Громкая тишина

Академия Невермор возвышалась в самом центре столицы, изящная, со вставками из золота и стекла, окутанная теплым сиянием арканических ламп. Ее фасад дышал порядком и величием: бесконечные арки, шестеренчатые конструкции и гравированные гербы Королевства Невермор переплетались в идеальной гармонии. По мозаичным полам бесконечных галерей сновали ученые в лиловых мантиях, их шаги отбивали четкий, безличный ритм. Воздух гудел от низкого грохота машин — арканических стабилизаторов, что, подобно артериям, перекачивали сконцентрированную магическую энергию из кристаллов прямо в стены. Сквозь витражи просачивался мягкий золотистый свет, окрашивая лица прохожих в оттенки утреннего сияния. Гигантские механизмы на фасаде бесконечно вращались, отражая движение звезд и поток времени. Каждый винт, каждый кристалл был под контролем, а каждая искра на учете. Здесь создавались законы для всего мира, чернила на пергаменте решали судьбы городов и народов. Здесь же рождались артефакты, способные управлять бурями и замораживать время. Академия была храмом прогресса и тюрьмой для мысли, которая осмеливалась усомниться в догме. Сегодняшний день был необычайно важен для Дивины, умело лавировавшей в утреннем потоке сонных столичных жителей. Почетный совет профессоров Арканических исследований и Контроля утвердил ее перевод на кафедру Прикладной магической парадигматики, под руководством заместителя декана, самого Барри Дорта. Взбежав по мраморной лестнице в вестибюль, она с дежурной улыбкой кивнула охраннику и направилась к лифту. «Минус пятый». Загадочный этаж, породивший десятки слухов, место, в котором проводились самые смелые эксперименты. Считалось, что именно здесь был заложен фундамент Системы перераспределения энергии аркан, что позволило усилить магический резонанс и напитать энергией все Королевство. Когда двери лифта с мягким шипением раздвинулись, ее уже ждала Мэрилин Торнхилл — теневая правая рука Барри, куратор всех текущих проектов кафедры. Казалось, все ее существо состояло из контрастов: пламя рыжих волос было заключено в ледяную гладь безупречно белого халата, в карих, медных глазах сияла лишь спокойная, хищная уверенность. Сердце Дивины учащенно забилось, сбывалась ее заветная мечта. Несмотря на глубокое расположение под землей, коридоры были залиты неестественно ярким светом, а стены, отделанные позолотой и темным деревом, источали немое высокомерие власти, предпочитавшей работать хоть и в подполье, но в роскоши. Краем глаза она успела прочитать таблички на массивных дверях: «Лаборатория Био-Арканики», «Кабинет Когнитивного Реинжиниринга», «Лаборатория Резонансной Сингулярности». Из-за одной из створок донесся приглушенный, раздирающий душу вой, в котором не было ничего человеческого. Но звук оборвался на полуслове, также неожиданно, как и возник. Мэрилин, не меняясь в лице, лишь ускорила шаг, бросив через плечо: — Не обращайте внимания. В шестом кабинете калибруют новое оборудование. Погрешности — неизбежная часть процесса. Ее привели в кабинет «Стратегического моделирования», где у большого стола, служившего одновременно и картой местности, и игровым полем, столпилась группа ученых. Они с жаром спорили о стратегиях, разбирая сражение за вымышленные долины, не удостоив и взглядом нового сотрудника. На полированной поверхности стола были выгравированы не только границы провинций Короны, но и тончайшие серебряные нити арканических потоков, по которым передвигались миниатюрные фигурки легионеров и магов, чьи действия определялись строгими «Протоколами» из лежавшей рядом колоды. Дивина с изумлением узнала в их споре термины из «Импетус» — знаменитой стратегической игры, чьи закрытые турниры были неофициальными, но крайне важными испытаниями для карьеры любого стратега. Поговаривали, что сам Министр Арканической Безопасности в молодости выиграл свой пост, блестяще симулировав в «Импетусе» подавление восстания в Пылающих степях. Это был гениальный сценарий, который десять лет спустя был воплощен в реальности с пугающей точностью. Видимо, здесь ценили не только знание формул, но и ту самую гибкость ума, что позволяла, не отступая от буквы Устава, перекраивать реальность, как шахматную доску. Навстречу им с широкой, обезоруживающей улыбкой вышел Барри, распахнув руки в приветливом жесте. Он был облачен в кипенно-белую мантию с золотыми вставками, которые переливались в свете арканических ламп, словно вплетенные в ткань солнечные лучи. Его седые волосы были уложены с безупречной точностью, а взгляд за стеклами очков был пронзительно-оценивающим. — Мисс, Дивина, рад видеть Вас в наших научных рядах! — его голос был теплым и бархатистым. Короткий кивок Мэрилин, и та, словно тень, растворилась, исполняя свой долг. Он положил свою руку на плечо Дивине, аккуратным жестом, выводя из кабинета. — Ваша работа о магической нестабильности эльфийских артефактов, — он вел ее вглубь коридора, а голос понизился, став доверительным. — Это как глоток свежего воздуха в этом болоте догм. И, если Вы не против выслушать старика, именно такие смелые умы, как Ваш, вскоре будут определять, куда дует свежий ветер. Барри мягко, но неуклонно привел ее в новый кабинет, освещенный холодным сиянием ламп, стены здесь были лишены каких-либо украшений, лишь изредка прерываясь матовыми стальными дверями с герметичными запорными механизмами. Лаборатория Барри была царством стерильного порядка и сосредоточенной мощи науки. В центре, на массивном постаменте, стоял сложный аппарат из полированного металла и разноцветных проводов, с сердцевиной из пульсирующего ярким светом кристалла. Вокруг, на дубовых столах, были разложены множество схем и диаграмм, а в прозрачных колбах поблескивали образцы веществ. Воздух был наполнен низким, ровным гудением работающей аппаратуры и запахом озона. Барри сел за стул, сложив руки в задумчивом жесте. — Мисс Дивина, — продолжил он, и его голос приобрел деловой, слегка озабоченный тон. — Дварфы уже много лет трубят нам в уши об иссякающих ресурсах магических ископаемых. Их шахты истощаются, а цена на качественные кристаллы взлетает до небес, — он придвинул ближе карту с отметками шахт, многие из которых были обведены тревожным алым цветом. — Амбициозной целью нашего проекта является создание автономного энергетического генератора. По сути, вечного двигателя, благодаря которому Корона раз и навсегда избавится от этой унизительной зависимости от поставок. Мы сможем сами генерировать магическую энергию в необходимых масштабах. Он повернулся к Дивине, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она видела у гениев-изобретателей, двигающих машину прогресса. — Наши соседи, эльфы, как Вы знаете, давно преуспели в этом. У них есть их знаменитое Древо Силы, которое напитывает энергией всю материю леса, создавая самоподдерживающуюся экосистему, — поверх карты шахт он в небрежном жесте бросил рисунок гигантского дерева. — Я попрошу Вас, мисс Дивина, сосредоточиться на изучении именно этого феномена. Нам нужен механизм его симбиоза и перераспределения энергии. Нам нужно понять саму природу этой жизни, чтобы воссоздать ее в металле. Слова Барри повисли в воздухе, наполненном гулом технологий, они отозвались глухим, ликующим ударом в сердце девушки. Ее собственная, скрываемая даже от самой себя, мечта не просто служить системе, а изменить ее, перекроив ткань реальности, становилась реальной. Легкая дрожь восторга пробежала по ее спине. Она стояла в центре величайшего научного открытия, прорыва эпохи, и ее пригласили не в качестве стажера, а как соавтора, единомышленника. — Я понимаю, сэр, — ее собственный голос прозвучал для нее самой непривычно твердо, почти торжественно. В глазах, устремленных на схему древа, горел ученый интерес. Она наконец-то чувствовала себя не винтиком, а архитектором будущего. — Это величайший вызов из всех возможных, и я приложу к этому все силы. Она больше была не просто «Мисс Дивиной» — талантливой ученой, теперь она стала причастна к рождению новой эры для Королевства, и это осознание было пьяняще ослепительным и опасным.

