Глава 5
8 ноября 2025 г., 22:44
– Возвращайся домой, — прошептал Шаоюй у его губ. – Пожалуйста. Хуа Шэн каждый день спрашивает о тебе. Без тебя в квартире пусто. Мне без тебя пусто. Возвращайся домой.
Хуа Юн долго молчал. Затем он так тихо произнёс: «Хорошо», что Шаоюй едва расслышал.
Они провели день в храме, дав Хуа Юну возможность отдохнуть и как следует поесть перед обратной дорогой. Мингю оставил их наедине после первого часа, тактично сообщив, что проверит тропу и убедится, что она безопасна. Теперь, когда дневной свет проникал сквозь дырявую крышу, Шаоюй наблюдал за тем, как Хуа Юн тщательно и аккуратно собирает свои скудные пожитки. Каждое его движение было контролируемым и взвешенным. Как будто он боялся занять слишком много места.
– Тебе не нужно спрашивать разрешения, чтобы существовать, — тихо сказал Шаоюй.
Руки Хуа Юна замерли на спальном мешке.
– Что?
– То, как ты двигаешься. Как будто ты ждёшь, что я скажу тебе, что можно дышать. Шаоюй подошёл к нему и осторожно развернул. – Тебе можно просто... быть. Не нужно ничего изображать.
– Я больше не знаю, как это делать. Хуа Юн грустно улыбнулся. – Двенадцать дней я провёл наедине со своими мыслями. Я убедил себя, что уйти было правильным решением, что тебе будет лучше без меня. А теперь ты здесь и говоришь, что хочешь, чтобы я вернулся, но я всё ещё жду подвоха.
– Что...
– В тот момент, когда ты осознаешь, что вернёшься домой. Что я мог бы сделать с тобой, с Хуа Шэном, если бы потерял контроль, допустил ошибку или...
– Хуа Юн, — Шаоюй схватил его за плечи. – Ты не потеряешь контроль.
– Ты этого не знаешь, — его голос звучал тихо и испуганно. – В лаборатории нас тщательно подготовили, но подготовка может дать сбой. Особенно в стрессовой ситуации. Что, если что-то спровоцирует меня? Что, если я причиню кому-то вред, сам того не желая?
– Тогда мы справимся с этим вместе. Так поступают пары.
Но даже произнося эти слова, Шаоюй видел, что они не находят отклика. Хуа Юн слишком долго был уверен, что представляет опасность, слишком долго верил, что одна ошибка будет стоить ему всего. Эту проблему не решить одним разговором.
Дорога домой заняла два дня: они ехали на поезде и тщательно прокладывали маршрут. Хуа Юн держался рядом, но всегда на почтительном расстоянии. Он спросил, прежде чем сесть рядом с Шаоюй. Спросил, прежде чем принять еду. Спросил, можно ли ему сходить в туалет.
– Тебе не нужно моё разрешение, чтобы справлять естественные потребности, — сказал Шаоюй с раздражением и горечью в голосе.
– Прости, — выражение лица Хуа Юна стало непроницаемым. – Я больше не буду спрашивать.
— Это не... — Шаоюй вздохнул. — Просто... ты мой муж, а не подчинённый. Веди себя соответственно.
Но Хуа Юн, похоже, не мог этого сделать. Годы тренировок в сочетании с двенадцатью днями изоляции и ненависти к себе возвели стены, которые Шаоюй не знал, как разрушить. Мингю наблюдал за происходящим с тревогой в глазах, но ничего не говорил.
