Громкая тишина

Энид не высыпалась уже несколько дней: тело застаивалось и замерзало на каменном холодном полу; ночью ее преследовали кошмары, после чего уже утром она находила собственные следы когтей на полу. Одна радость, ее главное, природное оружие быстро восстановилось после схватки с вампиршей, благодаря ускоренной регенерации, свойственной ликанам. Но усталость копилась, делая ее движения чуть более медленными, а реакцию более заторможенной, будто кто-то нажал кнопку выключателя в звериных инстинктах солдата. Единственным островком относительного спокойствия стали совместные трапезы с Аяксом, теперь в столовой она неизменно сидела рядом с ним, и в эти короткие промежутки между работой он по крупицам, без нажима, знакомил ее с обычаями поселения. Она узнавала, почему нельзя свистеть после заката, как по крику определенной птицы предсказывать дождь и зачем дварфы закладывают монетку под порог своего жилища. Это были не просто уроки, а медленное, осторожное вплетение в ткань жизни деревни, которой она отчаянно сопротивлялась. Получив очередное задание от старейшины деревни, она с кислым выражением лица побрела за черту деревни, к узкой канаве, огибавшей поселение. Браслет на ее руке, предупреждающе нагрелся, обжигая тонкую белоснежную кожу, но боль была терпимой и малозаметной, звучавшей привычным фоном ее заключения. Под подошвой ботинок неприятно хлюпала земля, размытая бесконечной чередой дождей, прошедших за месяц по долине. Вода подмыла фундамент амбара, превратила дорогу в липкую серую жижу и угрожала затопить погреба с зимними припасами. Теперь все свободные от рутины местные жители, вооружившись веревками, лопатами и перчатками, покрытыми светящимися рунами, таскали огромные валуны для укрепления вырытого водоема. Аякс, укладывающий камни, на мгновение остановился и счастливо помахал рукой Энид. Стоящий рядом с ним старик, громко приговаривал, бубня себе под нос, и координировал движение вокруг: «Земля тут плывет, не поддается. Надо хворосту подсыпать, как предки делали». Завидев Энид, он тут же направил ее к заранее заготовленной груде камней, которые необходимо было перекатить ближе к канаве. Упираясь всем весом в скользкую поверхность валуна, она принялась его медленно и методично раскатывать, непривычная работа заставляла мышцы гореть, но в этом была странная, почти медитативная простота. Мимо нее проносились пыхтение и обрывки фраз местных, смешиваясь с ровным стуком лопат и шелестом мокрых листьев под ногами. — Эй, Мэтт, не рой под углом сорок пять градусов, а то начальство из столицы оштрафует! — коренастый, рыжебородый мужчина подмигнул остальным. — Меня больше твоя жена пугает, дядя Борн. Говорит, если ты сегодня с грязью в дом придешь, будешь в этой канаве и ночевать, — не сбавляя темпа, улыбаясь уголками губ, ответил Мэтт. Энид невольно провела рукавом по лбу, смахивая капельки пота, ее уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Чтобы перевести дух она выпрямилась и потянулась, чувствуя как хрустят мышцы спины, и, скосив взгляд, продолжила наблюдать за местными. Пара подростков, которым поручили таскать хворост, устроили импровизированные гонки, носясь по всей округе и замешивая грязь под ногами, пока их не пристыдила пожилая женщина, с завидной ловкостью связывающая прутья в плотные связки. «Эй, сорванцы! Эту лозу на удобрения, а не на ваши дурацкие палки!» — крикнула она, и парни, смущенно хихикая, тут же взялись за дело с удвоенным рвением. Эта беспечная шалость крючком зацепила что-то глубоко внутри девушки, выдернув на свет обрывок памяти, от которого неприятно похолодело в сердце. Перед глазами на мгновение возникла не поляна, а казарма и ее собственный силуэт, сгорбившийся под ледяным взглядом сержанта. Всего лишь разбитая ваза во время похожей беготни — отмена сладкого пайка на месяц и бесконечные часы чистки отхожих мест зубными щетками. Она тогда рыдала от унижения и злости, что, казалось, высушила все слезы раз и навсегда. Именно там, в лагере для ликанских детей, куда ее определили в четыре года и прошло ее детство. Будучи вечно самой младшей и тощей в своем взводе, Энид путалась под ногами у старших, сжимая в кулак всю свою волю, чтобы заявить, что ничуть не хуже. Вот только на других землях можно было ничего не доказывать и не стремиться поскорее надеть военную форму, слишком большую для хрупкого тела ребенка. Громкий возглас одного из дварфов вырвал ее из плена памяти, заставив вздрогнуть. Чуть поодаль двое бородатых мужчин, стоя по колено в мутной воде, с яростным упорством вбивали в глину крупный камень. — Левее, я сказал, левее! — рявкнул один, его борода отчаянно торчала в разные стороны. — Ты что, не видишь, линия пошла криво? Всю гармонию нарушишь! — А ты помолчи, гармонизатор мне нашелся, — огрызнулся второй, с силой вдавливая валун в глину. — Лучше подержи, а я щебенки подсыплю! — несмотря на яростный спор, их движения были слаженными, будто они участвовали в давно отрепетированном танце. Энид тихо фыркнула себе под нос и с новыми силами толкнула свой камень. Но валун, с глухим чмоканьем, завяз в размокшей земле, упершись в мокрый ком глины. Раздражение, копившееся от бессонных ночей, тут же прорвалось наружу, она с силой пнула ком сапогом, лишь разбрызгав грязь по штанине. Несколько пар глаз скользнули в ее сторону, но в них не было презрения, лишь понимание. Девушка уже приготовилась к долгой борьбе, как вдруг сбоку возник Горн. Молча, одним точным движением лопаты, он поддел ком и отшвырнул его в сторону. — Тащи, — бросил он, отворачиваясь. Будто так и надо, ни насмешки, ни ожидания благодарности. На этот раз Энид не стала ему перечить, она молча уперлась в камень, и он, наконец, сдвинулся с места, оставив за собой глубокий след. Это была крошечная победа, в мире, где все ее крупные сражения заканчивались поражением. Оттащив камень к нужному месту, она решила перевести дух, к ней тут же подошла одна из женщин с кувшином полным воды, приговаривая: «Держи, милая, промочи горло». В ее голосе не было ни прежней настороженности, ни неприязни, лишь простая человеческая забота. Энид кивнула и сделала несколько глотков, вода была ледяной и невероятно вкусной. В