***

Промокшая до нитки от недавно прошедшего дождя Энид пробиралась сквозь чащу леса, крепко сжав от холода зубы. Лес вокруг нее жил своей недружелюбной жизнью: скрюченные и почерневшие от влаги деревья сгибались под порывами ветра, который, подобно забитому зверю, завывал, поднимая и закручивая опавшую желтую листву, перемешанную с сырой землей. Подошва ботинок, некогда надежных, теперь нещадно скользила по мокрым, поросшим мхом камням. Каждый шаг превращался в борьбу за равновесие, а мышцы ног, уже измученные долгой дорогой, напрягались до дрожи. Девушке постоянно приходилось уворачиваться от летящих в разные стороны брызг воды и хлеставших ее по рукам и лицу веток — впереди нее, не обращая внимание на разбушевавшуюся стихию, весело присвистывая, вышагивал Горн, ее горе-надзиратель, решивший, что нет лучшего напарника для охоты на оленя, чем молодой оборотень. Его стопа, обутая в прочные, начищенные до блеска, хоть и забрызганные грязью сапоги, вставала на камень будто приклеенная. Его коренастая фигура была воплощением уверенности, против которой Энид чувствовала себя беспомощной. Дварф был вооружен до зубов: за спиной весел туго набитый стрелами колчан, на поясе поблескивали всевозможных размеров ножи, с выгравированными на стали рунами. А Энид? Девушке предстояло полагаться лишь на свою природу, на обостренные, но ненадежные звериные инстинкты, на удлинившиеся от холода и напряжения клыки, режущие изнутри губы, на когти, которые то и дело норовили выскочить, рвя и без того потрепанные перчатки. Горн появился в ее подвале, сыром и пропахшем землей убежище, на рассвете. Он со словами «Твое королевское барахло» швырнул к ногам ее собственную сумку с припасами, еще до битвы запрятанную в пещере вместе с вещами ее отряда, а рядом глухим стуком упал незнакомый узелок с грубой, но сухой одеждой. Затем, не проронив больше и слова, он внезапно удалился, захлопнув решетку и оставив ее в почтительной темноте. Энид уже привыкла к этим визитам, она научилась предугадывать его приход по едва доносящимся сверху тяжелым, мерным шагам, от которых слегка вздрагивали деревянные ступеньки. Эти шаги стали для нее звуком неизбежности, таким же неотвратимым, как и ее заключение. Первый раз он пришел за ней на следующий день после того кошмарного визита в дом Ведьмы, от одного воспоминания о котором Энид до сих пор бросало в жар, сменяемый леденящим холодом. С тех пор каждый день был похож на предыдущий: Горн заставлял ее таскаться за собой по опушке леса, носить неподъемные охапки древесины и мешки с камнями, будто она была не разумным существом, а вьючной лошадью. Но в первую очередь она оставалась воином, блюстителем правды Короны, ее противила ежедневная и бесцельная рутина деревни. Энид устало вздохнула, сглотнув комок отчаяния, подступивший к горлу. Она с каждым днем все глубже тонула в апатии. Местные жители смотрели на нее с опаской, дварф ежедневно устраивал ей проверки на прочность, словно испытывая на износ новый, но сомнительный механизм, а ведьма оставила ее судьбу в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Единственным якорем, не дававшим ей полностью распасться, была клятва Королевству. Каждый вечер, забившись в самый темный угол своего подвала, она шепотом повторяла ее слова, как мантру, в попытке собрать в кулак расползающиеся ошметки воли. — Согласно инструкции «О правилах безопасности на охоте», пункт № 5, — голос девушки прозвучал хрипло и прерывисто, ей приходилось перекрикивать ветер. — Мы должны были развернуться в сторону дома еще с первыми каплями дождя. Силы покидали ее, растворяясь в ледяной сырости, пробиравшей до костей. Все ее существо, изможденное до дрожи в коленях, жаждало вернуться в мрачный, но хоть какой-то единственный свой угол, где можно было вытянуть онемевшие ноги и погрузиться в забытье. Туда, где еще теплился призрачный план побега — последняя нить, дарившая надежду. Но, похоже, тюремщики знали свое дело хорошо, они стирали ее в порошок, чтобы не осталось не только сил на побег, но и на мысли о нем. — Эй, ликан, — обернулся Горн, его глаза, похожие на две щелочки в густой щетине, блеснули насмешкой. — Вот скажи мне честно, ты эти номера на ходу придумываешь? Оглушительно громко, как удар топора по полену, он рассмеялся собственной шутке. Энид опустила свой взгляд на тропу и продолжила всматриваться в землю в поисках следов животных, пропустив усмешку дварфа мимо себя, не задерживаясь на мысли, что этот грубый смех единственное человеческое общение, которое у нее было за весь день. Не заметив резко остановившегося дварфа, она налетела на него, слегка пошатнувшись. Горн, обернувшись, смерил неловко улыбавшуюся девушку грозным взглядом и, не говоря ни слова, свернул с тропинки, поманив широкой рукой. Идти стало еще труднее: колючие ветки то и дело цеплялись за одежду, оставляя затяжки; скользкие камни под ногами сменились запутанными корнями могучих деревьев, нависающих темными тенями над путниками; над головами противно заголосил черный ворон. И очень не вовремя напомнил о себе Шепот, распеваясь хором десятков голосов, пробиравшихся в нутро девушки сквозь завесу звуков непогоды. Впереди появился след копыт, почти смытых дождем. Энид, воспользовавшись короткой остановкой, втянула в легкие воздух, разбирая витающие в нем запахи: хвою, сырость, и едва уловимый, теплый дух шерсти и крови. Тем временем не долго думающий Горн пустился рысью вперед, оставляя заторможенную блондинку позади. В это же мгновение древний инстинкт дернул ее за жилу, в кровь ударил адреналин, когти на руках вновь выскочили, разрывая ткань перчаток, и девушка, забыв обо всем, понеслась вслед за дварфом. Легкие кололо от холодного воздуха, но, не сбавляя темпа, Энид неслась вперед, ведомая одним лишь зовом крови и следа. Спустя минут двадцать изматывающего бега, охотники замерли, внимательно всматриваясь в огромного оленя, вставшего под ветвью древней Ели. Его шерсть, темная и покрытая каплями дождя, сливалась с сумерками, а могучие рога, словно корни, вывернутые наизнанку, казались скульптурой из полированного серебристого камня. Горн, не сводя с добычи глаз, коротко кивнул в его сторону. Из груди Энид вырвался чуть слышный прерывистый вздох. Она вскинула голову и уставилась на мужчину широкими, полными недоверия глазами. «Он спятил. Он что, всерьез думает, что я пойду на эту тушу с голыми руками?» — пронеслось в ее голове. А тот, спустя несколько минут тягостного молчания, разрядил обстановку, ехидно осклабившись: — Арбалет промок, — пожимая плечами, прошептал Горн, и в его глазах заплясали веселые чертики. Девушка, подавляя раздраженный вздох, вновь перевела взгляд на оленя, анализируя обстановку. Горе-надзиратель привел ее в тщательно спланированную ловушку, откуда выхода не было, да и желания тоже. Утомленная