Я люблю тебя так сильно, что теряю себя

Хуа Юна выписали из больницы ещё через два дня, но последствия многолетнего подавления было не так просто устранить. Он был слаб, его мучили приступы головокружения и усталости. Его организм разучился нормально функционировать: запах менялся без всякой причины, энергия иссякала без предупреждения. Когда он впервые потерял сознание дома, Шаоюй нашёл его лежащим без чувств в коридоре. – А-Юн! — паника охватила его, когда он дрожащими руками проверил жизненные показатели. Пульс был ровным, дыхание — нормальным. Как и раньше, его тело требовало отдыха. Он очнулся через двадцать минут, растерянный и дезориентированный. – Что случилось? – Ты потерял сознание. Снова. Шаоюй помог ему добраться до дивана и укутал его в плед. – Как давно у тебя кружилась голова, прежде чем это случилось? – Я не... может, через несколько минут? — Хуа Юн устало потёр лицо. – Я думал, что смогу справиться. – Больше никаких попыток прорваться, — твёрдо сказал Шаоюй. – Когда у тебя закружится голова, сразу же сядь. Скажи мне. Никаких геройств. – Но у меня есть дела... – Они могут подождать. Ты важнее, чем посуда, стирка или что-то ещё, что, по твоему мнению, нужно сделать. Хуа Юн хотел возразить, но у него не было сил. В голове у него всё ещё кружилось, тело было тяжёлым и непослушным. На той неделе это повторилось ещё три раза. С каждым разом Шаоюй всё больше беспокоился, а Хуа Юн всё больше злился на себя за свою слабость. – Я ненавижу это, — признался он на пятый день, очнувшись после очередного неожиданного обморока. – Я ненавижу быть бесполезным. – Ты не бесполезен. Ты выздоравливаешь. Шаоюй нежно погладил его по волосам. – Твоё тело восстанавливается после более чем десятилетнего жестокого обращения. На это нужно время. – Сколько времени? – Столько, сколько потребуется.

***

Терапия началась на следующей неделе. Доктор Лин специализировалась на травмах, связанных с энигмами. Это была бета средних лет с добрыми глазами и непоколебимым спокойствием. Во время первого сеанса Хуа Юн неподвижно сидел в кабинете, и все его инстинкты кричали о том, что нужно вести себя как обычно. – Расскажите мне о себе, — просто попросил доктор Лин. – Что вы хотите узнать? – Делитесь всем, чем хотите. Никаких лишних эмоций не требуется. Тщательно продуманное выражение лица Хуа Юна дрогнуло. – Я не знаю, как это сделать. – Что сделать? – Не притворяться. Это признание казалось провалом. – Я так долго это делал, что уже не знаю, что реально, а что нет. – Это хорошее начало, - мягко сказала доктор Лин. – Давайте поработаем над выяснением этого вместе. Потребовалось три сеанса, чтобы Хуа Юн научился говорить, не обдумывая каждое слово. Четыре сеанса, чтобы он научился плакать, не извиняясь. Шесть сеансов, чтобы он признался, как ему было страшно. – Я всё жду, когда они уйдут, — прошептал он, глядя на свои руки. — Шаоюй и Хуа Шэн. Каждый раз, когда я проявляю слабость, каждый раз, когда я не могу что-то сделать, я жду, когда они поймут, что я слишком сломлен, чтобы продолжать. – Это уже произошло? Они не подавали признаков того, что собираются уходить? – Нет. Но это не значит, что они этого не сделают. – Что должно произойти, чтобы вы поверили, что они останутся? Хуа Юн не нашёл что ответить.