***
Они приехали в квартиру поздно вечером. Родители Шаоюй присматривали за Хуа Шэном — им рассказали упрощённую версию событий, ничего не сказав ни о энигмах, ни о бюро регистрации. Только то, что Хуа Юну внезапно пришлось уехать по работе и что произошла путаница. Его мать, взглянув на измождённое лицо Хуа Юна, тут же попыталась насильно накормить его остатками еды. Отец с грубоватой нежностью похлопал Хуа Юна по плечу. – Рад, что ты вернулся, сынок. Мальчик постоянно о тебе спрашивает. Глаза Хуа Юна наполнились слезами. – Простите, что заставил вас волноваться. – Не нужно извиняться. Мы же семья. После того как родители Шаоюй ушли, в квартире повисла гнетущая тишина. Хуа Юн стоял в прихожей, как гость, всё ещё держа в руках небольшой пакет с вещами. – Он спит, — сказал Шаоюй, кивнув в сторону комнаты Хуа Шэна. – Мы можем разбудить его, если хочешь... – Нет. Голос Хуа Юна был резким, полным паники. Затем мягче: – Нет, пусть он поспит. Я не хочу... Я должен подождать до завтра. Когда он будет более бдительным. Это нормально? – Хуа Юн, тебе не нужно спрашивать... – Всё в порядке? На этот раз более настойчиво. Шаоюй подавил в себе раздражение. – Да. Всё в порядке. Хуа Юн кивнул, слегка расслабив плечи. – Спасибо. Где мне... где мне спать? Диван подойдёт, я не хочу навязываться... – Наша спальня. Там, где ты всегда спал. – Ты уверен? Я пойму, если тебе нужно больше времени, если тебе некомфортно... – Хуа Юн, — Шаоюй подошёл к нему, взял сумку из его рук и поставила на пол. – Ты дома. Ты мой муж. Ты спишь в нашей постели. Конец обсуждению. Но даже в постели, спустя несколько часов, Хуа Юн держался на почтительном расстоянии. Он лежал на боку и не тянулся к Шаоюй, как раньше. Когда Шаоюй притянул его к себе, Хуа Юн напрягся. – Всё в порядке? — прошептал Хуа Юн. – Хочешь, я уйду? – Я хочу, чтобы ты расслабился. Шаоюй поцеловал его в висок. – Я хочу, чтобы ты помнил, что это твой дом, а я твой муж, и ты в безопасности здесь. Хуа Юн так долго молчал, что Шаоюй подумал, не заснул ли он. Затем он едва слышно произнёс: – Я боюсь. — Чего? – Из-за того, что я всё испорчу. Из-за того, что я сделаю что-то не так и снова тебя потеряю. Из-за того, что... — его голос дрогнул, — из-за того, что Хуа Шэн смотрел на меня так же, как ты в парке развлечений. Как будто я чудовище. У Шаоюй закололо в груди. – Ты не чудовище. – Я знаю, что сейчас ты в это веришь. Но, Шаоюй, я всегда буду энигмой. Всегда буду чем-то опасным. Одна ошибка, один момент, когда я потеряю контроль, — и всё рухнет. – Тогда мы позаботимся о том, чтобы ты не потерял контроль. Мы предусмотрим меры безопасности, найдём тебе психотерапевта, который специализируется на... – Для энигм не существует психотерапевтов, — горько усмехнулся Хуа Юн. – Нас не должно быть. Те немногие специалисты, которые знают о нас, работают на правительство, и обращение к ним означает регистрацию, наблюдение и… Он остановился, осторожно дыша. Шаоюй почувствовал, как он дрожит. – Прости. Я на грани срыва. Я должен быть благодарен тебе за то, что ты даёшь мне ещё один шанс, вместо того чтобы... – Вместо чего? Вместо того, чтобы думать, что ты должен быть идеальным каждую секунду, иначе я тебя брошу? — Шаоюй развернул Хуа Юна к себе лицом в темноте. – Всё устроено не так. Тебе можно быть неопрятным, напуганным и несовершенным. Тебе можно быть человеком. — Но я же не... – Ты такой, — с жаром сказал Шаоюй. – Ты человек во всех смыслах этого слова. И я люблю тебя. Ты понимаешь? Я люблю тебя. Без всяких условий. Не потому, что ты идеален. А просто потому, что ты - это ты. У Хуа Юна перехватило дыхание. – Я пытаюсь в это поверить. – Тогда продолжай пытаться. Мы вместе во всём разберёмся. В конце концов дыхание Хуа Юна выровнялось, и он заснул, но даже во сне оставался напряжённым. Шаоюй обнимал его всю ночь, безмолвно давая обещания. Я докажу тебе это. Сколько бы времени это ни заняло. Я докажу, что здесь ты в безопасности. Что тебя любят. Что ты дома.***
