Громкая тишина

Энид всю ночь не отходила от пленника, ее пальцы, еще не смывшие следы праздничной сажи и земли с подвала, работали уже над новой задачей. Она останавливала кровь, накладывала повязки из разорванной подкладки собственной куртки, смывала грязь с кожи, ее движения были резкими, почти яростными, словно девушка пыталась зашить рану не на чужом теле, а на своей совести. В особенности ее удивили Уэнсдей, которая на просьбу помочь молча кивнула и помогла подобрать нужные травы для лечения, и Йоко, которая за остаток вечера не произнесла ни единой колкости и помогла перенести бесчувственное тело. Во взгляде вампирши Энид прочла легкую тень уважения. Блондинка вернулась домой, когда луна уже начала клониться к горизонту, окрашивая спящие дома в призрачные тона. С площади доносился хриплый, уставший гул, гуляния перешли в стадию пьяного забытья, и этот звук казался теперь не праздником, а похоронной песней по тому миру, в котором она могла бы остаться. Ее ноги были ватными, а в душе пусто, как на выжженном поле, на котором догорали обломки ее прежней жизни. Ни ярости, ни страха, лишь тяжелая, свинцовая усталость. Решение, принятое у креста, выжгло все остальные эмоции, и теперь единственное, чего она хотела, это добраться до кровати и провалиться в небытие. Но у крыльца ее встретили призраки, они хаотично метались, их полупрозрачные формы вздымались и рвались вперед, руки хватали пустоту, беззвучные крики искажали знакомые лица. Ее сознание, измотанное до предела, отказывалось воспринимать их как нечто большее, чем порождение усталости и вины. «Отстаньте», — прошептала она, проводя ладонью по лицу, и прошла через них, как сквозь стужный туман. В комнате пахло пылью и тишиной, густой, звенящей, обещающей скорейшее забвение. Она потянулась к кувшину с водой, и тут из глубины комнаты, где тени были гуще всего, прозвучал голос. — Ты заставила меня непозволительно долго ждать, — незнакомый мужской тон, налитый стальными, угрожающими нотками, заставил Энид мигом встрепенуться. В кровь ударил адреналин, а сердце начало выстукивать дробь тревоги, когти с тихим щелчком выдвинулись, впиваясь в ладони. — Проходи, садись. — Что тебе здесь надо? — каждая клеточка ее тела была натянута до предела. Энид медленно, аккуратными шагами, приближалась к темной фигуре, не спуская с нее взгляда. — Исполнить волю, — взревел незнакомец, поворачиваясь к ней лицом. Его черты дрогнули в уродливой пародии на улыбку, когда в глазах Энид застыло леденящее душу узнавание. Воздух рвануло звуком рвущейся кожи и влажного щелканья ломающихся суставов, встающих на новые места. Тень перед ней выросла, возвышаясь над ее головой, контуры искривились, вытягиваясь в горбатый, мускулистый силуэт, а рык, прежде сдавленный, превратился в оглушительный рев, от которого задрожали стекла в окне. — Ты отравляешь эту деревню и ее жителей, — прогремел не знакомый ей худощавый Тайлер, а чудовище, чья пасть оскалилась чередой смертоносных клыков. — Вы вторглись сюда, считая себя хозяевами. И вы наивно полагали, что этот поступок останется безнаказанным. В жесте, полном смертоносной небрежности, он смахнул со стола тлеющую палочку зловония. Едкий, сладковатый дымок, невыносимый для обоняния ликана, в одно мгновение окутал Энид, заставив комнату перед глазами пошатнуться и исказив звуки вокруг, которые теперь доносились словно сквозь вату. Девушке едва хватило доли секунды, чтобы ее отравленные рефлексы сработали, и она инстинктивно отпрыгнула от горбатой, уродливо-мускулистой фигуры хайда, которая рванула вперед. Ее спина с глухим ударом врезалась в деревянное изголовье кровати. Комната, казавшаяся после заключения в темнице огромным залом, внезапно стала тесной клеткой. Воздух вокруг нее свистел, рассекаемый костлявой лапой, которая, достигнув цели, впилась в ее ногу силой капкана. Пальцы, цепляясь за шершавое одеяло, нащупали холод металла, исходивший от рукояти ножа, но прежде чем клинок вышел из-под складок, Тайлер, с рычащим смешком, рванул ее на себя и с размаху швырнул в стену. Удар вышиб из легких весь воздух, в