этом жесте не было ничего особенного, но он с неожиданной силой напомнил ей, что значит быть частью чего-то целого, не солдатом в строю, а просто человеком среди людей. После того, как последний участок был доделан, Энид направили в местную библиотеку для разбора архивной документации, предварительно всучив половину свежеиспеченного батона и флягу с прохладной, освежающей водой. Дожевывая обед, она толкнула дверь в местную библиотеку, принюхиваясь к ударившему в нос запаху старой бумаги, воска и чего-то неуловимо горького. Ее губы тронула усмешка, насмотревшись на многолюдные залы в Академии Невермор, где яблоку негде упасть, здесь ее встретила звенящая тишина и покой. Между грубо сколоченных стеллажей, больше похожих на гробы для знаний, лениво кружила пыль, превращаясь в золотые спирали в лучах солнца, что пробивались сквозь запыленное окно. Несмотря на скромные размеры поселения, каждый сантиметр пространства был занят знанием: стопки исписанных листов, перевязанные бечевкой; потрепанные тетради с полевыми зарисовками растений и диких существ; книги с посеревшими от времени корешками, на некоторых угадывались следы плесени. В дальнем углу за читательскими столами громоздились деревянные ящики, набитые свитками, а на отдельной полке, словно святыня, стояли несколько томов в кожаном переплете с застежками из тусклого серебра. Взяв первую попавшуюся коробку, Энид принялась механически перебирать столетние записи, потирая переносицу, щекочимую пылью. Перед глазами мелькали каталоги лекарственных трав с засушенными образцами между страниц, чертежи механизмов, которые Академия давно признала устаревшими, дневники наблюдений за миграцией зверей с пометками на полях, отчеты о стычках с легионерами Короны, написанные нервным, торопливым почерком. От монотонности и гула в ушах веки наливались свинцом. Чтобы не уснуть, она потянулась к небольшому, истрепанному кожаному дневнику без опознавательных знаков. «Лист 14. Сегодня сломили последнюю башню крепости клана Черной Скалы. Заложили взрывчатку у Несущего Столпа. Когда пыль осела, старейшина гномов, весь в крови, поднялся на обломки. Он не проклинал нас… Он плакал, глядя на разрушенные руны предков. Сказал: «Вы не завоеватели. Вы вандалы с королевским гербом». В его глазах не было ненависти. Только скорбь ремесленника, видящего, как горят веками кованые шедевры. Впервые за долгие годы мне стало стыдно.». Стук двери, резкий и неожиданный, заставил Энид вздрогнуть и вырвал из прошлого, инстинктивно, почти не думая, она сунула дневник за пояс, под просторную куртку. По затихшему Шепоту в голове, ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы изучить вошедшую фигуру. Всем телом игнорируя чужое присутствие, она закинула ноги на стол, притворяясь спящей, но каждый мускул был напряжен до предела. Мысли, сбитые прочитанным, с новой силой унесли ее прочь из деревни, в унизительные дни, когда ее впервые списали со счетов и поручили всю черновую работу. Вместо развития тактических навыков она месяцами сидела в архивах, вчитываясь в каждую написанную строчку; подготавливала и проверяла чужие отчеты, где каждая запятая должна была стоять на своем месте; а также изредка играла роль няньки для ликанских щенков, пока ее ровесники, с которыми она когда-то стояла плечом к плечу, получали звания, медали и уезжали на настоящие задания, туда, где решалась судьба Королевства. Они похоронили ее заживо, причем сделали это с убийственной вежливостью, не нарушая ни единого пункта устава. Ей оставили лишь крохи надежды: ежемесячные унизительные курсы по «пробуждению внутренней силы», псевдонаучные статьи в журналах Академии, где разбирались «схожие случаи», и обещания, что ее уникальность «еще найдет свое применение». С каждым годом эта надежда таяла, как весенний снег, оставляя после себя лишь горькую пустоту. Энид устало потерла глаза, в которых стояла неприятная тяжесть, все ее тело, привыкшее к действию, ныло от статичной позы, предательски вспоминая упругий отскок от земли в стремительном беге. Когда-то, совсем недавно, она обгоняла всех на тактических учениях, ее хвалили за хладнокровие в полевых заданиях, ей пророчили великое будущее, когда-то ей шептали о элитном отряде, о посвящении, о том, как она возвысит свою фамилию. Теперь же ее вселенной стали чужие ошибки, которые она должна была исправлять, будучи самой главной, непоправимой ошибкой всей этой безупречно отлаженной системы. — Ты опять тонешь в жалости к себе? — ехидный голос из-за спины всколыхнул что-то темное в сердце Энид. Прищурившись, девушка обернулась к Уэнсдей, которая кажется ни на секунду не отрывала взгляд от книги в руках. — Я никогда не встречала столь чувствительно ликана. Энид пообещала себе во что бы то ни стало игнорировать ведьму, затаившуюся в углу, она пообещала больше не переходить границ дозволенного с темноволосой бестией. Но, видит Корона, сдержаться было невыносимо трудно. — А я не знала, что адепты Хаоса так пекутся о душевном состоянии своих пле… гостей, — парировала Энид, изобразив сладкую, ядовитую улыбку. Но прямая, как струна, спина и неестественно приподнятые плечи выдавали ее с головой. Каждый мускул был напряжен, готовясь к схватке. — Это новая тактика? Сначала посадить в клетку, а потом предложить поговорить о чувствах? Вопрос «зачем» висел в воздухе между ними, невысказанный и оттого еще более мучительный. Ее держали здесь, но не пытали; кормили, но не подпускали близко; с ней разговаривали, но не требовали ответов. Эта игра в добропорядочных тюремщиков сбивала с толку куда сильнее цепей и браслетов. — Эффективность тактики определяется результатом, — констатировала Уэнсдей, не глядя на нее, ее пальцы медленно перелистывали страницы. Она считывала Энид, как открытую книгу, и умело перемещала невидимые нити, вытаскивая нужные реакции. — Ты все еще в клетке. — Благодаря вашему гостеприимству, — фыркнула Энид, все еще пытаясь сохранить маску холодного презрения, но внутри все сжималось от ярости и бессилия. Она могла бы понять попытки перевербовать, с целью заполучения нужной информации, она готова была стойко принять пытки и допрос — это все соответствовало ее логике войны. Но ситуация, в которой