Утро наступило слишком быстро. Шаоюй проснулся и увидел, что Хуа Юн уже встал и стоит в дверях комнаты Хуа Шэна. Он не заходил внутрь, а просто смотрел, как спит их сын, с такой тоской, что на сердце становилось больно. – Ты можешь войти, — тихо сказал Шаоюй. Хуа Юн вздрогнул и резко обернулся. – Я не хотел его будить. Или… всё в порядке? Ты сказал, что я могу увидеться с ним сегодня, но сначала я должен спросить… – Хуа Юн. Он твой сын. Тебе не нужно разрешение, чтобы увидеться с собственным сыном. Но на лице Хуа Юна отразилась боль. – А что, если он меня боится? Что, если он помнит парк развлечений и то, что я сделал... – Ему было четыре года, и он был в ужасе. Он не помнит подробностей, только то, что случилось что-то страшное, а потом А-Юн ушёл. Шаоюй присоединился к нему у двери. – Он постоянно спрашивает о тебе. Он скучает по тебе. Словно услышав их разговор, Хуа Шэн пошевелился. Он медленно открыл глаза и заморгал в лучах утреннего солнца. Затем его взгляд сфокусировался на дверном проёме. О Хуа Юне. — А-Юн? — Его голос звучал тихо и неуверенно. Как будто он думал, что ему это снится. У Хуа Юна перехватило дыхание. – Привет, малыш. – А-Юн! — Хуа Шэн вскочил с кровати и бросился к двери. Хуа Юн машинально раскрыл объятия, но тут же замер, в панике взглянув на Шаоюй. Всё в порядке? Можно мне его подержать? У меня есть разрешение? – Всё в порядке, — тихо сказал Шаоюй. – Держи своего сына. Хуа Юн подхватил Хуа Шэна, когда тот налетел на него, отступив с энтузиазмом четырёхлетнего ребёнка. Хуа Шэн обхватил его руками и ногами, как коала, и уткнулся лицом в шею Хуа Юна. – Ты вернулся! Папа сказала, что ты вернёшься! – Я вернулся, — голос Хуа Юна был хриплым от слёз. Он крепче обнял Хуа Шэна, но осторожно — всегда так осторожно. – Прости, что меня не было, малыш. Мне так жаль. – Всё в порядке. Ты теперь здесь! — Хуа Шэн отстранилась, чтобы улыбнуться ему. – Может, сходим в парк? Я хочу показать тебе уток! Дядя Минюй взял меня с собой, но я хотел, чтобы ты тоже посмотрел! Хуа Юн тут же посмотрел на Шаоюй. Это разрешено? Можно нам выйти? Это безопасно? Сердце Шаоюй разбилось ещё сильнее. – Звучит идеально. Мы все можем пойти после завтрака. Утро было хрупким и осторожным. Хуа Юн спрашивал разрешения на всё: приготовить завтрак («Можно я воспользуюсь плитой?»), сесть за стол («Мне сесть здесь или?..»), поговорить с Хуа Шэном («Можно я помогу ему с обувью?»). От каждого вопроса Шаоюй хотелось кричать от разочарования и горя. Это был не тот уверенный в себе мужчина, за которого он вышел замуж. Это был человек, настолько убеждённый в собственной опасности, что он не мог выполнять элементарные родительские обязанности без явного разрешения. В парке стало ещё хуже. Хуа Шэн хотел поиграть на качелях. Хуа Юн стоял в стороне и наблюдал за происходящим, пока Шаоюй не подтолкнул его к качелям. – Он хочет, чтобы ты его толкнул. Иди. – Ты уверен? А что, если я нажму слишком сильно, что, если... — Хуа Юн, — Шаоюй схватил его за плечи. — Ты сто раз катал его на качелях. Ты знаешь, насколько это безопасно. Перестань спрашивать и просто будь ему отцом. Хуа Юн подошёл к качелям так осторожно, словно обезвреживал бомбу. Он слегка покачивал их, почти невесомо, и постоянно оглядывался на Шаоюй, чтобы получить подтверждение. Всё в порядке? Я всё делаю правильно? Слишком жёстко? Слишком мягко? Хуа Шэн не заметил ничего подозрительного — ему было четыре года, и он был рад возвращению отца. Но Шаоюй заметил. Заметил, как Хуа Юн держался на почтительном расстоянии от других семей. Заметил, как он тщательно