долгой и выматывающей прогулкой по лесу девушка уже была согласна на любые правила, только бы вернуться поскорее под крышу темницы. Если напуганный олень сейчас сбежит, она еще полночи будет слоняться по лесу с этим нерадивым дварфом. Решение пришло мгновенно, рожденное отчаянием и яростью. Резким, выверенным движением она выхватила из-за пояса Горна один из его многочисленных ножей и, едва целясь, со всей силы швырнула его в сторону зверя. Но вместо звонкого звука удара о кость или глухого хлюпанья плоти, ее голова разорвалась всесокрушающей волной Шепота, в тысячу раз более мощной и пронзительной, чем прежде, сравнимой лишь ощущениям в обители Ведьмы. Камни, деревья, земля закричали в один голос, впиваясь в ее сознание стальными крючьями. Не помня себя, она с грохотом рухнула на колени, накрывая ладонями уши, перед глазами заплясали черные пятна, а мир поплыл, теряя очертания. — Девчонка, ты что наделала? — взревел дварф, его лицо исказилось от ярости. — На ножах защитные руны! Блокировка от чужаков! Но Энид даже не вслушивалась в вопли Горна, грозно нависшего над ней. Раздираемая Шепотом, она всматривалась в сторону старой, высокой ели, в тучное тело раненого Оленя, из горла которого обильно капала алая чернота на сырую хвою; запоминала отяжелевшее дыхание, предсмертные судороги, беспомощный блеск затуманивающегося глаза. Она впитывала борьбу животного со смертью, в которой узнавала собственного отражение: та же западня; та же беспомощность перед раной, из которой медленно уходила жизнь. Только ее агония была растянута во времени, а его уместилась в последних вдох. Молча, с лицом, окаменевшим от невысказанной мысли, Горн выдернул свой клинок, и, не глядя на Энид, грубо воткнул нож в землю, чтобы очистить от крови. В его молчаливой ярости сквозило не удивление, а чистейшее, концентрированное презрение. Девчонка не просто убила оленя, а доказала, что даже сломленной оставалась идеальным солдатом, способным выполнить приказ любыми средствами, и этот успех был самым горьким ее поражением. Без единого слова, взвалив тушу зверя на плечи так легко, будто это был мешок с пухом, дварф двинулся в обратный путь. Энид поплелась следом, слушая, как он вполголоса ворчит на своем гортанном наречии, очевидно, рассуждая о непутевых ликанах, испорченных ножах и о том, какую именно уйму соли придется потратить, чтобы заготовить это мясо. В его ворчании не было ни злобы, ни одобрения, лишь привычная, бытовая досада ремесленника, чей инструмент снова повел себя непредсказуемо. По возвращении домой ее, шатающуюся и почти безучастную, отвели в купальню. Горячий, густой пар, пахнущий травами, стал для нее лучшей наградой за этот сумасшедший поход. Тепло, медленно разгоняя лед в жилах, наконец-то заставило утихнуть назойливый шум в голове. Пусть ненадолго, но в этот миг и этого было достаточно.

***

Следующий день оказался копией предыдущего: та же изматывающая прогулка по мрачному и недружелюбному лесу; та же тупая, навязчивая боль в мышцах, уставших от чрезмерной эксплуатации; то же леденящее безразличие в погоде и в каждом взгляде, направленном в ее сторону. Дни повторялись, сменяя друг друга и превращаясь в застывший кадр на киноленте. За неимением одного… Вместо того, чтобы затолкать ее в подвал, молчаливый дварф привел Энид к одному из самых больших домов в поселении, к «Сердцу деревни», как прозвали его местные. Его силуэт казался продолжением самой земли, стены, грубо сколоченные из бревен, почернели от непогоды и дымовой струи, сочившейся из нескольких отверстий на крыше, на входе возвышались двустворчатые, резные двери, неприлично большие для низкорослого населения, составляющую основную массу жителей. Войдя внутрь, девушка попала в царство полумрака, гула голосов и дыхания десятка людей. В центре, на каменной ложе пылал длинный очаг, трепещущий свет которого отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, словное второе, призрачное население зала. Пространство вокруг занимали тяжелые, пропитанные запахом дерева и пищи столы, за которыми теснились местные жители. На стенах висели пожухлые от времени шкуры, белоснежные черепа животных, разноцветные щиты, зажженные свечи. Воздух, тяжелый и горячий, был пропитан духом дыма, жаренной дичи, хмельного пива и пота. В промозглый день, когда за стенами бушевала непогода, этот дом был всем: крепостью, храмом и постоялым двором. Он был животом и душой своего народа: грубым, диким, шумным, но живым. Энид прошла вслед за дварфом в глубину помещения и села за пустой стол, укрывшись в полумраке от любопытных взглядов. Перед ней тут же возникла деревянная миска, доверху наполненная склизкой кашей и внушительным куском мяса оленя, того самого, забитого девушкой в предыдущий день. Тень знакомой, розовощекой кухарки скользнула мимо, не задерживаясь. Горн с ходу набросился на еду, сегодня у них опять не было времени на привал. Его большая кружка была наполнена водой. «Он даже сейчас не пьет пиво, чтобы сохранить ясность ума», — тревожной искрой пронеслось в голове Энид, вяло ковырявшейся в еде. Пока все вокруг с набитыми ртами, причмокивая, шумно болтали, глухим стуком чокались бокалами, разбрасывали игральные кости, соперничая друг с другом в нарды, и смеялись, девушку пожирали темные мысли. Она, услышав сегодня в лесу кукушку, мрачно считала сколько мучительно длинных дней ей оставалось существовать. Сверля взглядом спину впереди идущего Горна, она строила догадки: возможно, ее держали для ритуала, место проведения которого могло бы быть в лесу, среди длинных, темных силуэтов деревьев, нависавших будто молчаливые стражники; возможно, она должна была сыграть свою роль в кровавом жертвоприношении, глупом и мерзком, какой и было все ее нынешнее существование; а может, ее собирались обменять, передав невредимой и здоровой Короне, вот только в этот вариант верилось меньше всего. Вновь заволновавшись, девушка незаметно сунула руку в карман и нащупала лежавший там камень, все еще хранивший тепло ее руки, являвшийся единственной, тонкой нитью надежды в голове оборотня. Зал взорвался оглушительным криком, свистом и подбадриваниями, из-за дальнего стола поднялся бледный, худощавый юноша, и с кривой улыбкой на лице направился в их сторону. — Хороша добыча, Горн, — скрипя голосом, словно пытаясь придать себе солидности, произнес он, ероша кучерявую копну волос. Юноша плюхнулся на лавку напротив и уставился на Энид, взглядом выцветших синих глаз. — Тайлер, ты что-то хотел? — недовольно прогремел дварф, разбрызгивая во все стороны крошки. Энид скрестила руки на груди, внимательно наблюдая за разворачивавшимися за столом действием. Минуту назад наполненное гулом помещение затихло, местные, затаив дыхание, ловили каждое слово, долетавшее из темного угла. — Скажи, а наших детей в те же лагеря