глазах поплыли темные пятна, и нож с оглушительным лязгом отскочил в угол. Огромная тень тут же нависла над ней, перекрывая скудный свет, кривые, похожие на обломки черного камня ногти, занесенные для решающего удара, готовились разорвать ее в клочья. Сил на бой не хватало, разум Энид был покрыт ядовитым туманом, тело отказывалось слушаться, но инстинкт, выжженный годами тренировок, заставил ее сгруппироваться и перекатиться. Когти хайда вонзились в половицы туда, где секунду назад была ее голова. Одним отчаянным и пьяным прыжком она вскочила на ноги. Мир плыл и раскачивался, глаза непривычно слезились от едкого дурмана, ноги были ватными и подкашивались, в висках стучало, усиливая тошноту. Все ее попытки просчитать траекторию ударов разбивались о наркотический туман в голове. Она не могла думать, только реагировать с опаздывающей на полсекунды яростью раненого зверя, а нож лежал непозволительно далеко. Тем временем Тайлер, извергая хриплые ругательства, прижимал ее все ближе к стене, его замахи были беспорядочны, но оттого не менее смертоносны. Спиной Энид нащупала шершавую деревянную ручку двери. Уворачиваясь, медленно, непозволительно медленно, от очередного удара, она пригнулась и, сделав отчаянный выпад, полоснула выпущенным когтями по мускулистой ноге чудовища, вызывая яростный и звериный рев. В следующее мгновение девушка уже была на улице, где холодный ночной воздух, словно водопад ледяной воды, на секунду пробил наркотическую пелену, ненадолго прояснив мысли, что и стало ее роковой ошибкой. Взбешенный монстр, настигнув ее одним прыжком, вонзил когти в спину, пронзая тело острой и обжигающей болью, которая, пересилив действие дурмана, сдавила горло немым спазмом. Ее голова закружилась, но ноги, движимые лишь инстинктами, продолжали пятиться дальше. Теплая кровь заструилась по спине, леденя кожу встречному ветру, ее взгляд, лихорадочный и затуманенный, метался по пустынной улице, пока не зацепился за призраков, все это время бестолково метавшихся у крыльца. Но теперь она смогла с должным вниманием расшифровать их знаки, все это время они указывали в одну точку, где у поленницы дров у стены соседнего дома торчал тяжелый, массивный колун . Тайлер, не обращая внимания на призрачные тени, с ревом крушил скамью у забора, его уверенность подпитывалась знанием, что вся деревня пьяна и глуха, а его жертва отравлена и медлительна. Энид, стиснув зубы, рванулась вперед, воздух свистел в ушах, смешиваясь с ее собственным прерывистым, хриплым дыханием, а на шее застыло горячее, звериное дыхание Тайлера, который с тяжелым, яростным топотом пустился в погоню. Ее пальцы обхватили шершавую, липкую от смолы рукоять, вес колуна был непривычным и успокаивающим, это была не точность ножа, а грубая, неоспоримая сила. С разворота, вложив в удар всю ярость и страх, она рванула тяжелое лезвие навстречу преследователю. Удар получился не чистый, это было не изящное фехтование, изученное в отрядах Короны, а удар лесоруба или отчаявшегося зверя. С глухим звуком, лезвие впилось в мускулистое плечо хайда, раздавливая ткани, с хрустом ломая что-то внутри. Монстр взревел, отшатнувшись в сторону, на лице, искаженном гримасой, мелькнуло удивление, он не ожидал, что отравленная, мелкая жертва будет способна на отчаянный контрудар. Но импульс бросил Энид вперед, она, потеряв равновесие, рухнула на одно колено, выпустив колун из ослабевших пальцев. Острая боль в спине заныла с новой силой, мир снова поплыл перед глазами. Она была безоружна, измождена, а Тайлер, истекая черной кровью из раны на плече, уже поднимался, его глаза горели обещанием медленной, мучительной смерти. Он сделал шаг, затем другой, тень вновь накрыла тьмой ее лицо. И вдруг хайд замер, дернувшись в неестественном, судорожном движении, из горла вырвался хриплый, свистящий звук. Его когтистые пальцы впились в собственную плоть, будто пытаясь разорвать невидимую удавку, глаза, полные ненависти, расширились от внезапного, животного ужаса. Тайлер начал медленно задыхаться, его могучая грудь судорожно вздымалась, но воздух не попадал в