скрывал свой запах, что его едва можно было принять за человека. Заметил, как он вздрагивал каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко. Как будто он в любой момент ожидал, что его раскроют. Через час Хуа Шэн захотел мороженого. Продавец был дружелюбным и разговорчивым. – У вас прекрасная семья! – Спасибо, — тепло поблагодарил Шаоюй. Хуа Юн ничего не сказал. Просто расплатился с точностью до копейки и отошёл в сторону, стараясь не привлекать к себе внимания. Когда Хуа Шэн попытался взять его за руку, Хуа Юн замешкался — на самом деле замешкался— прежде чем взять его за руку. По дороге домой Хуа Шэн, шедший между ними, почувствовал, как на него навалилась вся тяжесть того, с чем они столкнулись. Это не могло решиться быстро. Хуа Юн был сломлен многолетними травмами, недавним расставанием и глубоко укоренившейся верой в то, что он опасен для всего, что ему дорого. Один разговор, один день поддержки не изменят этого. Это займёт некоторое время. Терпение. И любовь — столько любви, что в конце концов Хуа Юн мог бы поверить, что достоин её. Вернувшись в квартиру после того, как Хуа Шэн уснул, Шаоюй обнаружил Хуа Юна на балконе. Он стоял в напряжённой позе, сжимая перила руками. – Скажи мне, о чём ты думаешь, — сказал Шаоюй. – Что мне здесь больше не место, — равнодушно произнёс Хуа Юн. – Что я притворяюсь отцом и мужем, и все это видят. Что одно неверное движение — и ты поймёшь, что позволил мне вернуться, и это было ошибкой. – Это неправда... – Разве нет? — Хуа Юн повернулся к нему, и в его глазах читалась тоска. – Шаоюй, я ничего не могу сделать без твоего разрешения. Не могу взять на руки собственного сына, не спросив, можно ли. Не могу даже находиться в собственном доме, не чувствуя себя незваным гостем. Это невыносимо. – Итак, мы работаем над этим. Вместе. – А что, если мы не сможем это исправить? — голос Хуа Юна дрогнул. – А что, если я слишком сломлен? Что, если лучшее, что я могу сделать для тебя и Хуа Шэна, — это… – Не надо, — резко сказал Шаоюй. – Даже не думай снова уходить. Ты обещал вернуться домой. Ты здесь. Мы во всём разберёмся. – Как ты можешь быть так уверен? – Потому что я люблю тебя, — Шаоюй притянул его к себе, не обращая внимания на то, как напрягся Хуа Юн. – Потому что за тебя стоит бороться. Потому что за нашу семью стоит бороться. Он скорее почувствовал, чем услышал всхлип Хуа Юна. Почувствовал, как тот наконец-то наконец-то прислонился к нему — не расслабившись, а отбросив притворную силу. – Я так устал, — прошептал Хуа Юн. — Я так устал бояться. – Я знаю, — Шаоюй крепче обнял его. – Я знаю, любимый. Но тебе больше не нужно бояться в одиночку. Я с тобой. – Обещаешь? – Я обещаю. Сколько бы времени это ни заняло. Как бы тяжело ни было. Шаоюй поцеловал его в висок. – Мы вместе. Что бы ни случилось. Помнишь? – К лучшему или к худшему, — тихо повторил Хуа Юн. Из квартиры донёсся голос Хуа Шэна, который звал их. Хуа Юн тут же попытался отстраниться, чтобы спросить разрешения ответить. Шаоюй удержал его на месте. – Он зовёт нас обоих. Тебе не нужно спрашивать. Просто будь ему отцом. Хуа Юн заколебался, и на его лице мелькнула знакомая паника. Но затем он медленно кивнул. Они вместе вошли внутрь. И хотя Хуа Юн по-прежнему спрашивал разрешения на всё — по-прежнему ходил на цыпочках, по-прежнему считал, что одна ошибка может стоить ему всего, — по крайней мере, он был дома. По крайней мере, он пытался. И Шаоюй был готов потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы доказать, что его любовь безусловна. Что Хуа Юну не нужно быть идеальным, чтобы быть желанным. Что он был хорош таким, какой он есть. Разбитый, исцеляющийся, дома.***