отправят, что и для ликанов-щенков? Или для «неполноценных рас» у Короны свои, особые правила? — глаза парня, безумным блеском сверкнули в сторону девушки. Он ломано дернул плечом и сжал пальцы в кулак. Горн перестал жевать, всем существом вслушиваясь в ответ девушки. — Ваши дети, — ее голос прозвучал ровно и громко, разрезая тишину, как клинок, — будут подлежать процедуре ассимиляции в соответствии с Эдиктом «О единстве нации», — она сделала небольшую паузу, давая словам осесть, видя, как у многих на лицах проступает страх перед непонятным, казенным термином. — Но сначала, разумеется, их ждет проверка Магическим департаментом. Согласно закону «О магической чистоте», любое незаконное и бесконтрольное использование магии, в том числе и Хаоса, карается пожизненной изоляцией в исправительных колониях для всего рода, — она откинулась на спинку лавки, сохраняя безупречную выправку, и обвела взглядом зал, на мгновение задержавшись на лицах женщин. Ее губы тронула чуть заметная, холодная улыбка. — Так что беспокойтесь не о лагерях. Беспокойтесь о том, чему вы их учите. Один неверный шаг, одно запрещенное заклинание, и ваша семья исчезнет. По закону. Зал охватила тишина, давящая и липкая, десятки мрачных взглядов были обращены в сторону девушки, гордо вскинувшей подбородок и сидевшей с неестественно прямой спиной. Прежде чем кто-либо успел найти слова, Горн вскочил и, схватив Энид за локоть, грубо рванул к выходу. Ему хотелось как можно скорее выбежать на морозный, бодрящий воздух, глубоко пропустить его через легкие и хорошенько встряхнуть блондинку за плечи, да так, чтобы ее мозги встали на место. Хлопнув тяжелой дверью, дварф припустил вперед, сжимая и разжимая кулаки, ругаясь себе под нос и все глубже утопая в ярости. Он не заметил, как Энид, притихшая за его спиной, сомкнула пальцы на шершавом, теплом камне, лежавшем в ее кармане. Удар — весь его мир закружился и погрузился во тьму. Его тучное тело с глухим звуком шлепнулось на промерзшую землю. На мгновение время замерло: пар изо рта, тяжелое тело Горна в неестественной позе, тишина, давящая на уши. А затем проснулся инстинкт, острый и безжалостный, вытолкнувший ее из ступора. «Беги», — завывали голоса в ее голове. Одним движением руки Энид сорвала с плеча дварфа дорожный мешок, в котором могли быть припасы, оружие, все, что угодно. Ноги сами понесли ее вперед, не по тропе, ведущей в темницу, а в противоположную сторону, в черную, безликую чащу, которую успела запомнить блондинка. Колючие ветви хлестали ее по лицу, цеплялись за одежду, но она почти не чувствовала боли, только дикий, пьянящий прилив адреналина. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая из груди прерывистые, хриплые вздохи, ей чудилось, что сзади уже началась погоня, что вывалившиеся из «Сердца деревни» местные жители нашли тело Горна, и, зажегши факела, пустились по свежему следу. Она бежала, не разбирая дороги, сквозь бурелом, через промерзший ручей, чья ледяная вода на мгновение окатила ботинки. В ушах стоял оглушительный гул, на этот раз не Шепот земли, а яростный рев собственной крови. Она стала дичью, зверем, вонзившим клыки в руку хозяина и рвущимся на свободу. Из тени впереди стоящего дерева выскочила высокая темная фигура, бесшумная и недвижимая, будто была частью леса. Инстинкты Энид, кричащие от ужаса, заставили рвануть вправо, в сторону, где склон холма терялся в колючем кустарнике. Ноги подкосились на влажной листве, и она, почти не управляя падением, понеслась вниз по склону, цепляясь за траву. Выбравшись на ровную землю, блондинка припустила снова, не оглядываясь, но предательский лес, прежде бывший союзником в ее побеге, внезапно обратился против нее. Воздух сгустился до молочно-белой пелены, туман, клубящийся и плотный, поглотил все ориентиры, скрал очертания деревьев, слил небо с землей в одно слепое пятно. Она бежала наугад, не заметив корень, скрытый влажным ковром прелых листьев, подставивший подножку. Падение было стремительным и тяжелым, девушка грохнулась во всю длину, ударившись грудью о землю. Прежде чем она успела вдохнуть, холодные, цепкие руки впились в ее куртку и с силой рванули наверх. Ослепленная болью и паникой, Энид, едва обретя опору под ногами, дико развернулась и с коротким рыком ударила ладонью с выброшенными когтями, но вместо плоти ее когти со скрежетом, сводящим зубы, встретили нечто твердое и незыблемое, будто она ударила по скале. Острая, молниеносная боль пронзила пальцы, и она с ужасом увидела, как ее собственные когти, ее главное оружие, с треском ломаются и осыпаются, будто стекло. Ответный удар пришелся точно по солнечному сплетению, выбивая воздух из легких, заставляя все тело сжаться и парализоваться. Пока блондинка стояла, согнувшись, давясь пустотой, на ее запястья с мерзким, металлическим лязгом щелкнули наручники, холод стали обжег порезанную ветками кожу. — Заблудилась, волчонок? — голос был низким, вязким, как мед. Из капюшона выглянуло усмехающееся лицо, а торчащие клыки выдали в хозяйке вампира. — И куда же ты собралась в такую погоду, одна, без провожатых? Думала, мы так просто отпустим нашу гостью? Пойдем, Уэнсдей будет рада тебя видеть. Обратная дорога в поселение растянулась в унизительную пытку. Теперь, когда адреналин отпустил, Энид с горечью признала, что серьезно недооценила общину, которая все это время тоже изучала и проверяла ее. А вампирша так и вовсе предугадала каждый шаг, словно читала открытый учебник, сломала ей когти, как щенку, и заставила покорно плестись за собой, как пойманная дичь, следующая за своим охотником. В отличие от грузного топота дварфа, шаги вампирши были тихими и невесомыми, сливаясь с ночным пейзажем. Энид не видела ее большую часть пути, но волчьи инстинкты неумолимо твердили: она здесь, всегда рядом, в двух шагах, следует неотступно, как тень провала. Несмотря на боль, спина солдата оставалась прямой, плечи были расправлены, она намеренно шла то чуть быстрее, то замедлялась, нарушая ритм своей охотницы. Взгляд блондинки был устремлен прямо, подмечая окружающие ее ориентиры: старая пихта с обломанной ветвью, ручей в ста шагах справа, запах дыма впереди, означавший приближение к поселению. В деревню они вошли глубокой ночью, окна в домах были темными, слепыми, даже ветер притих, лишь в обители ведьмы тлел одинокий огонек, желтый и не моргающий, как глаз хищника, поджидающего свою добычу. Едва ступив на порог, Энид осмотрелась вокруг, не узнавая изменившееся пространство. Вместо голых стен перед ней была комната, жившая своей, магической жизнью: на стенах мерцали причудливые руны, меняя геометрию; в углу стоял магический шар, покрытый серебряной дымкой; напротив висел ковер из засушенных трав, наполнявший воздух горьковатым ароматом полыни и болиголова; на массивном столе, заваленном