***

Через два месяца после обрушения Шаоюй искал страховое свидетельство Хуа Юна и наткнулся на дневник. Он лежал в дальнем углу шкафа в их спальне, спрятанный за старыми коробками из-под обуви и зимней одеждой. Обычная записная книжка, страницы которой были исписаны мелким почерком. Ему не следовало это читать. Он знал, что это личное. Но дата в первой записи заставила его похолодеть: Три месяца после возвращения домой. Руки Шаоюй задрожали, когда он открывал его. “Я не знаю, сколько ещё смогу это терпеть. Шаоюй думает, что я становлюсь лучше, и я действительно становлюсь лучше — в умении притворяться. Я позавтракал, не спрашивая разрешения. Обнял его. Улыбнулся в нужный момент. Он выглядел таким счастливым.„ “Я измотан. Но он счастлив. Это главное.„ Следующая запись: “Сегодня был день рождения Хуа Шэна. Пришлось общаться с другими родителями, другими альфами. Мой запах оставался совершенно нейтральным, а реакции — совершенно нормальными. Все отмечали, насколько хорошо я адаптируюсь.„ “Если бы они только знали. Если бы кто-нибудь из них только знал.„ “Свалился после того, как все ушли. Сказал Шаою, что просто устал после вечеринки. Он мне поверил.„ Запись за записью, годы подавления и работы, задокументированные в мучительных подробностях: “Второй год: притвоства становятся лучше. Теперь могу не оступаться три дня подряд. Шаоюй сказал, что гордится моими успехами. Я улыбнулся, поблагодарил его и хотел закричать от радости.„ “4-й год: Хуа Шэн спросил, почему я никогда не расстраиваюсь. Сказал, что я всегда счастлив и спокоен. Я ответил, что так и есть. От восхищения в его глазах мне захотелось плакать.„ “7-й год: иногда я забываю, как выглядит моё настоящее лицо. Маска стала такой неотъемлемой частью, что я уже не уверен, что под ней что-то есть.„ “10-й год: сегодня утром потерял сознание в душе. Успел прийти в себя до того, как кто-то заметил. Становится всё труднее. Но остановиться я не могу. Им нужно, чтобы со мной всё было в порядке, так что я буду в порядке. Чего бы мне это ни стоило.„ “13-й год: я не знаю, сколько ещё смогу продержаться. Всё болит. Я так устал. Но Шаоюй и Хуа Шэн счастливы, так что я буду продолжать. Я буду притворяться, пока не перестану.„ “Я лишь надеюсь, что, когда я наконец сломаюсь, они поймут, что я сделал это ради них. Что я любил их настолько, что был готов уничтожить себя, лишь бы они были счастливы.„ Последняя запись была сделана за три дня до происшествия: “Не могу вспомнить, что я делал сегодня. Время расплывается. Постоянно забываю, о чём мы говорили. Моё тело чувствует себя неправильно, словно я не связан с ним. Что-то ломается„ “Но на следующей неделе у Хуа Шэна важная игра. А у Шаоюй презентация работы. Им нужен мой функционал. Ещё немного. Всего несколько дней. Я могу продержаться ещё несколько дней.„ Дневник выпал из рук Шаоюй, когда он рухнул на колени, рыдания вырывались из его груди. Тринадцать лет. Тринадцать лет страданий, описанных в мучительных подробностях, в то время как Шаоюй был слеп и не видел всего этого. – Шаоюй? — обеспокоенно спросил Хуа Юн, стоя в дверях. – Что случилось? Он поднял глаза, затуманенные слезами, и увидел своего мужа — всё ещё слишком худого, всё ещё с признаками истощения, с обеспокоенным и испуганным видом. – Я нашёл твой дневник. С лица Хуа Юна сошёл весь румянец. – Ты не должен был... я не хотел, чтобы ты... – Ты провел в аду тринадцать лет, — голос Шаоюй дрогнул. – Прямо передо мной. А я так и не увидел этого. Хуа Юн медленно подошёл к нему и опустился рядом. – Ты не должен был этого видеть. В этом и был смысл. – Не увидел? Он схватил его за плечи, нежно, но в отчаянии. – Хуа Юн, ты уничтожаешь себя. Каждый день, на протяжении более десяти лет, ты разваливался на части, а я не замечал, потому что ты так прекрасно это скрывал. – Потому что ты был счастлив, — тихо и покорно произнёс Хуа Юн. – Когда я восстанавливался, ты был счастлив. Я не мог отнять это у тебя. – Значит, вместо этого ты забрал с собой себя? Шаоюй притянул его к себе, и они оба опустились на колени в шкафу, окружённые старой одеждой и разрушительными тайнами. – Боже, Хуа Юн. Твоя любовь — она ни с чем не сравнима. Чем ты пожертвовал, что ты пережил... – Вот что такое любовь, — прошептал Хуа Юн. — Отдавать всё ради тех, кто тебе дорог. — Нет, — Шаоюй крепче обнял его. — Любовь должна быть безопасной. Она должна позволять тебе быть настоящим, несовершенным, неидеальным. То, что ты сделал — то, что ты делал, — это мученичество. И я ненавижу себя за то, что заставил тебя думать, будто это необходимо. Хуа Юн долго молчал, уткнувшись лицом в плечо Шаоюй. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим и прерывистым. – Я не знаю, как остановиться. Даже сейчас, даже зная, что ты видел дневник, я всё просчитываю. Контролирую. Пытаюсь найти правильный ответ. – Тогда мы будем учиться вместе. Шаоюй отстранился и обхватил его лицо руками. – Больше никаких представлений. Никаких притворств. Даже если это грязно, даже если это тяжело — мы сделаем это вместе. По-настоящему и честно. – Мне страшно. – Я знаю. Но я никуда не уйду. Я обещаю, Хуа Юн. Как бы тебе ни было плохо, как бы ты ни боролся — я останусь. – Ты не можешь этого обещать. – Смотри на меня, — голос Шаоюй звучал яростно. – Я твой муж. Я дал клятву. В горе и в радости, в болезни и здравии. И, может быть, какое-то время я не справлялся, но больше не буду. Ты застрял со мной. Хуа Юн рассмеялся, не веря своим глазам. – Ты идиот. – Наверное. Но я твой идиот. Они остались лежать на полу в шкафу, окружённые свидетельствами тринадцати лет страданий, и плакали вместе. Это был первый по-настоящему важный момент, который они разделили за последние десять лет. И это было разрушительно. И это необходимо. И наконец-то начало настоящего исцеления.