Через три месяца после того, как Хуа Юн вернулся домой, Шаоюй начал верить, что они выздоравливают. Поначалу это были мелочи. Хуа Юн перестал спрашивать разрешения, прежде чем войти в комнату. Он начал инициировать физический контакт: брал Шаою за руку, пока они смотрели телевизор, целовал Хуа Шэна в лоб без панических колебаний. Он стал чаще улыбаться и смеяться. Он выглядел лучше. – Посмотри на это, — сказал Шаоюй Мингю за обедом, показав ему фотографию на своём телефоне. Хуа Юн и Хуа Шэн в аквариуме, оба улыбаются в камеру, а Хуа Шэн держит в липких руках сахарную вату. – Мы ходили туда в прошлые выходные. Он сам предложил. Не спросил, не против ли я, просто сказал: „Думаю, Хуа Шэну понравится в аквариуме“, и мы пошли. Мингю изучил фотографию. – Он хорошо выглядит. – Он такой хороший. Как будто — я не знаю, как будто он наконец-то поверил, что это по-настоящему. Что мы никуда не уйдём. Шаоюй устало и с облегчением улыбнулся. – Я так волновался в те первые несколько недель. Думал, что мы никогда с этим не справимся. Но он возвращается к себе прежнему. – Это здорово, Шаоюй, — Мингю говорил искренне, но в его взгляде что-то мелькнуло. – Как он спит? – Лучше. Иногда ему всё ещё снятся кошмары, но ничего похожего на то, что было в первые недели. – А его запах? Он всё ещё постоянно его подавляет? Шаоюй сделал паузу, размышляя. – Нет, вообще-то. Теперь я чувствую его запах — этот загадочный аромат. Сначала это было странно, но я привык. Это... он, понимаешь? Мингю медленно кивнул. – А как насчёт терапии? Ты упоминал, что собираешься... – Он говорит, что ему это не нужно. На лице Шаоюй мелькнуло что-то — сомнение? беспокойство? — но тут же исчезло. – Он говорит, что справился с большей частью проблем самостоятельно. И, честно говоря, видя, какого прогресса он добился, я ему верю. После обеда Шаоюй вернулся домой и увидел, что Хуа Юн и Хуа Шэн строят в гостиной форт из одеял. Квартиру наполнил радостный смех их сына. – Папа! Смотри! А-Юн сделал замок! – Я вижу! Очень впечатляет. Шаоюй ухмыльнулся, глядя на Хуа Юна поверх головы их сына. – Ты его балуешь. – Он заслуживает того, чтобы его баловали. Хуа Юн тепло и непринуждённо улыбнулся. Он протянул руку и сжал ладонь Шаою. – Как прошёл обед с Мингю? – Хорошо. Он передаёт привет. – Нам нужно поскорее пригласить его на ужин. Давно пора. Хуа Юн повернулся к Хуа Шэну и поправил подушку. – Что думаешь, малыш? Стоит ли нам пригласить дядю Мингю? – Да! И мы можем показать ему замок! Шаоюй наблюдал за их игрой, и в груди у него разливалось тепло и удовлетворение. Это было то, чего он хотел. Его семья была вместе и счастлива. Хуа Юн расслабился и был самим собой, больше не ходил на цыпочках. Они справились. Чего Шаоюй не заметил, так это того, что за улыбкой Хуа Юна скрывался тщательный расчёт. Точная выверка каждого жеста, каждого слова. То, как Хуа Юн постоянно следил за реакцией Шаоюя, корректируя своё поведение в режиме реального времени, чтобы соответствовать ожиданиям. Он не видел, как Хуа Юн контролируемо выпускал свой запах — ровно настолько, чтобы казаться нормальным, но не настолько, чтобы скрыть бурлящую внутри тревогу. Как он научился смеяться в нужный момент, прикасаться к сыну через приемлемые промежутки времени, предлагать прогулки, которые предложил бы любой нормальный отец. Не заметил усталости, которую Хуа Юн скрывал за яркими улыбками и энтузиазмом. Потому что за эти первые ужасные недели Хуа Юн понял кое-что важное: его боль причиняла страдания Шаою. Его страх, постоянная потребность в разрешении, видимая сломленность — всё это причиняло боль его мужу. А Хуа Юн всю свою жизнь учился быть именно таким, каким его хотели видеть люди. Так он стал тем, кто был нужен Шаоюй: мужем, который исцелял. Ему становилось лучше. Он преодолевал травму. Даже если это была ложь. Той ночью, когда Хуа Шэн уже спал, а Шаоюй был в душе, Хуа Юн