оказалась девушка, была иной, и оттого в тысячу раз опаснее. — Благодаря твоему выбору, — с усмешкой напомнила Уэнсдей. — Которого у меня не было, — Энид не отрывала внимательного взгляда от фигуры ведьмы. Блондинка была готова в любой миг вскочить и отразить новый выпад в свою сторону, даже если он был словесный. — Ложь, он был. Но ты крикнула в ту ночь «нет» своим, а не мне, — Уэнсдей наконец подняла на нее взгляд. Ее глаза, темные и бездонные, буравили Энид, выискивая малейшую трещину в ее защите. — Так почему же ты защищала ту, которую должна убить? Ведьма распутывала клубок, нащупывая разные ниточки в темноте, и, похоже, ухватилась за нужный конец. Ей было достаточно получить легкое движение челюстью Энид, чтобы окончательно утвердить свои догадки, поэтому она продолжила. — Что ты защищала на той площади, ликан? Свой долг или последний шанс не сойти с сума? — Заткнись, — тихо сказала Энид. Видимое спокойствие трещало по швам, и когти на ее руках предательски выдвинулись, впиваясь в ладони. — Ты защищала тишину, которую нашла рядом со мной, — Уэнсдей говорила с расстановкой, словно объясняла ребенку сложную тему. Руны на ее пальцах медленно переливались фиолетовым, отбрасывая призрачные блики на пыльные стеллажи. — Единственное лекарство от своего проклятия, и ради этого, ты предала всех. Вот он, твой истинный выбор. — Я сказала заткнись! — взревела Энид, вскакивая на ноги. Вся ее фигура дрожала от ярости. Она была готова растерзать ведьму, но голос разума напоминал, что даже два десятка ликанов не справились с ней в ту ночь. — Тогда ответь на другой вопрос. Если ты всего лишь солдат, то зачем Корона держала тебя годами в Академии? — Уэнсдей оставалась невозмутимой, будто гнев Энид был лишь легким ветерком. Она била вслепую, но по потемневшему от ужаса взгляду напротив поняла, что попала в цель. — Что они в тебе изучали, бракованная? Собрав в охапку разбросанные бумаги, Энид с силой швырнула их в ящик, дерево глухо стукнуло. Ей нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока эта женщина не разобрала ее по косточкам и не увидела ту самую, жалкую и сломленную девочку, которую когда-то списали со счетов. Она рванула к выходу, оставив за спиной тяжелое, всевидящее молчание Уэнсдей, которая даже пальцем не пошевелила, чтобы ее остановить и продолжить разговор, плавно перетекающий в допрос. Но как только дверь позади нее захлопнулась, мир взорвался. Тишина, что держалась рядом с Уэнсдей, разлетелась в клочья, и на ее место хлынул Шепот, усиливающийся в ее голове с каждым новым днем, проведенным в деревне. Он ворвался в сознание ледяным вихрем, сотканным из скрежета камней, предсмертных хрипов и древних проклятий, что столетиями впитывала эта земля. Голоса не просто звучали, они впивались крючьями в подкорку, выцарапывая обрывки чужих воспоминаний, боли, страха. Энид пошатнулась, едва не падая, и, почти бегом, устремилась к своему подвалу с одним желанием забиться в самый темный угол до начала следующего дня, а, может, и до конца недели, саботируя свое нахождение в деревне, молясь на скорое прибытие войск Короны, которые уже наверняка были на полпути, охваченные жаждой мести и крови ополченцев. Чуткий слух уловил движение в тенях домов, она сбавила темп и осмотрелась, принюхиваясь в попытках разобрать аромат преследователя. Впереди из клубка теней выплыли призрачные силуэты ее отряда, но на этот раз они были четкими, почти осязаемыми. Лейтенант Юсон с пустым рукавом и стеклянным взглядом рванулся вперед, его полупрозрачная форма встала между Энид и глубокой тенью амбара, а беззвучный крик исказил и без того мертвенные черты. Двое других, приняв низкие, оборонительные стойки, начали медленно сходиться, словно оттесняя невидимого противника, указывая ей путь прочь от этого места. Их молчаливое отчаяние било в ее сознание сильнее Шепота. Энид, охваченная дикой смесью страха и ярости, на мгновение замешкалась, ее взгляд, скользнув по указанному призраками пустому месту у амбара, зацепился за едва заметное движение, сгусток тьмы, который в один миг оторвался от стены и тут же растворился. Ее нервы были напряжены до предела, а в душе клокотало что-то темное. «Призраки. Только призраки», — яростно прошипела она сама себе и, испустив отчаянный рык, отмахнулась от всех предчувствий и теней, как от назойливой паутины. Уставившись себе под ноги, она почти перешла на бег, пытаясь заглушить внутренний хаос четким, солдатским счетом шагов. Ее спину, уходящую в темноту, с амбара провожал пристальный, ненавидящий взгляд, который она так и не увидела. — Волчонок, постой! Энид закатила глаза. «Во имя Короны, неужели они сговорились?» — вопрос без ответа пронесся в ее голове. Она обернулась, не сбавляя темпа, и увидела нагоняющую ее вампиршу, на глаза которой была повязана темная шелковая ткань, казавшаяся в этот миг зловещим акцентом. — У меня есть к тебе разговор, — Йоко, слегка запыхавшись, схватила ее за плечо, заставив остановиться. Ее хватка была обжигающе холодной. — Вернее, предложение. Думаю, тебе будет интересно, — она хищно улыбнулась и на мгновение в ее пальцах мелькнул старый железный ключ, прежде чем вампирша снова сжала его в кулаке. — Правда, мне потом потребуется одна маленькая ответная услуга. Энид была готова поклясться, что увидела хищный, опасный огонек в глазах девушки. Она замерла, взвешивая все «за» и мгновенно всплывающие в памяти «против». — Йоко, ты же знаешь как в народе поговаривают? С вампирами невозможно рассчитаться даже после смерти, — сдавленно произнесла блондинка, пытаясь вырвать плечо из железной хватки. — Ох, волчонок, не волнуйся, — вампирша мягко, но неотвратимо вложила ключ ей в ладонь. — Твоя душа меня не интересует. Пока, — она многозначительно кивнула в сторону дома, соседствующего с Уэнсдей. — Осваивайся. И, развернувшись, бесшумно растворилась в сумерках, оставив Энид на промозглом ветру с холодным железом в руке и оглушительным ревом Шепота в ушах. Она в смятении уставилась на тяжелый ключ в своей ладони и устало вздохнула. Теперь Энид была готова принять изменившиеся правила игры, усилить свою позицию, раздобыв оружие, которое теперь можно было легко спрятать в новом убежище.