***

В первый раз, когда Хуа Юн протянул руку. Они ужинали — втроём, как обычно по вечерам в будни, — когда вилка Хуа Юна со звоном упала на тарелку. Его рука дрожала. – А-Юн?— Шаоюй тут же поднял голову, и на его лице отразилась тревога. Хуа Юн уставился на свою дрожащую руку, и на мгновение в нём пробудился старый инстинкт: Спрячь это. Улыбнись. Скажи, что с тобой всё в порядке. Но он подумал о дневнике. О тринадцати годах, проведённых в бегах. О данном им обещании. — Я... — Его голос задрожал. — Мне сейчас тяжело. У меня сдавило грудь. Эти слова казались чужими, неправильными. Признавать свою слабость, не смягчая её, не заверяя всех сразу, что с ним всё будет в порядке. Шаоюй в мгновение ока оказался рядом и опустился на колени у его стула. – Хорошо. Всё в порядке. Что тебе нужно? – Я не знаю. Хуа Юн задышал чаще. – Я просто… мне нужно было это сказать. Что со мной сейчас не всё в порядке. – Спасибо, что рассказал мне. Шаоюй взял его за дрожащую руку, чтобы успокоить. – Дыши со мной. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре счёта, выдох на четыре счёта. Они дышали в унисон. Хуа Шэн наблюдал за ними с другого конца стола, его юное лицо было серьёзным, но не испуганным. Он не убегал. Не отступал. Через несколько минут напряжение спало. Дыхание Хуа Юна выровнялось. – Лучше? — мягко спросил Шаоюй. – Немного. Хуа Юн посмотрел на сына, ожидая увидеть разочарование или беспокойство. Но увидел только заботу и поддержку. – Прости, малыш. Теперь я в порядке. – Тебе не нужно извиняться, — сказал Хуа Шэн. — Я рад, что ты рассказал нам, а не скрывал это. Что-то в груди Хуа Юна расслабилось. – Да? — Да, — их сын мягко улыбнулся. — Так сказала доктор Лин, верно? Что мы хотим знать, когда тебе тяжело? – Верно Это слово прозвучало странно. Но хорошо. Они вместе закончили ужинать, и если рука Хуа Юна всё ещё иногда дрожала, никто не обращал на это внимания. Просто держался рядом. Был рядом. Той ночью, лёжа в постели, Шаоюй притянул его к себе. – Ты сегодня молодец. Сказать мне, что с тобой не всё в порядке, — это было смело. – Я чувствовал себя слабым. – Это было совсем не слабо. Шаоюй поцеловал его в висок. – Я горжусь тобой. Хуа Юн не до конца ему поверил. Но ему хотелось верить. Это был прогресс.