стоял на кухне и позволил своей тщательно продуманной маске сползти. Его руки задрожали, когда он схватился за стойку. Его запах, который он сдерживал весь день, чтобы чувствовать себя комфортно, полностью исчез, и от него не осталось и следа. Улыбка сошла с его лица, оставив после себя такую сильную усталость, что у него заломило кости. Сегодня был хороший день. Он три часа играл с Хуа Шэном, приготовил ужин, посмеялся над рабочими историями Шаою, а позапрошлой ночью инициировал секс, потому что посчитал, что прошло достаточно много времени и Шаою может начать волноваться, если он ничего не сделает. Каждое мгновение идеально выверено. Каждый ответ тщательно продуман. Он чертовски устал. Душ выключился. У Хуа Юна было две минуты. Он выпрямился, расправил плечи и выпустил свой аромат на нужную интенсивность. Его выражение лица стало мягким и довольным. Когда Шаоюй вышел из спальни в пижаме, Хуа Юн разливал чай, как будто всё было в порядке. – Хочешь немного? — его голос звучал непринуждённо и легко. – Конечно, — Шаоюй подошёл к нему сзади, обнял за талию и поцеловал в шею. – Ты сегодня казался счастливым. С Хуа Шэном. – Я был счастлив. Это не было ложью — он действительно был счастлив. Он всегда был счастлив с их сыном. Ложью было то, что он умалчивал обо всём остальном. – Он такой большой. И умный. Сегодня он без посторонней помощи досчитал до двадцати. – Весь в отца. В голосе Шаоюй слышались теплота, любовь и гордость. Хуа Юн откинулся на спинку кресла, стараясь расслабиться. Не слишком сильно — это выглядело бы фальшиво. Но достаточно, чтобы Шаоюй почувствовал, что он спокоен и доверяет ему. – Я тут подумал, — осторожно начал Хуа Юн, — может, нам стоит поскорее отправиться в семейное путешествие. Может, на пляж? Хуа Шэну там понравилось в прошлый раз. Он и не думал ни о чём подобном. Но о терапии не могло быть и речи — это было слишком опасно, — и Шаоюй нуждался в наглядных доказательствах того, что Хуа Юн возвращается к жизни. Планирует будущее. Ведёт себя как человек, который выздоравливает. – Звучит идеально, — Шаоюй нежно сжал его руку. – Знаешь, я так горжусь тобой. Как далеко ты продвинулся за эти несколько месяцев. У Хуа Юна сдавило грудь. – Спасибо. Прости, что я тебе лгу. Прости, что мне на самом деле не лучше. Прости, что я не могу быть таким, каким ты меня считаешь. Но он ничего этого не сказал. Просто улыбнулся, отпил чаю, рассказал о поездках на пляж и о том, как развивается их сын, и сделал вид, что всё в порядке. Позже, в постели, Шаоюй притянул его к себе. – Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю. По крайней мере, это было чистой правдой. Шаоюй быстро заснул, положив руку на талию Хуа Юна. Хуа Юн лежал без сна, уставившись в потолок, и старался сохранять расслабленную позу, хотя каждая мышца в его теле так и норовила свернуться в защитный комок. В конце концов он уснул. Может быть, за час или два до рассвета. Затем он проснулся раньше Шаоюй, снова надел маску и продолжил восстанавливаться. Всё было хорошо. Всё было отлично. Шаоюй был счастлив. Хуа Шэн был счастлив. Только это и имело значение. Тот факт, что Хуа Юн медленно задыхался под тяжестью притворства, не имел значения. Он переживал и худшее. Он мог пережить и это. Он бы пережил это, потому что в противном случае ему пришлось бы снова смотреть, как лицо Шаоюй искажается от беспокойства. Пришлось бы видеть, как в глазах его мужа снова появляется страх. Пришлось бы рисковать тем, что Шаоюй поймет, что Хуа Юн на самом деле не выздоравливает, и решит, что это уже слишком, что он слишком сломлен и опасен, чтобы оставаться рядом. Поэтому Хуа Юн продолжал. Продолжал притворяться. Продолжал быть той версией себя, которая была нужна Шаоюй. Даже если это медленно его убивало. Даже если бы он тонул. Даже если маску уже невозможно было отличить от его настоящего лица.***
