждено сбыться, что мне не позволят играть, что я не смогу быть рядом с тобой.       – Юнги-я, что ты такое говоришь? Конечно, у тебя все получится. Ты очень талантливый и способный, никто не посмеет сбить тебя с пути твоего призвания.       – А ты… ты позволишь мне остаться рядом с тобой?       – Послушай, если... когда мы поступим в один университет искусств, мы можем жить вместе в общежитии, получать стипендию, может быть, где-то подрабатывать и ни от кого не зависеть. Ладно? – чтобы звучать убедительнее Чон поворачивается в руках Мина и смотрит внимательно и серьезно на парня напротив. У того в глазах отражаются только блики от света фонарей за окном, но Хосок видит в них свое успокоение. Чон не смело протягивает к щекам юноши свои нервно подрагивающие ладони, нежно проводя большими пальцами по скулам, заставляя Юнги прикрыть глаза в удовольствии и накрыть Чоновы руки своими, не позволяя отпустить. Больше никогда.       – Хосок-а, знаешь, иногда я думаю о том, что хотел бы сыграть в прятки. Спрятаться так, чтобы меня никогда не нашли. Я собираюсь выиграть эту игру.       – Мин Юнги, и куда ты собрался прятаться от меня, я совсем для тебя ничего не значу? – задает вопрос Хосок, явно неготовый к ответу. – Совсем меня не любишь, да?       Хосок забивает последний гвоздь в свой гроб. Обратного пути у него нет.       – Я не люблю тебя, – с этими словами на глазах Хосока самовольно выступают предательские слезы отчаяния, которым он не позволяет сорваться в путешествие по собственным щекам, а только лишь надломлено улыбается, дышать становится сложнее, а в горле неприятно саднит предательский ком, но Юнги продолжает, – я просто хочу держать тебя за руку всю жизнь, видеть твою счастливую улыбку каждую из секунд, что мне отведено, чувствовать твой запах рядом с собой, зарываться руками в твои мягкие, но такие непослушные волосы. Хочу оставлять невесомые поцелуи на шее и обнимать со спины бесконечно долго, настолько, чтобы мы просто смогли срастись воедино, может быть, в красивую иву, которая простоит на земле явно дольше, чем уготовано нам. Для меня бесконечность существует только, когда твои губы встречаются с моими.       – Ты не в себе, Юнги, – пряные поцелуи щедро сыпятся на щёки Хосока, как первый снег в декабре на голую землю.       – Может быть, а может просто влюблен, – смеется Юнги Хосоку прямо в висок и в последний раз касается губами, выжигая клеймо на жарком молодом сердце. Клеймо это не смыть и не вырезать, оно навсегда, и никуда ты от этого не денешься.       – Спи сладко, Юни, к утру пройдет.       – Как ты меня только что назвал?       – Не нравится?       – Нет, очень нравится, только зови меня так почаще. Всегда зови. Только ты, – и Юнги засыпает, оставляя Хосока наедине со своими мыслями.       Чону кажется, что нигде в мире нет лучше места, чем в руках Мина. Ускользающий момент этой странной ночи хочется не просто сохранить в памяти, а остаться жить в нем как в единственной существующей реальности. Хосок старается продлить это хрупкое наваждение. Но он уже и сам чувствует, как веки смыкаются и сон обволакивает его....              Утро будит их нежными поцелуями солнечных зайчиков по щекам. Тяжесть в голове граничит с легкостью во всем теле.       – Вау, ты улыбаешься… – неожиданно даже для самого себя Хосок замечает счастливую мягкость на лице Юнги.       – Это тебе подарок… на день рождения.       – Уу, ты такой щедрый, Мин Юнги. Лучший подарок в моей жизни, – на щеках Хосока проступает легкий румянец, а сам он, потупив взгляд, старательно делает вид, что рассматривает свои пальцы, – А…ну, не хотел бы ты прийти ко мне на вечеринку по случаю самого дня рождения?       – Ага, зависать с твоими друзьями неудачниками и смотреть фотоальбомы госпожи Чон с твоими же позорными снимками – это именно то, о чем я всегда мечтал, – дерзит Юнги, впрочем, как-то не слишком уверенно.       – А серьезно?       – Я бы очень хотел…, – несдержанный выдох облегчения Хосока прерывает смущенный шепот Мина, – но, послушай, разве я впишусь в вашу компанию?       Такого неловкого и стеснительного Юнги Чону до противного хочется обнять и поцеловать в его покрасневший от холода носик. Сердце трещит от нежности, но Хосок лишь ободряюще улыбается, не решаясь даже коснуться парня напротив.       – Не волнуйся, пожалуйста, все будет хорошо. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебе было комфортно.        – Почему ты блять такой теплый? Я просто… Можно тебя обнять?       – Да, конечно, – сказано это было с серьезной снисходительной улыбкой, а внутри раздался такой оглушительный счастливый визг, что у Хосока от закипающих внутри чувств зазвенело в ушах.       – Ты драгоценный, Хосоки. Не забывай об этом никогда, – в ответ на это Чон только сильнее сжимает Мина в своих объятиях, только ближе льнет к теплому телу парня, пытается под веками, на самой сетчатке глаза отпечатать этот момент. Касаться Юнги кончиками пальцев, сжимать его толстовку в своих руках и вдыхать его запах, дурманящий, заставляющий ноги подгибаться. Хосоку хотелось бы жить в этом моменте, смотреть этот сон на повторе без остановки, но им все же приходится нехотя отлипнуть друг от друга.       Комфортную тишину разрезает голос Чона:       – Так значит ты все-таки придешь?       – Да, обещаю, – тихо шепчет Юнги и устало прикрывает глаза.

***

      Юнги ушел домой уже как час назад, а Чон все сидит на своей кровати, провалившись в мягкость чистого белоснежного постельного белья и бесчисленных подушек. Он невидящим взглядом смотрит в окно, надеясь хотя бы в отражении распознать знакомый образ. Но это уже помешательство. Справится с ним тем сложнее, что Чон до сих чувствует на своей щеке огненным цветком оставленный поцелуй. Но не только его. Ещё запах. Хосок правда чувствует запах Юнги на себе и не знает, что с этим делать. Мин действительно имеет свой запах. Это так удивительно, ведь люди редко пахнут чем-то, кроме духов или дезодорантов. Но Юнги пахнет. Он пахнет переплетами старых книг. Раньше Чимин с Хосоком посмеивались наедине друг с другом над этой особенностью. А вот теперь не смешно. Сейчас хочется носить на себе этот запах всегда, в подтверждение их связи, такой тонкой и едва уловимой. Хосок горбится в спине и, погружая свои тонкие длинные пальцы в ворох одеяла, сжимает его до побелевших костяшек. Он жмурится и задерживает дыхание, приводя мысли в порядок. Потом хлопает себя по впалым щекам и пальцами, вплетаясь в собственные волосы, убирает их с лица.       Хосок любит, но знает, что не должен поддаваться этому чувству. Потому что это чертовски опасно вверять своё сердце человеку, который сам в себе ещё не разобрался. Юнги все ещё мудак и задира, с хуевой тучей проблем и травм. Хосок видел, как часто он меняет своих партнеров и как по-скотски он к ним относится. У Хосока на носу экзамены и поступление, а впереди ещё вся жизнь, чтобы найти кого-то получше долбанного Мин Юнги. И плевать, что эта его первая любовь чертовски сильная и не отпускающая уже больше трёх лет. И плевать, что задирать себя он позволял только Мину, никто другой бы так просто не отделался, решив подоставать старосту класса. Плевать на все. Но почему тогда из головы все не уходит эта проклятая улыбка дёснами и взгляд насмешливый-насмешливый, но такой родной. Хосоку выть хочется от несправедливости. Мозг запрещает даже думать об этом парне, сердце же в противовес мечтает снова оказаться в его руках, которые ощущаются домом. Но есть одна вещь, в которую парень верит свято. Любовь победит. Всегда побеждает.       Хосок решает пустить все на самотек. Теперь все будет зависеть только от Юнги и его действий. Чон покорится им чего бы ему это не стоило. Парню даже самому себе трудно признать, что сердце болит без этого дурака. И деться от этого всепоглощающего чувства некуда и сделать с ним нечего.