свитками, лежал кривой кинжал с рукоятью из черного дерева, от него веяло таким холодом, что воздух искривился; даже огонь в камине горел неестественно ровно, словно застывшая кровь, не давая тепла, лишь отбрасывая длинные тени. — Это что? — стальным голосом спросила Уэнсдей, ее взгляд, скользнув по грязной, изорванной одежде, намертво зацепился за наручники. Она считала, что с кандалами давно покончено. — Да вот, решила прогуляться в лесу, повыть на луну, — вместо оборотня ответила Йоко. Она лениво прошла вглубь дома, отряхнула плащ и плюхнулась в кресло, с наслаждением вытянув ноги. — Через три дня Урожай Теней, — четко, по-уставному, произнесла Энид, поглядывая на кинжал. Уэнсдей не шелохнулась, скрещенные на груди руки оставались неподвижными, но на лице, остававшемся каменной маской, дрогнули на миллиметр уголки губ, словно ведьму тронула нелепая догадка. — Волчонок, ты календарь где-то раздобарила? — прыснула Йоко. Уэнсдей скосила взгляд на вампира, и та, усмехнувшись, сделала вид, что заинтересовалась собственными ногтями. — Вы для этого меня держите в подвале? Готовите к ритуалу в честь праздника? — в голосе Энид прозвучали истеричные нотки. Она сверкающими, обезумевшими глазами уставилась на ведьму, которая в противовес сложившемуся ранее в голове образу, была юна. Брюнетка вызывала у блондинки противоречивые чувства. От ведьмы исходила угроза, словно в воздухе зависли невидимые лезвия, нацеленные ей в грудь, даже черные руны на пальцах Уэнсдей, в один момент зловеще приобрели фиолетовое свечение. Но, в то же время сквозь страх проступало иное, гнетущее, абсолютное спокойствие, сочившееся от девушки с темными косами. Подходя к дому, Энид инстинктивно приготовилась к оглушительному реву Шепота, но вместо него ее встретила мертвая, бездонная, долгожданная тишина. — Энид, что ты знаешь про Хаос? — спросила ведьма. Ее голос был ровным и тихим, но в нем не было мягкости, только плоская, отполированная гладь льда, под которой скрывалась бездна. — Согласно летописи Королевства Невермор, — интонация Энид вновь приобрела металлический, заученный тембр, будто не она говорила, а кто-то включил внутри нее магнитофон с официальной хроникой. — Сторонники Хаоса были одержимы жертвоприношениями и оккультными ритуалами, нарушающими естественный порядок. Они действуют иррационально, движимы слепой яростью и не несут в себе никакой созидательной цели, лишь разрушение. Они жестоки, не управляемы и… — Ты впервые в жизни увидела, как работает Хаос, — Уэнсдей перебила ее без повышения тона, но ее слова, четкие и отточенные, как лезвие, разрезали воздух и повисали в нем, как приговор. — Ты живешь среди этих «одержимых безумцев» уже неделю. Ответь, как солдат, по своим наблюдениям: они кажутся тебе не управляемыми? — Хаос заставляет их сомневаться в целях Короны! — парировала Энид, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она сжала пальцы в кулак, и ее взгляд на мгновение метнулся к Йоко, которая отложила показную небрежность и теперь с хищным, не скрываемым интересом следила за их «дуэлью». — Они идут против многолетних устоев, они обрекли свою жизнь на жалкое, бесперспективное существование без цели и долга! Законы Королевства, напротив, представляют собой истинную свободу от страха перед магией. Они почти любовно объясняют каждому гражданину, как безопасно использовать дар, не навредив своей душе и телу. В этом и проводится главная черта между нами и деревней. — Они сами пришли к этой жизни. А я лишь наделила их инструментами, которые были им не по карману, — Уэнсдей оставалась невозмутимой скалой в бушующем вокруг нее море эмоций, она разговаривала с блондинкой на равных, без тени высокомерия. — Ты обрекла их на мучительную смерть! — прорычала Энид, сжимая пальцы в кулаки, ее голос, сорвавшийся с привычного металлического тембра, выдавал задетую веру. — Тебе их жаль? — вопрос Уэнсдей прозвучал как удар меча, короткий и точный. — Я не испытываю сожаления к врагам Короны! Они сами сделали свой выбор и понесут за него ответственность. — Жители этой деревни могут прожить без приказа. А ты? — Уэнсдей сделала шаг вперед. Холод, исходивший от нее, стал ощутимым. — Без своего драгоценного устава ты не способна решить, нравится ли тебе похлебка, которую тебя заставляют есть. Слабость — это не отсутствие силы, это отсутствие воли. У них она есть. У тебя ее никогда не было, — каждое слово ведьмы, ядом брошенное в сторону оборотня, било по самолюбию Энид, срывая слой за слоем солдатскую душу. — Или дело не в воле? Может, Корона права насчет тебя, «дефектная»? Ты не можешь обратиться, потому что твоя сущность нестабильна и несет в себе опасность? Настоящий ликан — угроза для системы? Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и душным, руки Энид задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, из ее горла вырвался низкий, звериный рык, а клыки, удлинившись, больно впились в нижнюю губу. Языки пламени в камине взметнулись ввысь, начав свой безумный, хаотичный танец, отбрасывая на стены дергающиеся, искаженные тени. Их словесная перепалка больше не была диспутом, она превратилась в поединок двух стихий, где каждое слово было ударом, а каждое обвинение — разрядом молнии. — Если бы истинная сущность ликанов была опасна для Короны, то отрядов бы не существовало! — ярость Энид, наконец, вырвалась на свободу, сметая последние остатки самообладания. — Значит, это ты нестабильна. Ты — опасность. И они нашли тебе применение, отправили умирать в первой же миссии. Логично, — словно рассуждая о погоде, протянула ведьма, ее губы тронула едва заметная улыбка. — Ты ничего не понимаешь! — это был уже не солдатский доклад, а сдавленный, рык, голос Энид сорвался, выдав всю накопленную боль. Уэнсдей выдержала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. Затем ее пальцы скользнули по запястьям блондинки, металл наручников с лязгом расстегнулся и упал на пол. Ведьма, не удостоив Энид взглядом, направилась к полкам, позволяя блондинке перевести дрожащее дыхание. — Наручники — атрибут тюрьмы, это слишком грубо и очевидно для тебя, — ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ты заслуживаешь более изящного решения, — она держала браслет, тонкое медное кольцо, испещренное микроскопическими рунами. Медленно перевернув его в пальцах, Уэнсдей заставила металл вспыхнуть коротким, угрожающим голубым свечением. — Это не цепь, а договор. Пока ты носишь его, ты не сможешь покинуть территорию деревни, попытка будет… болезненной. Дорогу в подвал найдешь сама. С этими словами Уэнсдей бросила браслет на стол перед Энид, медный ободок звякнул, отскакивая от дерева. Ведьма тут же отвернулась, скрестив руки на груди. За ее спиной раздался оглушительный, яростный хлопок двери, в котором слышалось не подчинение, а обещание новой войны.