Спустя шесть месяцев после возвращения домой Хуа Юн стал настоящим мастером осторожного обмана. Он научился идеально рассчитывать время для подачи сигнала: утренний всплеск, когда они просыпаются, дневная стабильность, вечерняя расслабленность. Это создавало естественный ритм, и Шаоюй перестал задавать вопросы. Он запомнил, какие ответы вызывали у Шаоюй улыбку, какие прикосновения заставляли его таять, какие слова давали ему ощущение безопасности. Он использовал их стратегически, не перебарщивая и не недобирая. Он восстановил их физическую близость с расчётливой точностью. Занимался сексом достаточно часто, чтобы Шаоюй не беспокоился, но не настолько часто, чтобы это выглядело отчаянным. Отвечал с подобающим энтузиазмом. Издавал нужные звуки в нужное время. Для всех, кто наблюдал за ними, они были обычной семьёй. Счастливой. Здоровой. Исцелившейся. – Ты выглядишь очень хорошо, — сказал Шаоюй однажды вечером, когда они оба сидели на диване, а Хуа Шэн играл с кубиками. – Действительно хорошо. Даже лучше, чем до того, как всё это случилось. Улыбка Хуа Юна была идеальной — тёплой, но не чрезмерной, искренней. – Мне хорошо. Как будто я наконец всё обдумал. Смирился с тем, кто я есть. Лжец, прошептал его разум. Ты ничего не переосмыслил. Ты просто научился лучше прятаться. – Я так рад, — Шаоюй притянула его к себе. – Первые несколько месяцев я боялся, что у нас ничего не получится. Что я сломал что-то непоправимое. – Ты ничего не сломал. Хуа Юн в нужный момент поцеловала его в щёку. – Теперь мы сильнее. Мы лучше общаемся, лучше понимаем друг друга. Они не умели лучше общаться. Хуа Юн говорил Шаою именно то, что тот хотел услышать, при этом скрывая всё по-настоящему важное так глубоко, что оно могло никогда не всплыть на поверхность. Но Шаоюй в это верил. И это было самое главное. – Я хочу пригласить тебя куда-нибудь, — внезапно сказал Шаоюй. — Как на настоящее свидание. Ужин, может быть, танцы. Мы можем попросить моих родителей присмотреть за Хуа Шэном. – Звучит замечательно. Это прозвучало устало. Ещё одно выступление, на этот раз на публике, с дополнительным стрессом из-за других альф и возможного признания. Но Хуа Юн улыбнулся так, словно это была лучшая идея, которую он слышал за всю неделю. Они вышли в свет в следующую субботу. Хуа Юн был одет так, чтобы выглядеть уверенно, но не угрожающе. Он распространял свой аромат так, чтобы это казалось загадкой — потому что полное отсутствие запаха выглядело бы как регресс, — но не настолько сильно, чтобы привлекать внимание. В ресторане он смеялся над шутками Шаоюй. Задавал заинтересованные вопросы о работе. Рассказывал о последних достижениях Хуа Шэна. Заказал блюдо, которое не хотел есть, и с явным удовольствием его съел. – Ты прекрасен, — сказал Шаоюй, и свет свечи заиграл в его глазах. – Я нечасто говорю тебе это. – Ты мне много чего рассказываешь. Хуа Юн потянулся через стол и взял его за руку. Рассчитал нужное давление и нужную продолжительность. – Мне повезло, что ты у меня есть. Мне повезло, что ты не видишь меня насквозь. Повезло, что ты веришь в этот спектакль. Повезло, что ты не знаешь, как сильно я тону. Танцевать было сложнее. Требовался контакт всем телом, требовалось расслабиться, чего он не чувствовал, требовалось выглядеть непринуждённо в толпе незнакомцев, которые могли заметить, кто он такой. Но Хуа Юн десять лет учился действовать под давлением. Это было пустяком. Он растворился в объятиях Шаоюй, следуя его примеру и улыбаясь ему с напускным обожанием. Когда Шаоюй поцеловал его посреди танцпола, он ответил с неподдельным энтузиазмом. – Я так сильно тебя люблю, — прошептал Шаоюй у его губ. – Я тоже тебя люблю. Пожалуйста, не смотри так