***

Энид испугано открыла глаза, но вокруг царила абсолютная, густая тьма. Она чувствовала, как лежит на столе, холод от которого просачивался сквозь ткань, обжигая кожу. Прямо перед ней проплыло лицо со знакомыми чертами. «Дивина», — подсказал голос разума. Губы подруги беззвучно шептали, вытягиваясь в отчаянном крике, который тонул в звенящей тишине. Энид изо всех сил пыталась понять, прочесть по губам знакомые слоги, но они расплывались, будто ее сознание отвергало их суть. Вдруг лицо исчезло, растворившись в молочной пелене. Из клубящегося тумана медленно проступили другие черты, острые и чужие. Мужское лицо с пустыми глазами цвета промерзшего неба, скрытые за окулярами очков. Его рот не шевелился, но голос, металлический и безразличный, врезался прямо в мозг: «…стабильность нулевая… должен резонировать…» Резонировать? С чем? С кем? Вопрос, не успев сформироваться, был сметен накатившей волной нового ощущения. Всесокрушающий визг, в котором скрежетали камни, стонал металл и кричала сама плоть мира. Это входило в нее, разрывало изнутри, заполняло каждую клетку огненным хаосом. И сквозь этот адский хор, словно сквозь толщу воды, пробивался тот же ледяной голос, но теперь с отзвуком чего-то похожего на удовлетворение: «…контакт…» Энид открыла глаза и вскочила с кровати, задыхаясь. Ее новая комната была наполнена тишиной, но в ушах стоял оглушительный гул, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Она провела дрожащей ладонью по лицу, смахивая несуществующие слезы, кожа под пальцами горела ледяным холодом, призрачным эхом хирургического стола из ее сна. Сквозь окно пробивались лучи рассветного солнца, освещая образы темных силуэтов мебели в комнате. Скинув влажное от пота одеяло, попутно натягивая на себя одежду, девушка поспешила к общей умывальне, чтобы согнать остатки кошмара и прояснить исказившийся разум. Запутавшись в ткани, она оступилась и налетела на шкаф, пальцы скользнули по дереву, нащупав странные углубления. Глаза Энид округлились от увиденных рун, покрывавших не только шкаф, но и большую часть мебели в доме. Пулей выскочив на крыльцо, она мрачно скользнула взглядом по темному зданию, стоящему особняком, хозяйка которого наверняка имела прямое отношение к обнаруженным в комнате символам. Ноги сами понесли ее вперед, сначала шаг, потом рысца, а вскоре она уже бежала по спящей деревне, вдыхая холодный утренний воздух. Бег был единственным, что хоть как-то упорядочивало хаос в ее голове. Ритмичный стук сердца, ровное дыхание, удар подошв о землю создавали свой, простой и понятный ритм, в котором можно было думать и вспоминать. «Резонировать» Краткое слово из кошмара, выжженное в памяти раскаленным железом. Цель, заданная в стенах Академии, плавно перетекающая в боевое задание. Новая суть ее мира, вызывающая ледяной страх. Чувство тишины, поселившееся опасной надеждой в ее безумном сознании. Вся магия, которая пронизывала существо мироздания, будь то арканическая строгость Короны или же дикие всплески эльфов, всегда требовала чего-либо: жеста, кристалла, воли. Даже Хаос Уэнсдей, судя по рунам, нуждался в проводнике, в форме. Но что было у нее? Только проклятый Шепот и клубящееся безумие внутри — две силы, что, казалось, отталкивались друг от друга, не находя точки соприкосновения. Ей отчаянно нужно было найти собственный проводник. Не заглушающий Шепот, как руны в ее комнате, дарующие лживое забвение, а направляющий его. И такое место уже было — ее сырой, темный подвал. Там, в лишенной чар тьме, голоса звучали яснее и настойчивее, будто взывали к чему-то, чего она не могла понять. Мысль родилась внезапно, отвратительная и неотступная. «Резонировать…» А что, если это не метафора? Все источники силы в этом мире требовали топлива, и тогда Шепот мог являться не проклятием, а ключом. Но чтобы его повернуть, нужна была цена, простая и древняя, как сам мир. Цена, которую платили все колдуны с начала времен. «Кровь» Мысль о ритуале пустила в ее сознании ядовитые корни. Это было кощунственно, еретично и так соблазнительно, что перехватывало дыхание. Корона учила, что любое колдовство, выходящее за рамки дозволенного, это путь к хаосу. Но что, если ее проклятие было не ошибкой природы, а результатом чьего-то вмешательства? Она уже была оружием, которое не могло выстрелить, и теперь ей предстояло перековать себя, пусть и в запретной, табуированной кузнице. Логика выстраивалась с пугающей ясностью. Академия годами пыталась «исправить» ее, вступив на серый путь трактования арканических норм, но потерпела неудачу. Уэнсдей видела в ней инструмент, но не предлагала решения, лишь холодное любопытство. Оставался только один путь. Заставить свою новую, уродливую природу работать на себя, где ритуал с кровью был не актом отчаяния, а первым осознанным выбором, который она делала для себя, а не для Короны. Это был вызов, брошенный и системе, что отвергла ее, и ведьме, которая считала ее пешкой, и своему собственному проклятию. Ноги принесли ее к дверям «Сердца деревни», которое застыло в непривычной утренней тишине. В пустующем зале сонные кухарки механически протирали столешницы. Рядом, восседая на табурете как на троне, гордо выпрямив спину, Горн чистил картофель. Его толстые пальцы с неожиданной ловкостью орудовали ножом, и глаза Энид предвкушающе блеснули, приметив лезвие. — Здраствуй, Горн, — Энид присела на свободный стул рядом, закатывая рукава с видом полной решимости. Она взяла мокрую картофелину, ощутив ее шершавую, холодную кожуру. — Здраствуй, шавка, — дварф даже бровью не повел, не отрывая взгляда от своего занятия. — Картошку чистить не совсем уж мужское дело. — Нет ничего постыдного в помощи своей общине, — Горн пожал могучими плечами, на мгновение остановившись и бросив на нее оценивающий взгляд. Его глаза сузились. — В моем отряде за такой захват ножа отрубили бы палец. Держи, как топор, раз уж ты им родилась. — По уставу Королевства… — по привычке начала девушка, но дварф тут же ее прервал. — Забудь свой устав. Здесь выживает тот, кто чистит