легкие. Из темноты вышла Уэнсдей. Ее фигура, залитая лунным светом, казалась ледяным изваянием, темные косы не шелохнулись, а лицо было абсолютно бесстрастным. Немигающий темный взгляд был направлен на скрутившуюся от ужаса горбатую фигуру хайда, а руки, от которых исходило привычное фиолетовое свечение, были сжаты в кулаки. — Кажется, ты забыл, на чьей земле устраиваешь свои дикарские разборки, — ее голос прозвучал тихо, впиваясь в ночную тишину, как стальной шип. — Моя терпимость к твоему фанатизму не безгранична. Тайлер, давясь и хрипя, пытался сделать шаг к ней, но его ноги подкосились. Абсолютная власть, исходившая от Уэнсдей, пригвоздила его к месту не меньше, чем невидимые тиски, сжимавшие его горло. Она медленно перестроила руны, очерченные силой мысли, и пространство вокруг них исказилось и сжалось, выдавливая остатки воздуха из груди хайда и вынуждая его в агонии упасть. Энид, все еще сидя на земле, с ужасом наблюдала за происходящим. Боль, страх, яд, расползающийся в ее крови, смешались в один клубок, но сознание на одну йоту прояснилось, пронзенное адреналином и видом абсолютной власти ведьмы перед ней. Она стала свидетельницей не защиты, а сцены того, как один хищник отстаивает свою добычу у другого. — Ты думал, что все вокруг поблагодарят тебя за убийство? — Уэнсдей наклонила голову, изучая Тайлера, который уже судорожно вздрагивал, его сознание угасало от нехватки кислорода. — Твоя ненависть слепа. Ты готов принести в жертву единственный ключ к свержению установившегося порядка, ради своей сиюминутной мести. Хайд растянулся на земле, с облегчением втягивая воздух. Уэнсдей, наконец, перевела взгляд на Энид, и в ее взгляде не было ни жалости, ни гнева, а что-то более темное, не поддающееся расшифровке. — Теперь ты понимаешь, что здесь нет нейтральной территории. Только я и те, кто под моей защитой или на моем пути, — ее тихий голос отрезвляющим холодом впивался в туманное сознание Энид. — Завтра нас ждет долгий день, я буду ждать тебя на рассвете. Темная мантия взметнулась, и она направилась обратно к дому, не оглядываясь ни на задыхающегося Тайлера, ни на Энид, оставшуюся сидеть на промерзшей земле, с разбитым телом и душой, в которой больше не осталось ни одной цельной опоры.

***

Зайдя домой, Уэнсдей сбросила плащ, и тень от него взметнулась по стене, словно живая. С коротким, почти неслышным вздохом она опустилась за стол, погружаясь в хаос свитков и чертежей, ее взгляд скользил по записям и меткам, сделанным за месяцы ее уединения. Кисть руки, отделенная от туловища и предоставленная самой себе, деловито пододвинула хозяйке чашку дымящегося травяного чая, после чего уплелась обратно в угол, поближе к камину. Уэнсдей критически не успевала завершить подготовку к отходу из поселения, чтобы продолжить свое путешествие. К деревне она прибилась пару зим назад, когда местные только начинали ее обустройство и были разрознены. Поломанные судьбой, эти люди с их простыми суевериями, примитивными орудиями труда, с дикими манерами и готовностью к борьбе стали ее щитом, а их земля стала редким и бесценным источником знаний, укрытием от всевидящего ока Королевства Невермор. Но теперь и эта лазейка закрывалась, Корона, как болезнь, находила путь в самые потаенные уголки, и оставаться здесь, на открытой местности, отмеченной теперь багровым, жирным крестом на кровавой карте Королевства, значило подписать смертный приговор и себе, и тем, кто ее приютил. Хаос был не всесильным, хорошо слаженный и подготовленный отряд арканических колдунов в легкую мог растоптать все планы на будущее. Время, которое она выиграла, истекало, словно песок струился сквозь пальцы, и с каждой крупицей, падающей вниз, ее планы становились все более призрачными. Она повернулась к развалившейся в кресле вампирше, в позе которой читалась готовность, что всегда появлялась, когда Уэнсдей была на пороге нового рискованного приключения. — Йоко, думаю, ты засиделась, — ее голос как всегда был лишен эмоционального окраса. — У тебя на одежде оседает деревенская пыль. Пора уже вспомнить, как пахнет настоящий