***

Следующим утром Энид направили к небольшому домишке, на крыльце которого коротали время уже знакомые швеи. Пригретые лучами неяркого осеннего солнца, они шутливо переговаривались, толкая друг друга плечами, а стальные спицы в их руках активно крутились, бликуя в глаза. Энид аккуратно примостилась в тени, пропуская мимо ушей пустую болтовню, и начала спрессовывать пряжу. Пальцы механически скручивали шерсть в ровные нити, отливавшие едва заметным голубым свечением. Мысли мрачные и навязчивые, вновь унесли ее в столицу к семье, отряду и долгу. На запястье холодной тяжестью надоедливо болтался медный браслет, безмолвный приговор Уэнсдей, стрела, что навеки замерла над головой, грозясь взорваться. Глухое раздражение, копившееся с самого пробуждения, заставило ее резко дернуть нить, с тем же отчаянием, с каким она рванулась в свой провалившийся побег. Раздраженно поджав губы, она отбросила клубок, все ее тело, привыкшее к ежедневной активности, бунтовало против монотонной, сидячей работы. — Солдат, ты действительно веришь своим словам, произнесенным вчера в «Сердце-деревни»? — на нее был обращен внимательный взгляд голубых глаз одной из сирен. Молчание Энид было принято как согласие. — Мой тебе совет, хватит сеять страх среди нашего народа. У каждого здесь свои счеты с Короной. Вон, даже Горн, которому ты так активно помогала в лесу. Ты знала, что его дети остались в темноте, под тоннами камня, когда твоему Королевству потребовался алмаз-духа? — Вся его деревня сутками прозябала в тех темных пещерах, — вклинилась вторая, ее голос звенел от сдержанного гнева. Энид читала об произошедшем инциденте в рамках официального бюллетеня новостей. В тот год Академией Наук Невермора был зафиксирован значительный прорыв в области арканической безопасности: местными лаборантами факультета были разработаны первые чертежи устройства «Арканометр-1», предназначенного для обнаружения магических волн класса «Хаос» в радиусе ста метров. Данный научно-технический прорыв позволил Короне перейти к реализации программы «Стабильность», что повлекло за собой увеличение государственного заказа на стратегическое сырье — алмаз-духа. В ходе выполнения плановой добычи на участке Ш-42 произошел несанкционированный обрыв горной породы, повлекший за собой частичное обрушение конструкции. В результате нештатной ситуации было зарегистрировано 50 случаев летального исхода. — Свод правил безопасности при подземных работах был нарушен. Последствия должны остаться на совести нарушителей, — холодным голосом отчеканила Энид, для которой этот случай являлся не трагедией, а следствием очередной глупости жителей, пренебрегавших закрепленными нормами. — Ох, волчонок, — сирена покачала головой, и в ее интонации прозвучала не насмешка, а что-то похожее на жалость. — Ты рассуждаешь, как исправный механизм, а не как живое существо. Сколько недель ты следила, за нашей деревней, вела дневники наблюдения и докладывала о каждом нашем перемещении своему начальству? Скажи честно, разве ты разрешала себе хоть раз отогреться подольше у костра или поспать больше нормы? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный, как браслет на руке, внутри все сжалось. Перед мысленным взором встало каменное лицо Горна с потухшим взглядом, лицо человека, у которого отняли все, а затем вручили бумажку по техники безопасности, отмахнувшись нескольким заученными фразами. Энид почти физически чувствовала его боль, засевшую в глубине души, словно можно было протянуть руку и потрогать ее. Однажды в детстве, во время практических занятий на Развалинах Тишины, они с напарником Томасом нашли древний, арканический, мерцающий осколок, испещренный трещинами. Инструкция предписывала отойти на безопасное расстояние и немедленно сообщить Кураторам о находке, но детская любопытность взяла вверх. Будучи маленькой девочкой Энид решила, что правила пишут для трусов и дотронулась до осколка, вызвав сильнейший магический резонанс. Волна искаженной магии тут же пронзила детей, а затем раздался громкий вопль. Томас сидел на земле, обхватив себя руками, и, не замолкая, кричал. Как потом ей объяснили, его разум был полностью испепелен. Именно тогда правила превратились для Энид не в цепи, сковывающие по рукам и ногам, а стали щитом для тех, кто был слабее. Единственным, что стояло между живым существом и бездной, в которую она когда-то столкнула того, кто доверял ей. Но существовали и те, кто видел в этом идеальном механизме не порядок, а клетку. Для них установленный распорядок был сравним с изощренным способом контроля действий тысячи живых существ. С подобным бессмысленным упрямством Энид столкнулась лицом к лицу в поселении, ставшем ее тюрьмой. Местные жители, одетые в лохмотья, варили свою жидкую похлебку на жалком клочке земли, где даже картофель отказывался расти, задыхаясь от вечных дождей и пронизывающего холода. Их дети с малых лет держали в руках не перо с чернилами, а заточенные палки, постигая не азбуку, а искусство выживания. Вместо заучивания гимнов Короне их учили прятаться и нападать, читая следы на земле и язык ветра. Однако не все предпочитали путь сопротивления, находились и те, кто видел в силе Короны не угрозу, а возможность. Они заключали выгодные сделки, ловко встраиваясь в систему и поворачивая ее мощь в свою пользу. Главным примером такого успеха был Золотой Од, богатейший дварф, чья коммуна больше походила на автономное предприятие. Его шахты ежедневно поставляли Короне десятки артефактов, а взамен он получал привилегии: богатство и право жить по своим законам, не позволяя Невермору совать свой нос в его дела. На этом фоне Королевство Невермор казалось эталоном цивилизации: гигантский, безупречно отлаженный механизм, где у каждой шестеренки было свое, раз и навсегда определенное место. Служение, Порядок, Мысль — три кита, на которых держался этот мир. Сословие «Служения» включало в себя ремесленников, пекарей, торговцев и шахтеров, чьим долгом выступал труд, а наградой — безопасность, дарованная свыше. Их с детства учили не хватать звезд с неба, а находить утешение в четком ритме молота, в запахе свежеиспеченного хлеба и звоне монет. Война и наука были для них далекими грозами, не способными пробить броню спокойствия и гармонии жизни. Сословие «Порядка» составляли чиновники, миротворцы и военные. Ликаны, даже такие «бракованные» как она, были выкованы из железа и воли, а их задачей было нести не хаос, а гармонию. Так оружие в их руках становилось инструментом высшей воли Короны, а не слепым орудием убийства. Для Энид это была не просто служба — это был якорь, единственная опора в мире, где ее собственная природа грозила выйти из-под контроля. В сословии «Мысли» выступали те, кто создавал сам механизм, рождал нормы в виде священных текстов новой эпохи. Домом для сотни инженеров и ученых была Академия, где превращали непредсказуемую магию в бытовые и боевые артефакты, а живую природу в таблицы и классификации. Их протоколы были законом, а стандарты единственно верной мерой всех вещей. Именно в этой безупречной логике Энид находила спасение, пока у нее был устав, ее внутренний Шепот должен был отступать, подавленный железной волей системы. Когда пряжа была сложена пирамидкой аккуратных рядов мотков, а бледное солнце поднялось в зенит, за Энид пришел Аякс. На его голову был накинут капюшон плаща, потертого временем и непогодой, а под низ был плотно повязан платок, скрывавший волосы молодого, долговязого парня. Мера предосторожности, понятая девушкой без слов, его наследие было клеймом. Когда-то в эпоху Восстания Ржавых Знамен, кланы горгон поднялись против Короны, посчитав налоги на магические