быстрее. Или ты думаешь, враг будет ждать, пока ты прочтешь ему инструкцию? — в его голосе прозвучал вызов. Энид стиснула зубы, ухватившись за нож поплотнее. Лезвие послушно легло в ее ладонь, и она с новой силой принялась срезать тонкую кожицу с картофеля, стараясь делать это тоньше и быстрее. До этого сонный дварф встрепенулся, вступая в игру. Между ними завязалось молчаливое соревнование, где оружием был простой кухонный нож, а полем боя ведро с грязным картофелем. Скрежет стали о кожуру слился в единый азартный ритм. Глаза Энид сверкали нездоровым блеском, это была не просто чистка, а битва, в которой она могла победить. И когда четвертое ведро было наполнено до краев чистыми клубнями, запыхавшиеся «воины» не заметили, как сбежалась вся кухонная стража. — А ну, марш отсюда, сорванцы! — раздался ворчливый крик, и на них обрушился град полотенец. — Вместо работы вы тут устроили турнир! Энид едва успела напоследок выхватить из чаши красное яблоко, прежде чем их с Горном вытолкали прочь из кухни. В ее кармане при этом лежал нож, трофей, добытый в честном бою. Попрощавшись с дварфом, она направилась прямиком в подвал, время уже поджимало, так как с обеда должны были начаться гуляния. Подойдя к железным воротам, за которыми скрывался вход в темницу, она остановилась, раздираемая сомнениями. Прожженный голос разума, воспитанный в отрядах, неумолимо напоминал ей «изучить угрозу, проверить все следы», но по другую сторону ее волчьи инстинкты были накалены до предела, предчувствуя ловушку, способную сломать ее окончательно. Осмотревшись по сторонам, она сделала первый шаг в темную бездну, ставшую ей за многие дни спасительным укрытием. Шепот, дремавший до этого, начал тихо завывать, предвкушая зрелище. На седьмом шагу ее пальцы нащупали холодную рукоять ножа. Она хотела доказать, что все еще жива, даже если ее душа начала трещать по швам. Острая боль рассекла ладонь. Энид инстинктивно сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ярость, страх и отчаяние клубком подступают к горлу. Капля крови сорвалась с ее ладони, падая на другую руку, подставленную в последний момент, словно древние инстинкты хотели защитить ее от самой себя. Скованные противоречиями мышцы подкосились, и она рухнула на колени. — Ну что? — ее голос сорвался на рык, эхом отразившийся от каменных стен. — Ты видишь меня? Тогда посмотри до конца! Она с силой опустила руку, позволяя крови горячей каплей упасть на сырой камень, окрашивая его в темный красный. И в тот же миг тишину подвала разорвал вопль, воскресающим чувством чужой боли, ставшей ее собственной. Камни не просто выли, они ненавидели, они помнили вес ее сапог, прижимающих их в бою, помнили ее когти, рвущие плоть их защитников. Кровь ликана, упавшая вниз, была той же, что и тогда. «Кровью захватчика». И тогда она увидела. Там, где кровь впиталась в камень, на мгновение проступило ее собственное лицо, искаженное яростью, с оскаленными клыками и пустыми глазами убийцы. Земля стала зеркалом ее души, и отражение было чудовищным. Волосы на теле встали дыбом от осознания собственной, вывернутой наизнанку ярости: на саму себя за трусость, за предательство, за то, что она стала винтиком машины, приносящей только боль. Земля дала этому чувству голос, который теперь требовал расплаты. Захлебываясь своим и чужим отчаянием, Энид выскочила наверх. Долгожданное осознание молотком стучало по накаленным до предела нервам. Ее главными врагами были не деревня, не ведьма, не Корона, а земля под ногами, видящая в ней лишь оскаленное лицо насилия. Вся ее жизнь стала бегством. Она пряталась за уставами, за стенами Академии, в степных походах и, наконец, в подвале. И теперь, загнанная в точке своего максимального страдания, она наконец перестала убегать. Земля, ветер, камни — сама материя мира отвергала ее. Она требовала не просто искупления, а преображения. Но как сбросить кожу, приросшую к телу? Как вернуть душу, если ты сам стал тем монстром, что видишь в каждом отражении? Ответа у нее не было, только слепая ярость на себя, на мир, на эту несправедливую правду. И где-то в глубине, под всеми этими слоями гнева и отчаяния, возник первый, робкий вопрос, обращенный внутрь: «Кто я, если отнять у меня эту маску?». На центральной площади тем временем разгорались гуляния в честь Урожая Теней. Воздух дрожал от гула голосов, ритмичных хлопков и мелодий, вырывавшихся из дудок и бубнов, над головами колыхались ярко-красные флаги, а между ними висели бумажные фонарики, готовые с наступлением темноты излить в ночь свой таинственный свет, фасады домов, выходящих на площадь, утопали в оранжевых гирляндах из кленовых листьев и тыкв. В самом центре, словно языческое сердце праздника, пылал костер, его огненные языки взмывали к небу, рассыпая в темнеющий воздух снопы алых искр. Вокруг, в бешеном хороводе, кружились жители деревни, облаченные в оттенки багрянца и охры, их лица скрывали причудливые маски в виде животных и лесных духов, отчего пляска превращалась в мистическое шествие забытых существ. Прямо посреди этого буйства жизни, у края площади, застыла Энид. Она была черно-белым пятном в этой вспышке цвета, живым укором, искалеченной тенью на пороге всеобщего ликования. Ее собственная тьма, только что извергнутая из недр подвала, сжимала горло ледяным комом. Как можно было стать частью этого мира, если сама земля под ногами отторгала ее? Решив затаиться в тени, она села на край грубо сколоченного стола, свесив ноги, и принялась сканировать толпу. Ее взгляд, отточенный неделями слежки, выхватывал знакомые лица, но теперь видел в них не цели на карте, а живых людей. Она наблюдала как Горн был в центре всеобщего внимания, могучий и краснолицый от хмеля и натуги, повергая в пыль одного за другим соперников в импровизированном рестлинге. Их борьба была лишена смертельной ярости ее сородичей ликанов, которые тоже любили устраивать небольшие турниры после отбоя. Сейчас же, в деревне, посреди праздника, это был ритуал. Стук падающей руки и рев толпы сливались с барабанный