паркет и светские сплетни. — Уэнс, твое гостеприимство не знает границ, — ухмыльнулась она, но в глазах мелькнуло понимание. Они обе знали, что просьба являлась частью задуманного плана. — Признавайся, ты просто устала от моих остроумных комментариев? — Ты знаешь, что деревня была бы невыносимо скучной без тебя, — ведьма выхватила бокал из цепких пальцев вампирши и сделала небольшой глоток. — Но твои остроумные комментарии нужны в другом месте. Энид намекала, что истоки ее «проблем» начинаются в Академии… — Я даже не буду уточнять, как тебе удалось разговорить нашего волчонка, — тихо фыркнула Йоко, с еще большим интересом прислушиваясь к словам Уэнсдей. — …Они годами копались в ее голове, пытаясь починить то, что считали сломанным. Такие шрамы не возникают просто так, — не обращая внимания на комментарии непутевой вампирши, продолжила ведьма. — Значит, мои криминальные таланты, наконец, тебе пригодились, — притворно вздохнула Йоко, но в ее глазах вспыхнул азартный огонь. — Значит, отправляюсь под прикрытием возвращения блудной дочери в семью. Мать, наверное, расплачется от умиления. — Или от ужаса, — коротко кивнула Уэнсдей, пожимая плечами. — Ладно, буду рыскать по пыльным архивам и подслушивать занудные речи ученых мужей, — утробным голосом произнесла вампирша, мысленно рассуждая о том, что прошлое всегда норовит догнать. — На что именно обращать внимание? Не думаю, что у них выделена специальная секция в библиотеке, где большими буквами будет выведено, что Корона калечит своих же солдат. — Все, что связано с экспериментами над ликанами, — голос Уэнсдей стал тише и жестче. — Особенно с теми, кого списали как «брак». Ищи любые упоминания о нестабильности и восприятии, да и все остальное, что покажется тебе странным. — Два месяца, — отчеканила вампирша, подходя к столу и одним большим глотком допивая вино. — Ровно. Иначе моя примерная семья начнет подозревать, что я снова связалась с дурной компанией. И, — она многозначительно посмотрела на Уэнсдей. — Если от тебя не будет весточки, то я мигом вернусь, и устрою на твоем болоте такой скандал, что все местные призраки разбегутся, — в ее словах не было угрозы, лишь краткое напоминание, обещание, что она не даст Уэнсдей пропасть или зайти слишком далеко в ее холодном любопытстве. Уэнсдей молча кивнула. Этого было достаточно. Собрав свой скромный дорожный мешок, Йоко накинула плащ. На пороге она обернулась, ее силуэт почти слился с темнотой снаружи дома. — Уэнсдей? — ее голос снова приобрел привычную легкость. — Не дай нашему бедному волчонку сломаться окончательно. — Я не собираюсь ее ломать, — ответила Уэнсдей, отмахиваясь от слов вампирши. — Я собираюсь ее понять. — Вот это и пугает больше всего, — с легкой, почти нежной улыбкой бросила Йоко и растворилась в уходящей ночи, спеша поскорее двинуться в путь до появления первых рассветных лучей солнца. Уэнсдей еще мгновение смотрела на пустой дверной проем, а затем ее взгляд упал на временное жилище Энид. План был запущен, теперь все зависело от того, смогут ли они все: ведьма, аристократка и солдат — выдержать его тяжесть. Она начала методично собирать собственные вещи: свитки, свернутые в тугие трубки, травы, упакованные в вощеную ткань, немногочисленные инструменты — все, что может пригодится в дальнейшем путешествии. Уэнсдей не просто складывала имущество, а готовила свой арсенал к испытаниям, которые даже не бралась просчитать до конца. В ее движениях не было спешки, лишь глухая, знающая решимость тех, кто привык уходить с рассветом, не оглядываясь на пристанище, ставшее опасным. С первым появлением солнечных лучей, пробивающихся сквозь толстые стекла окна, она вышла на улицу, с наслаждением вдыхая морозную свежесть утра. Из дома напротив, сонно потирая глаза, вывалилась Энид, на ее лице остались красные следы от подушки. Коротким, почти незаметным движением головы ведьма указала направление их сегодняшнего пути. Дорога предстояла неблизкая. Они неспешным шагом вошли в утренний лес, и с первых же шагов Энид почувствовала разницу. Воздух здесь был гуще, пах не просто сыростью, а