пристально. Пожалуйста, не замечай, что я разваливаюсь на части. Пожалуйста, продолжай верить, что со мной всё в порядке. Той ночью они занимались любовью, и Шаоюй, вероятно, думал, что это было страстно. На самом деле Хуа Юн всё лучше и лучше изображал страсть — правильные реакции, правильные звуки, правильный уровень вовлечённости. После этого Шаоюй прижал его к себе. – Ты потрясающий, ты же знаешь? – Ты предвзят. — Хуа Юн сонно и довольно улыбнулся. В глубине души он прикидывал, сколько ещё осталось до того момента, когда он сможет сослаться на усталость и перестать изображать расслабленность. — Может быть. Но я тоже прав. — Шаоюй поцеловал его в лоб. — Я так рад, что ты вернулся домой. Так рад, что мы справились. Мы не справились. Я просто научился лучше врать. – Я тоже, — прошептал Хуа Юн. Шаоюй заснул счастливым, удовлетворённым, зная, что его муж выздоравливает. Хуа Юн лежал без сна, сохраняя невозмутимое выражение лица, и чувствовал, как что-то внутри него надламывается. Как долго он сможет это терпеть? Месяцы? Годы? Вечность? Имело ли это значение? Пока Шаоюй был счастлив, пока у Хуа Шэна был отец, который казался нормальным, пока никто не видел, как он тонет... Дверь спальни скрипнула. Они оба вздрогнули. Хуа Шэн стоял в дверях, прижимая к себе кролика, и по его лицу текли слёзы. – Плохой сон, — пробормотал он. – Иди сюда, малыш. Шаоюй начал вставать, но Хуа Юн оказался проворнее. – Я его возьму. Он подошёл к сыну и с привычной лёгкостью подхватил его на руки. Нужное количество заботы, нужные успокаивающие звуки. – Давай вернём тебя в кроватку, хорошо? В комнате Хуа Шэна Хуа Юн сидел в кресле-качалке, крепко прижимая к себе сына. По крайней мере, это не было игрой. Его любовь к Хуа Шэну была искренней до глубины души. – Там был монстр, — всхлипнул Хуа Шэн. — Большой и страшный. – Здесь нет монстров, малыш. Папочка проверил. Ты в безопасности. Единственный монстр здесь — это я, и я очень хорошо это скрываю. – Обещаешь? – Обещаю. Хуа Юн поцеловал его в лоб и легонько покачался на стуле. – Хочешь, я расскажу тебе историю? Хуа Шэн кивнул и придвинулся ближе. И тогда Хуа Юн рассказал ему историю о храбрых рыцарях и дружелюбных драконах. Его голос был мягким и успокаивающим. Он следил за тем, чтобы его запах оставался спокойным и умиротворяющим. Он был именно тем, кто был нужен его сыну. К тому времени, как Хуа Шэн снова заснул, у Хуа Юна уже болели руки от того, как крепко он его обнимал. Но он не возражал. Эти моменты — когда он обнимал сына и чувствовал всю тяжесть безусловной любви — были единственными, когда маска не давила на него. Он уложил Хуа Шэна обратно в постель и нежно погладил его по волосам. – Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем ты можешь себе представить. И мне жаль, что я не стал лучше. Жаль, что я просто притворяюсь. Но я обещаю, что буду притворяться идеально, так что тебе никогда не придётся узнать, что твой А-Юн сломан. Хуа Шэн спал спокойно, ничего не подозревая. Хуа Юн вернулся в свою спальню, забрался в постель рядом с мужем и принял тщательно выверенную позу расслабленного удовлетворения. Завтра он проснётся и снова займётся восстановлением. А на следующий день... Пока либо маска не стала настоящей, либо он не забыл, что под ней когда-то был Шаоюй заснул счастливым, удовлетворённым, зная, что его муж выздоравливает. Хуа Юн лежал без сна, сохраняя невозмутимое выражение лица, и чувствовал, как что-то внутри него надламывается. Как долго он сможет это терпеть? Месяцы? Годы? Вечность Имело ли это значение? Пока Шаоюй был счастлив, пока у Хуа Шэна был отец, который казался нормальным, пока никто не видел, как он тонет... Пока либо маска не стала настоящей, либо он не забыл, что под ней когда-то был человек. Что бы ни случилось...