боем, прославляющим саму жизнь. Горн поймал ее взгляд через головы смеющихся зрителей, но вместо привычной ненависти или презрения, его глаза, блестящие от возбуждения на мгновение стали серьезными, и он коротко, почти незаметно кивнул ей, не как врагу, как равному участнику действа. Энид отвела взгляд, зацепившись, за фигуру вампирши в соседнем углу. Йоко словно темная икона, восседала в тени под навесом, ее длинные пальцы лениво обхватывали деревянный стакан, а язык отпускал колкости, от которых соседи хмурились, но не смели возразить. Она с застывшей насмешкой на лице повернулась в сторону Энид, почувствовав на себе заинтересованный взгляд внимательных глаз. Весь ее небрежный вид так и кричал: «Смотри, как просто быть живым, когда внутри нет извечной гражданской войны. Жаль только, что ты навсегда обречена быть солдатом внутри себя». — Теневой эль, обязательное условие входа на праздник. Каждый чувствует разный вкус. Надеюсь, на языке ты ощутишь вкус гниющего трупа и влажной земли, — насмешливый оскал Тайлера возник перед ней, он протягивал ей стакан с плескавшимся внутри черным пойлом. Не меняясь в лице, она осушила напиток в два больших глотка и отшвырнула пустую кружку. На ее губах застыл вкус пепла и стали. Она продолжила против воли искать одну единственную фигуру, от которой пахло травами и воском, худую, с двумя темными косами. Ей сложно было признаться себе, что в этот момент она отчаянно жаждала не просто тишины, а спасения, того самого безмолвного покоя, что находила лишь в ледяной ауре ведьмы. — Энид, — ее окликнул Аякс, приметивший появление девушки с самого начала, словно его внутренний компас был навечно настроен на ее волнение. Вот только мрачность, исходившая от солдата, была гуще, чем когда-либо, и это заставило горгона нахмуриться. — Ты пришла как раз вовремя. Теневой эль это только начало. Настоящий ритуал впереди, без него праздник… не в счет. Он встал рядом с ней, скрестив руки на груди, и легким кивком головы указал на центральную часть площади, где постепенно начинала рассыпаться толпа, освобождая место для действа. Воздух сгустился, наполнившись запахом горящей ольхи и предвкушения. С крылец соседних домов один за другим сходили низкорослые дварфы. Их тела, испещренные ритуальными узорами охры, казались картой путей, где линии охры отмечали токи магической силы. Лица их скрывали рогатые маски с искаженными, оскаленными гримасами, а в руках каждый сжимал небольшую свечу, язычок пламени которой был так же хрупок, как и сама человеческая воля. Они медленно, почти процессией, двигались к центру, где их уже ждал пугающе темный, дымящийся ковер из тлеющих углей. — Это не соревнование на скорость, — вкрадчиво пояснял Аякс. — Здесь важно принять жар под ногами и не сбиться с пути, сохранив огонь свечи в руке. Энид молча наблюдала, как первый из дварфов ступает на угли, ее собственные кончики пальцев непроизвольно сжались в ботинках. И действительно, участники не спешили как можно скорее сойти с раскаленного темного ковра, они ступали спокойно, с мерной, почти неземной уверенностью, словно каждый день чувствовали жар, раздирающий кожу, пробирающийся корнями внутрь. Они не кричали от боли, не дергались от обжигающих ноги углей, а сохраняли видимое спокойствие, с уважением относились к своей миссии, сливаясь воедино с природой, звуком барабанного боя и историей народа. Пламя свечей за время пути не дрогнуло ни на йоту, будто завороженное силой их воли. После первой группы в очередь встали остальные жители деревни, желающие пройти проверку духа, оставить свой след в жутком ритуале. В противовес отяжелевшему жаром воздуху, Энид почувствовала, как по спине у нее пробежались холодные мурашки. — Аякс, к чему такие сложные проверки организма на прочность? — девушка завороженно смотрела на местных, которые продолжали удерживать пламя свечи незыблемым, в глазах у Энид застыло отражение огня. — Я ожидала увидеть сегодня множество счастливых детей и пьяных взрослых, жаркие споры и драки, как это бывает в «Сердце деревни». — Мы на многие вещи смотрим иначе, — горгон с пониманием широко улыбнулся, но в глазах застыла усталость и печаль. — Считается, что в сегодняшний день к нам приходят души умерших, и таким образом мы чтим память о них, благодарим их за путь и выбор, который привел нас к свободе. Боль — это напоминание, что мы живы и помним, а огонь очищает память, не давая ей превратиться в яд. Аякс расстегнул куртку и, достав из внутреннего кармана багровый мешочек, перевязанный золотой нитью, протянул его девушке. Он был не тяжелый, набитый чем-то сыпучим. — Сохрани его, он тебе еще пригодится. В нем щепотка земли с места твоего последнего боя, смешанная с пеплом от нашего костра. А теперь следуй за мной, — он повел девушку в толпу, ближе к разгорающемуся в наступающих сумерках костру. — Тебе не обязательно веселиться. Но и стоять в стороне, все равно, что дышать дымом без возможности сделать глоток чистого воздуха. Барабаны, до этого бившие хаотично, вдруг обрели единый, гипнотизирующий ритм. Это уже был не призыв к веселью, а нечто древнее и куда более серьезное. Толпа, как по невидимой команде, начала смыкаться, образуя огромный, пульсирующий круг вокруг костра. Аякс мягко взял Энид за локоть и ввел ее в этот живой водоворот. Первые шаги дались ей невероятно тяжело, ее тело, привыкшее к четкому строю, сопротивлялось этой размытой, душной массе людей, она шла, отстраненно глядя в спину впереди идущего горгона, чувствуя, как ее плечи трутся о чужие плечи, а в уши бьет гул десятков голосов, сливающихся в единый, нечленораздельный напев. Но с каждым новым витком, с каждым ударом барабана, отдававшимся в ее костях, что-то начинало меняться, скованность медленно уступала место странному, почти трансовому состоянию, ее дыхание выровнялось и слилось с общим, а шаги стали увереннее. Маски надетые на лица превратились в одно единое пятно багрового цвета, с черными гипнотизирующими глазами-дырочками по середине, неумолимо заглядывающими глубоко в душу. Запах костра сменился