мхом, корнями и чем-то древним, почти металлическим. Птицы щебетали, но замолкали, едва Уэнсдей проходила мимо, и снова возобновляли песню, когда та удалялась. Казалось, сам лес затаил дыхание в ее присутствии. Энид мысленно составляла отчет, как учили в отрядах: «Местность лесистая, видимость ограничена. Цель движется уверенно, без колебаний. Мои действия…». Но на этом мысль оборвалась, не было никакого отчета и цели, была лишь она и глухая, бездонная тишина, что исходила от ведьмы, окутывая их обеих обманчивым спокойствием. Планировать побег и собирать информацию, больше не было нужды, а маску стойкого солдата Короны носить больше не хотелось. От бессилия она с размаху пнула камень, и тот, отскочив, угодил в ствол кривой сосны. Удовлетворение от точности удара было коротким и по-детски глупым. — Ты очень громко думаешь, — голос Уэнсдей прозвучал с привычной усмешкой, но на этот раз в нем не было обвинения, лишь констатация факта. — Мне интересно куда мы идем, — протянула Энид, насупившись. — И я надеялась перекусить по пути. — В ближайшее время с едой будет туго, выходы за пределы деревни станут редкими, — устало произнесла ведьма, в очередной раз рассуждая о времени, неумолимо убегающим от них. — Ускорься, мы скоро уже придем. Но «скоро» в понимании Уэнсдей растянулось еще на долгих два часа, солнце к тому времени окончательно поднялось и начало прогревать ранних путников. Свернув с тропинки, следующую добрую половину пути они пробивались сквозь спутанные заросли, буквально прокладывая себе дорогу вперед. Чем дальше они углублялись в чащу, тем тише становилось вокруг, пока их собственные шаги не начали отдаваться в звенящей тишине громче выстрелов. Ворон, словно стервятник, кружил над их головами, внимательно следя за продвижением с высоты. Энид готова была поспорить с Горном на десять ведер чищенного картофеля, что птица была как-то связана с ее спутницей. Впереди показался просвет. Деревья, словно немые стражники, разомкнули свои ряды, открывая поляну, в центре которой среди почерневших от времени и непогоды резных деревянных идолов стоял огромный, поросший мхом валун. Его поверхность была испещрена рунами, вросшими в камень, словно шрамы на теле самого мира. В ушах Энид раздался тихий звон, а раны на спине болезненно заныли, будто взывая к чему-то древнему. Место было пропитано магией до самого основания. Завороженная блондинка подошла к валуну и медленно, почти против воли протянула руку, касаясь ладонью шершавого и холодного камня. Уэнсдей, не мешая, стояла в двух шагах позади, ее внимательный и тяжелый взгляд был прикован к девушке. — Это место силы ликанов. Ты что-нибудь «слышишь»? — тихий голос ведьмы вывел Энид из оцепенения, блондинка отрицательно покачала головой. — Хорошо. Мое присутствие подавляет фоновый резонанс. Я дам тебе его услышать, но это будет небезопасно. Энид посмотрела с недоверием, наблюдая, как ведьма достала из складок плаща небольшой кристалл, переливающийся лазурным цветом в лучах солнца. Ей на мгновение показалось, что воздух вокруг вздрогнул, расплескиваясь волнами по округе. — Я не могу перестать быть тем, кто я есть. Но я могу перенаправить поглощение на артефакт. Правда он не выдержит долго. Времени у нас немного. Не дожидаясь согласия, Уэнсдей сосредоточилась на кристалле, перегоняя магическую энергию во внутрь него, руны на ее руках, привычно отливающие фиолетовым свечением, стали тускнеть. Энид, завороженно наблюдавшая за происходящим, ощутила, как знакомый давящий гнет начал спадать, а на его место пришел незнакомый, громкий рев, который физическим ударом встряхнул каждую клеточку тела, взывая к чему-то дикому и забытому. Это был голос крови, инстинкта и ярости ее предков. Не привычный хаотичный визг Шепота, а мощный очищающий ураган силы, рвущийся из самой глубины ее существа. В это же мгновение сердцевина кристалла, окрасившись в угольно-черный, начала мерцать, словно треснувшее стекло, готовое вот-вот разлететься на тысячу осколков. Не выдержав обрушившийся волны, Энид осела, вцепившись пальцами в холодную траву. Земля под