артефакты недопустимо высокими. Война была короткой и яростной. Врожденный дар горгон, магия, при помощи которой они могли превращать горячую плоть врагов в холодный камень, делала их грозными противниками, но против дисциплинированных легионов Невермора и кристаллов подавления, разработанных в Академии, даже этот дар не устоял и дал трещины. Быстро подавив смуту, Корона разделила кланы и расселила горгон по разным углам королевства, обрекая на многовековую службу в чужих домах в качестве прислуги. Аякс был потомком тех самых повстанцев. Он привел Энид на центральную площадь, где стоял покосившийся от времени, изрезанный стол, на котором были разложены инструменты, знакомые ей разве что по отчетам о конфискациях: рифели, шпунты, и бархотки с грубой алмазной насечкой. Рядом лежала горсть разноцветных камней: яшма, змеевик, кварцит и еще несколько пород, которые не знала девушка. В отличии от сирен, Аякс не донимал ее вопросами, он лишь молча наблюдал за блондинкой, а его взгляд, казалось, был обращен внутрь себя, в ту пустоту, что осталась от его народа. Но когда пришло время занятий, его сосредоточенность стала почти осязаемой, он взял ее руку в свою, внезапно, без спроса, и поправил хватку на инструменте. Энид всем телом напряглась, словно превратившись в один из тех камней, что лежали перед ней. Его пальцы были шершавыми, как наждак, и холодными, он аккуратно, почти с хирургической точностью, направлял движение ее руки, вкладывая чужую волю, его дыхание было ровным и спокойным. — Не пилишь, а скоблишь, — его голос был низким и вкрадчивым, будто он делился великой тайной. — Представь, что снимаешь кожу с камня, слой за слоем… под таким углом. Чувствуешь, как он сопротивляется? Это он говорит с тобой, у каждого камня своя песня, а наша задача ее услышать. Но она не чувствовала никакой песни, лишь глухое, немое сопротивление от камня, и куда более сильное сопротивление собственной натуры, сжатой в тисках этого вынужденного контакта. Ей до тошноты хотелось отстраниться, рвануться прочь от навязчивой и ненужной близости, вернуться в свою темницу, где, по крайней мере, никто не касался ее без спроса. Завалиться спать, быть подальше от сирен с их колючими вопросами, горгон с их холодными руками, дварфов с их молчаливым осуждением и вампиров с их пронзительными взглядами. Но отпускать на отдых ее, конечно же, никто не собирался. Как объяснил Аякс, вся община готовилась к грандиозному пиру в честь Урожая Теней, который обожали и ждали все местные. И она, пленник и чужак, должна была в этом участвовать, улыбаться, учиться и быть частью этого карнавала, чувствовать себя живой куклой, подвязанной на нитки и управляемой невидимыми руками. По спине прошлись мурашки от ощущения липкого, колючего взгляда, направленного в ее сторону, заставившего напрячься всем телом. Обернувшись, Энид увидела только развеселившихся, шумных детей, которые сновали по площади. До ее слуха донеслись обрывки фраз, вызывавшие холод в душе. — Во славу Королевства Невермор! — каркал мальчуган, размахивая палкой. — Попробуй справиться с моей магией! — верещала девочка, накидывая на плечи тряпье, изображающее плащ. — Ты будешь арестована за колдовство! Переодетые ребятишки с жестокой непосредственностью воссоздавали ту самую ночную бойню, которая в памяти Энид отзывалась незаживающей раной. Она сжала рифель в руке так, что костяшки побелели. Ее собственная война превратилась в детскую забаву. Она со всей силой ударила по камню, расколов его на острые, бесполезные осколки. В тишине, наступившей после щемящего звука, послышался тихий вздох Аякса, не осуждающий, скорее, сопереживающий, и от этого обжигавший куда сильнее любого строгого замечания. Окончательно разочаровавшись в монотонном увлечении горгона, она продолжила дробить камни, сортируя части по размерам и цветам, формируя из ярких осколков мозаику. — Энид, прекрати воровать и портить камни из моей кучи. Я собирал их несколько месяцев, — спокойный голос горгона раздался у нее над ухом. Она дернулась, словно уворачиваясь от удара, и, плотно сжав губы, убрала занесенную к камням руку. На языке крутившийся едкий ответ, что-то о праве сильного на добычу, застрял в горле. Взгляд, скользнув по траве, уловил смутное движение впереди, тень, знакомую, утробную, которая промелькнула за углом амбара. Сердце Энид провалилось в абсолютную пустоту, она резко вскочила, неуклюжим движением смахнув на землю часть собственной мозаики. Глухой стук осколков о землю прозвучал для нее как залп. Не думая, не видя ничего вокруг, она рванула вперед, туда, где мелькнул призрачный шлейф знакомого силуэта. Он ее ждал, замерев под скелетом старого вяза. В пятнах опавшей, гниющей листвы, стоял Лейтенант, его изуродованная смертью копия. Его взгляд, пустой и стеклянный, словно глаза мертвой рыбы, был направлен прямо на нее, форма, когда-то сидевшая на нем с иголочки, была изорвана в клочья и покрыта пятнами крови, коротко стриженные темные волосы отливали серебристыми нитями на лучах солнца, а вместо правой руки по ветру болтался пустой рукав. У Энид перехватило дыхание, мелкая, неконтролируемая дрожь охватила тело, ледяные тиски сдавили горло, сковали ребра, выжимая из легких остатки воздуха. На ветвь сухого дерева опустился ворон, наблюдая, как из-за искривленного ствола бледными тенями вышли еще два солдата. Их лица были искажены не рычащими масками ярости, а тихими, обезумевшими усмешками. Останавливаясь за спиной Лейтенанта, они что-то нашептывали, словно хотели предупредить или же проклясть. — Энид, что случилось? — голос Аякса прозвучал так близко, что она взвизгнула. Он стоял рядом и смотрел туда же, куда и она, но его взгляд был пустым и безразличным. Он водил им по стволу, по ветвям, по пустому месту под деревом, и в его глазах не было ни тени понимания. Испуганно, почти умоляюще, посмотрев на него, Энид снова обернулась к дереву, но там никого не было, лишь осенний ветер шелестел сухой листвой, исполняя свою вечную, завывающую песню. — Время ужина, собирай свои вещи, я тебя сопровожу. Энид поплелась за парнем, отмечая как мир в одно мгновение стал выцветшим и беззвучным, будто кто-то выкрутил регулятор реальности. Призраки ушли, забрав с собой все краски, оставив после себя лишь выжженную пустыню ее сознания. Шаги Аякса впереди были глухими, а ее собственные ноги казались ватными, чужими. В ушах стоял оглушительный звон, не Шепота земли, а внутренний вой сирены, тревоги, которую она не могла заглушить. Ей казалось, что в спину направлены тысячи едких взглядов, которые ощущались каждой клеточкой тела. Мыслей не было, было лишь всепоглощающее ощущение жгучего стыда, прожигающего кожу. «Предательница», — вот то, что ей кричали безмолвные призраки. Они пришли, чтобы ей напомнить, что все выходит из-под контроля: вместо молчаливого и упрямого продолжения боя, саботажа, она играла в камушки, греясь в лучах солнца; продолжала тонуть в Шепоте; разрешила заковать себя в браслет, словно ошейник с коротким поводком; она была обязана схватить один из инструментов и приставить его к горлу Аякса, или к вампирше, или к сирене. Сделать хоть что-то, что доказало бы им и ей самой, что она все еще солдат. Но вся ярость, наполнявшая ее душу, ушла сменившись вселенской и тошнотворной усталостью, тяжестью на плечах и в груди, словно на ней уже лежала тонна земли, в которой гнил ее отряд, обезображенный, с пустыми рукавами и глазами, полными кровавых слез. Она шла, обняв себя за плечи, чувствуя, что сегодняшние призраки пришли только за одним, они должны были проводить ее до самого порога костлявой Матушки-смерти. По пути в столовую их нагнал