на аромат трав и благовоний, витающих вокруг и дурманящий разум. Она уже не думала, куда ставить ногу, ее тело само вело ее, подчиняясь коллективному пульсу, девушка стала частью чего-то огромного, и в этом была своя, пугающая и гипнотическая свобода. Ритм хоровода, достигнув оглушительного, почти невыносимого пика, внезапно оборвался, барабаны смолкли, оставив в ушах звенящую пустоту, и толпа замерла на своих местах, образуя теперь не круг, а живую, дышащую стену вокруг костра. Воздух, только что разорванный криками и музыкой, сгустился, наполнившись напряженным ожиданием. Из глубины толпы к огню медленно, с почти церемониальной торжественностью, начали выходить местные, каждый держал в руке тот самый багровый мешочек. Энид, все еще ощущая в ногах эхо ритма, а в висках легкое головокружение от коллективного транса, наблюдала, затаив дыхание. Первой к костру подошла пожилая женщина, она что-то прошептала пламени, глядя на него с нежностью и скорбью, и бросила свой мешочек в жаркую пасть огня. Тот не просто поглотил его, он отозвался короткой, зеленой вспышкой и тихим шипением, будто вздохом облегчения. Следом шел мужчина, чье лицо было искажено старой ненавистью, его подношение костер принял сгустком багрового пламени и резким хлопком, словно вырвав из него с корнем засевшую заразу. Для каждого у огня находился свой ответ: то свист рассекаемого воздуха, то мелодичный звон, то волна невыносимого жара, то ледяной ветерок. Это был диалог, очищение, прощание. Аякс коснулся ее плеча, выводя из оцепенения. — Теперь твой черед, — его голос прозвучал тихо, но четко. Он достал свой мешочек. — Оставь свое прошлое. Освободи себя от долга и начни уже жить. Энид на мгновение нахмурилась, сжимая в кармане свой собственный, еще не распакованный сверток. Он внезапно показался ей невыносимо тяжелым, будто в нем была не щепотка земли, а вся ее жизнь, спрессованная в комок грязи и пепла. — А почему я должна? — она вскинула подбородок, в ее голосе вновь зазвучали стальные нотки, пытаясь отстроиться от пережитого единения. — Энид, ты считаешься павшей в бою, — рука Аякса с его мешочком упала вниз, он нерешительно отвел взгляд и продолжил. — Даже если Корона пошлет к нам новый отряд, они уже не будут рады видеть тебя здесь. Для них ты либо мертва, либо предатель. Третьего не дано. — Почему ты так считаешь? Я заложница, Аякс! — в сердцах воскликнула девушка, заставив несколько ближайших людей обернуться на срывной тон. Она уставилась на горгона прожигающим и возмущенным взглядом, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Заложники так не ведут себя, — тихо, но твердо парировал он, его глаза вновь встретились с ее взглядом. — Заложницы не смотрят на нас так, как будто ищут ответы на вопросы, которые сами себе боятся задать. И заложницы… — он сделал шаг ближе, его голос стал почти шепотом, полным невысказанной боли, — Не получают от своих тюремщиков мешочков с землей их могил. — И ты думаешь, этот мешочек и твои слова меняют то, кто я есть? — презрительно прошипела Энид, отступая на шаг, будто его слова были физическим ударом. Ей надоело, что все вокруг под лупой следили за каждым ее шагом, ей было страшно, что жители вокруг тоже могли увидеть в ней запутавшегося от своей жизни сломанного ликана. — Я — солдат Невермора. Вся моя жизнь — это долг. А вы всего лишь очередное задание, которое пошло не по плану. — Энид, я тоже когда-то был чужим здесь, — в его голосе сквозило разочарование и усталость. — Однажды из-за своего страха и бессилия я потерял семью. Спустя несколько месяцев скитания, я вышел к поселению, думая, что задержусь здесь ненадолго, до прибытия весны. Но с того времени много воды уже утекло. — Значит, не оплошай в следующий раз, — ее тон прозвучал холодно и отстраненно, будто она зачитывала строчку из устава. — Иначе хоронить будут уже тебя. Она резко развернулась спиной к костру, крепко сжимая мешочек в кармане. На одно единственное мгновение ей показалось, что она была готова отпустить невидимый груз, упавший ей на плечи, разорвать цепи долга и впервые позволить себе самостоятельно разобраться с разрушающейся на глазах жизнью. Но слова горгона больно ударили по ее самолюбию, ставя в тупик. Энид больше не готова была исполнять чужие приказы. Но у судьбы были свои планы на ликана, и из тени возникла высокая изящная фигура Йоко. — Браво, волчонок, превратила ребенка в солдата, — вампирша бросила многозначительный взгляд на стушевавшегося горгона, и с окаменевшим лицом заглянула в глаза Энид. В ее темных зрачках не было насмешки, лишь холодная констатация факта. — Твое «прошлое» только что постучалось в дверь. И у него для тебя есть работа. Не дожидаясь ответа, она развернулась и двинулась в сторону окрасившейся мраком улицы, ее темный плащ слился с ночью, и Энид, ведомая невидимой нитью обязательства и ужаса, поплелась следом. Она не оглянулась на Аякса, не посмотрела на костер, она оставляла за спиной не просто праздник, а ту версию себя, что на мгновение осмелилась прикоснуться к чему-то, напоминающему надежду. Гул голосов и музыка быстро остались позади, уступая место гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом их шагов по промерзшей земле. Воздух стремительно остывал, и тьма, казалось, была не просто отсутствием света, а живой, вязкой субстанцией, обволакивающей тело и проникающей в легкие. Йоко вела ее за деревню, к той самой канаве, что они всем миром укрепляли всего несколько дней назад. Туда, где на небольшой площадке, освещенный лишь бледным светом поднимающейся луны, стоял одинокий, грубо сколоченный крест. На нем, неестественно выгнувшись, висело тело. Разорванная, грязная форма была до боли знакомой, темные полосы на рукавах, серебряные застежки, которые она видела тысячи раз в своей казарме. Мир для Энид сузился до точки, звуки пропали, в ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина. Воздух застрял в горле, не в силах вырваться наружу. Она застыла в немом крике, ее собственное тело одеревенело, повторяя позу распятого сородича.