ней гудела, а в висках стучала древняя песня племени, перед ее глазами поплыли картины прошлого, словно собственные воспоминания, выжженные на подкорке. — Здесь был пожар, — ее голос стал хриплым и чужим. — Не от молнии, а рукотворный. Они гнали целое племя… стариков… детей, — она начала мотать головой в разные стороны, словно пыталась зацепиться взглядом за что-то конкретное. — Я слышу плачь ребенка… Упаси, Корона, его придавило упавшим деревом. — Достаточно, — прогремела Уэнсдей, наблюдая, как тело Энид затрясло мелко дрожью. Она разжала пальцы, и кристалл, исчерпавший свою силу, рассыпался черным пеплом, уносимым по ветру. Долгожданная тишина вновь обрушилась на Энид, медленно расползаясь внутри сознания и вытесняя собой рев предков. Она облокотилась спиной о холодный камень, в ушах, словно назойливый комар, все еще звенел плач ребенка, брошенного в кромешному аду, ноздри цеплялись за память, все еще чувствуя едкий запах дыма и липкий, животный ужас, что сочился с земли, по которой в панике бежало целое племя. Ведьма непроницаемо наблюдала, как блондинка медленно возвращалась в настоящее, жмурилась от ослепительного солнечного света. Энид не анализировала увиденное сквозь призму устава или тактической выгоды, лишь сострадала боли племени, жившему несколько десятков веков назад. Ее дар был не проклятием, как предполагала Уэнсдей, а являл нечто более глубокое, смешанное с собственным, врожденным милосердием ко всему живому. Изумительно и одновременно одиноко. — Уэнсдей, — голос Энид прозвучал непривычно тихо, она поежилась будто от озноба. — Мне рассказывали, что раньше, в древности, среди ликан рождались ясновидцы. Не шаманы, призывающие духов и хранящие энергию аркан, а те, кто слышал саму душу мира, — она подняла на ведьму взгляд, затуманенный грустью и болью. — Что если я могу быть одной из них? Не дефектной, не оружием, а хранителем чужих воспоминаний? Уэнсдей, подавив тихий вздох, села рядом с блондинкой, прохлада камня тут же просочилась сквозь ткань ее плаща. Энид была исключительным экземпляром, природу которого она тщетно пыталась понять уже несколько недель. Блондинка не чувствовала энергию Хаоса, исходившую от места силы, но была способна расшифровать арканическую энергию, не зная ее алфавита. Солдат вступила в открытый диалог с памятью места, слыша в потоке не просто шум, а четкие и болезненные отголоски давно отзвучавших событий. Ее сознание, не обученное читать застывшие в камне формулы, с поразительной, почти пугающей точностью превращало их в мучительные образы. Энид была живым проводником, к которому даже собственная, отточенная и дисциплинированная энергия ведьмы желала пойти на контакт. — Ясновидящие смотрят сквозь время, — ее голос прозвучал без колебаний, словно она читала лекцию. — Ты же чувствуешь то, что время оставило после себя. Сильные магические импульсы, выпущенные острой болью народа, были впечатаны в ткань мира так же, как вода оставляет мокрые следы на камнях. Боль, ужас и ярость стали частью этого места, а твой дар позволил тебе не просто увидеть этот шрам, а ощутить его изнутри. Провести энергию через себя, как проводник. Ведьма повернула голову, ее темный взгляд блестел от чистого аналитического любопытства. — Если ты не возражаешь, я бы хотела провести еще один эксперимент, но для этого мне важно знать, что у тебя еще остались силы. Энид тут же вскочила на ноги, осознавая, что это мог быть ее последний шанс разобраться в собственной природе и найти ключ к гармонии с Шепотом, разъедающим ее изнутри все сильнее с каждым днем. Она все еще помнила славные деньки, когда ее разум принадлежал только ей, когда тишина была просто тишиной, а не хрупким перемирием. Внутри все замерло от предвкушения, этот опыт был подобен приближению к краю пропасти, опасный, но сулящий ответы, которые невозможно было добыть иным путем. Уэнсдей кивнула, и в этом скупом жесте читалось нечто большее, чем принятие положительного ответа от блондинки, это была тень уважения к отчаянной решимости девушки напротив. — Не сопротивляйся, — предупредила ведьма, доверительно