Тайлер, он брезгливо осмотрел затихшую Энид и завел активную беседу с Аяксом, толкая вперед дверь в «Сердце деревни». Гул голосов на мгновение заглушил панику, звенящую в висках. Воздух был густым и теплым, пропахшим хмелем. Предвкушение праздника ударило в голову местных крепче самогона, развязав языки и заставив деревянные кружки с грохотом стучать о столешницы. Они праздновали все разом: мимолетную победу, конец утомительного дня, глоток воздуха, у отвоеванной судьбы. Аякс повел ее не в спасительную тень у стены, а прямиком в эпицентр этого буйства, к столу, где Горн сидел мрачнее грозовой тучи. Тот лишь скосил на Энид колючий взгляд, сверкнувший из-под нахмуренных бровей, и тут же отвернулся, демонстративно углубившись в бормотание с соседом-дварфом. Энид машинально, бесшумно сползла на лавку, отодвинув от себя дымящуюся миску похлебки, и ухватилась за грубый ломоть хлеба, методично отщипывая маленькие кусочки и отправляя их в рот. Еда казалась безвкусной, ватной. Воздух рядом с ней взметнулся, и на лавку с изящной небрежностью опустилась Йоко, будто сгусток ночи, провалившийся в мир людей. От нее исходил терпкий аромат дорогого вина, который здесь, в этом душном зале, пах вызовом. Окружающие, как по команде, поспешили отодвинуться, освобождая вампирше пространство. Она лениво закинула руку на спинку скамьи, ее темные, бездонные глаза уставились на блондинку. — Волчонок, на тебе лица нет. Неужели местная рутина утомила? Или призраки прошлого посетили? Они, знаешь ли, такие невоспитанные. В глазах Энид застыл ужас, а спина противно покрылась холодными мурашками. Она механически продолжила отщипывать хлеб, но пальцы рук предательски задрожали, кроша мякиш на грубые доски стола. Вампирша сделала глоток вина и громко цокнула. — Энид, я с таким интересом за тобой наблюдаю, — манерно протянула Йоко, играя длинными пальцами со стаканом. — Неужели в столице так едят? Смотри, для начала следует положить на колени салфетку, — она медленно, с театральной паузой, развязала свой платок цвета запекшейся крови и протянула его блондинке. — Затем взять нож и аккуратно, на мелкие кусочки, разделить пищу. Так, чтобы не приходилось набивать рот, как амбар, и можно было поддержать беседу. Неужели в ваших лагерях не учили этому? — Откуда у вампирши познания в столовом этикете? — прошипела пришедшая в себя Энид, пытаясь отмахнуться от непрошенного совета. — Я слышала, ваша пища имеет исключительно жидкую консистенцию. — О, милая, хорошие манеры — это как острые клыки. Их наличие еще не обязывает тебя кусать, просто создает определенное настроение, — парировала Йоко, и в уголке ее губ дрогнула едва заметная усмешка. В этот момент Аякс, вернувшись к столу, молча поставил перед Энид полную деревянную кружку, пена слегка перелилась через край, оставляя за собой белый след. Он заметил перемены настроения девушки, и, видя, что она на грани, решил, что пиво будет лучшим лекарством от боли. Она сделала большой глоток, потом еще один, чувствуя, как по телу разливается тягучее, обманчивое тепло, пытающееся растопить лед внутри. Плечи сами собой ослабли и опустились. Выпить, забыться, сбежать: от долга, от Шепота, от призраков, просачивающихся в реальность, от колючего присутствия ведьмы и этой невыносимой вампирши. Она залпом допила пиво, поставила пустую кружку с глухим стуком и жестом, не требующим слов, попросила еще. Горький, хмельной вкус притупил остроту страха, но сделал его более вязким и липким. Все это время, крутившийся в ее голове вопрос, выскользнул с языка. — А они… призраки. К вам тоже приходят? — Энид повернулась к вампирше, потемневшим и молящим взглядом, в котором читалась не детская надежда, а отчаяние тонущего человека, хватающегося за последнюю соломинку. — Волчонок, у каждого свои демоны. Одни носят их внутри, а другие предпочитают запивать их дорогим вином, это куда эстетичные, поверь, — в ее глазах на мгновение мелькнула тень чего-то древнего и усталого, прежде чем она вновь надела маску безразличия. Йоко опустила свой взгляд, скучающе покручивая в руках стакан. Кивок Энид застыл в воздухе, превратившись в механическое покачивание головы. Взгляд скользнул мимо, упираясь в стену. Она видела, как смеются люди, но не слышала шуток, смотрела как танцуют пары, но не чувствовала ритма. Мир вокруг распался на тысячи ярких, бессмысленных осколков, а она застряла где-то между ними. Кто-то толкнул ее в спину, извинился, но звук слов не долетел. Рука сама потянулась за следующей кружкой. Тепло от напитка разливалось по жилам ленивой тяжестью, но внутри продолжала усиливаться буря. Энид ощущала, как тело становилось чужим и непослушным, веки наливались свинцом, а пальцы, сжимавшие кружку, онемели, даже Шепот отступил, превратившись в далекий, назойливый звон в ушах. Она существовала отдельно от своего тела, наблюдая со стороны, как эта блондинка в грязной одежде безвкусно напивается среди врагов. Интересно, много ли нужно пива, чтобы полностью отключиться? Вдруг сквозь общий гам пробился чистый, звонкий детский смех. Она обернулась и увидела маленькую девочку, которая, хохоча, гонялась за другим ребенком. На мгновение ее сердце сжалось от чего-то острого и забытого. Энид резко поднялась, так что лавка заскрипела, голова закружилась, мир поплыл. Она шла, не глядя по сторонам, отстраняясь от пытающихся заговорить с ней людей, ее взгляд был прикован к двери, за которой была тьма, холод и ее подвал. Единственное место, где можно было, наконец, остаться наедине с призраками, которые, как выяснилось, были куда честнее живых. Аякс вышел следом, но замер в дверях, не решаясь приблизиться. Он уже видел подобное смятение, когда-то оно жило и в нем, одиноком и брошенном, нашедшем приют в деревне, что жила как единая, шумная, вечно ссорящаяся, но неразрывная семья. Энид медленно побрела по тропинке к своему убежищу, ощущая за спиной тень горгона. Он не навязывался, но его присутствие внушало спокойствие. — Почему местные недолюбливают Йоко? — вопрос, сорвавшийся раньше, чем был обдуман, звучал грубо. Аякс, шагавший чуть позади, поравнялся с ней, его плечо на мгновение легко коснулось ее. Он молчал, и в этой паузе чувствовалось взвешивание каждого слова. — Она не из наших, — наконец выдавил он, и в его голосе прозвучала не просто констатация факта, а целая история. — Не пытается стать своей, держится только с Уэнсдей. А это вино… — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Она пьет его не для веселья, а с таким видом, будто мы все здесь обычный фон для ее личной трагедии. — Значит, мы чем-то с ней похожи, — задумчиво протянула Энид. Перед ее внутренним взором всплыл образ вампирши: томная, расслабленная поза в кресле Уэнсдей, взгляд, полный скуки и превосходства. Но за этим фасадом скрывалось нечто иное, куда более древнее и грозное. Существо, которое в лесу, не приложив и малой доли усилий, заставило ее, солдата Королевства, почувствовать себя жалким щенком перед могущественным хищником. — Нет! — голос Аякса прозвучал резко, с внезапной вспышкой чего-то личного, отчего он сам смутился и сжал кулаки. Шея и скулы залились темным румянцем. — Вы… вы совершенно разные, она сама выбрала одиночество, а тебя к нему приговорили. Сказав это, он резко развернулся и почти побежал прочь, его силуэт быстро растворился в сумерках. Энид, смотря ему вслед, краем глаза уловила движение, от которого вся спина вновь покрылась табуном холодных мурашек. Призрачный, полупрозрачный силуэт мелькнул в глубине улицы и растаял в воздухе. Единственным ясным, навязчивым желанием стало найти бочку с самым крепким вином и утопиться в нем, продлив это хрупкое и обманчивое забвение.