***

Из-за спин новоприбывших гостей разворачивающегося спектакля тяжелым шагом вышла Уэнсдей. На ее плечи была накинута мантия, цвета вороньего крыла, а во взгляде, устремленном на Энид, застыла не просто холодная отстраненность, а сосредоточенность ученого, готового вскрыть живой организм, чтобы увидеть, как бьется его сердце. От ее внимательных глаз не укрылся застывший ужас на лице девушки, главной героини, которую она все дни заманивала в тщательно сплетенную и продуманную ловушку. И теперь наступала кульминация, позволяющая им обеим принять судьбоносное решение, от которого зависела не только одна жизнь, распятого и удобного предателя, но и многие будущие. Энид стала для нее не просто загадкой, а ключом к ее личной головоломке, подброшенный удобной волей случая. Уэнсдей повернулась к кресту, воздух перед ней заструился, помутнел, будто ее взгляд был не просто зрением, а резцом, прорезающим ткань реальности. Руны, покрывавшие ее руки, медленно запульсировали, отливая фиолетовым светом, словно живая, ядовитая кровь, текущая по невидимым венам в воздухе. Три руны, мысленно очерченные ее волей, вспыхнули в воздухе алым огнем, окрасив траву вокруг распятого ликана в зловещие багровые тона. Но, как и прежде, магия откликалась на присутствие Энид. Идеальные геометрические формы рун поплыли, их края задрожали, словно от помех, а исходящий от них жар то усиливался, то ослабевал, будто сама оболочка магии в страхе отшатывалась от внутреннего хаоса ликана. — Ты можешь поздороваться со своим соплеменником, — голос Уэнсдей звучал громко, разрывая застывшую тишину ночи. — Он сделал свой выбор, предупредив о надвигающейся беде к дверям наших домов. Он предал своих, также как это сделала и ты. Аккуратным движением руки она достала из складок плаща кривой кинжал, лезвие которого было черным и матовым, словно выточенным из ночного неба. Он с глухим стуком упал к ногам Энид. — Поговори с ним, — Уэнсдей сделала паузу, давая словам просочиться в сознание, словно яд. — Узнай, каково это быть тем, кого все ненавидят. Или докажи всем, включая себя, что ты все еще верный пес Короны, умеющий лишь выполнять приказы. В этот момент тело на кресте неестественно дернулось, будто марионетка на нитках, голова с выкаченными белками глаз медленно повернулась, и губы, обветренные предсмертной агонией, прошипели хриплым, нечеловеческим шепотом: «Прошу… тебя». Энид в ужасе попятилась назад, сжимая в кармане багровый мешочек, оставшийся у нее после праздника, ее взгляд метался между острым лезвием кинжала и измученным телом соплеменника. Слова Уэнсдей, звучащие в ее разуме, как приговор, застыли минувшим боем барабанов. Ноги подкашивались мелкой дрожью от разгорающегося безумия в глазах ведьмы, от кровавой ухмылки вампирши. Она не была готова поставить точку в судьбе пленника, исполнить кровавый договор с Короной, свершить самосуд над предателем, унесшим десятки жизней. На ее плечо опустилась тяжелая, ледяная рука Йоко, сковывая каждую клеточку тела, вампирша грубо подтолкнула Энид вперед, обратно к кинжалу, ближе к огню, сквозь который просачивался тошнотворный запах гниющей плоти. — Зачем? Зачем ты это сделал? — почти шепотом вымолвила она, но ответом ей была тишина, застывшая приговором в ее сознании. Уэнсдей с леденящим удовлетворением наблюдала, как ее гостья рушилась изнутри, поддаваясь задуманной игре. Ее взгляд с предвкушением застыл на темном лезвие кинжала, поднятого с земли. Ведьма закрыла глаза, позволяя магии схлопнуться и потухнуть, и задержала дыхание, когда послышался режущий, скользкий звук. Выбор сделан. Теперь можно было переходить к следующей части задуманного, подобрать идеальную часть для уравнения, которое веками не могли разгадать ее предки. Энид в спешке, неуклюжими движениями, распутывала прорезанные веревки, сковывающие пленника. Она аккуратно, опустила его измученное тело на землю и пристальным взглядом осмотрела раны. Ее пальцы, только что державшие рукоять кинжала, теперь дрожали, пытаясь остановить сочащуюся кровь. — Прошу, воды, — Энид с диким, испуганным взглядом, обернулась к Уэнсдей и Йоко, застывших с непроницаемыми масками вместо лиц. — Зачем было его так мучить? Он же вам помог! Уэнсдей медленно перевела взгляд с перерезанных веревок на искаженное отчаянием лицо Энид. В ее темных глазах что-то сместилось. Удовлетворение? Нет, нечто иное. Признание. — Именно поэтому он и жив, — ее голос прозвучал тихо, но от этого каждое слово стало лишь весомее. — А ты только что доказала, что «помощь» — не повод для казни. Поздравляю, ты только что издала свой первый собственный приказ. Дальше будет только сложнее.