заглядывая в глаза. — Просто наблюдай. Уэнсдей подняла руку, кожа, испещренная рунами тут же окрасилась фиолетовым отливом. На ее ладони вспыхнул сгусток Хаоса, сферический шар, ядро которого было наполнено цветом тьмы, а по краям расползался ядовитый багрянец, искажая воздух вокруг себя. Энид почувствовала, как холодный пот в одно мгновение проступил на коже, казалось, что отступать было уже поздно, темный взгляд ведьмы был прикован к ней, помеченной цели поражения. — Уэнсдей, ты вообще уверена? — выдохнула Энид, и ее голос сорвался на полуслове. Ноги сами собой согнулись в коленях, а корпус поддался вперед в низкой оборонительной стойке, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Доверие к брюнетке и отчаяние боролись в ней с животным страхом. Ощущалось, что шар, застывший в руке ведьмы, был готов не просто прожечь, а стереть с лица земли все, до чего мог дотронуться. — Твоя природа должна сделать все сама, — прозвучал голос Уэнсдей, разрывая оглушительную тишину. Каждое слово было натянуто до предела и, пробиваясь сквозь грохот собственного сердца в ушах Энид, выдавало нечеловеческое напряжение. — А если нет? — уже по-настоящему, почти до хрипоты, закричала Энид, отчаянно ища в глазах брюнетки хоть призрачный намек на сомнение. Но было уже поздно. Уэнсдей направила сгусток энергии. Он рванулся вперед, не давая и доли секунды на раздумье. По другую сторону сработало нечто глубинное, выдрессированное годами тело Энид, опережая сознание, откликнулось на незримый приказ «не уворачиваться». Мышцы застыли, онемевшие от послушания, вкопанные в землю стальной волей. Ликан была застигнута врасплох не атакой, а собственной, вывернутой против нее самой, сущностью. Шар, так и не встретив сопротивления, пролетел половину расстояния, и, не достигнув цели, рассыпался на сотни мелких искр, которые тут же угасали в воздухе с коротким шипением. Вместо ожидаемой боли или всплеска Шепота в голове, Энид почувствовала лишь легкий ветерок, прошедшийся по шее, встрепенувший локоны. Это казалось настолько ничтожным и обескураживающим после ожидания неминуемого удара, что у нее перехватило дыхание. Уэнсдей медленно опустила руку, ее глаза сузились, но в них не было гнева или разочарования, лишь холодная, кристальная ясность. — Ты — условие уравнения, фундаментальное и бесконтрольное, — уголки губ Уэнсдей дрогнули в легком подобии улыбки, а взгляд помутнел от потока новых вопросов, которые только что родились на свет в ее разуме. — Пока что. Слова повисли в воздухе между ними. «Пока что». Они звучали не как обещание, а как отсрочка казни, как холодная констатация ее положения вечно быть объектом наблюдения, проблемой, загадкой, и никогда не простым обычным человеком. «Пока что» раскалили душу оборотня докрасна. — Поздравляю, ты только что придала моему пленению научное обоснование, — Энид громко фыркнула, в ее глазах, еще секунду назад полных отчаянной надежды, плясали ярость и горькое разочарование. — Раньше я была «браком» для Короны, теперь я стала «фундаментальным условием» для тебя. Спасибо, Уэнсдей, это звучит как прогресс, — она развела руки в стороны в театральном почти истеричном жесте. — Вот только что мне с этим знанием делать? Бесконтрольно страдать, но уже с правильной терминологией? — Энид, сегодня на закате я ухожу из деревни, — холодно оборвала Уэнсдей, раздраженная наглой ухмылкой Энид, граничившей с глупостью. — Только знай, что твоя дражайшая Корона уже списала тебя в утиль, а твой отряд мертв. Семья, если ценит свое положение, отречется. Ты можешь остаться в деревне, но обречешь местных на верную смерть. Ты можешь пойти своей дорогой и попробовать выжить в одиночку с «этим», — Уэнсдей не стала повторять за блондинкой ее истеричные жесты, она лишь медленно перевела взгляд с Энид на лесную чащу, а затем вернула обратно. Ее глаза, лишенные яркого эмоционального окраса, смотрели с тихим, бездонным презрением. — Или можешь уйти вместе со мной. Пока что я не знаю, как тебе помочь, но я единственная, кто хотя бы пытается в этом разобраться, — она развернулась, готовая уже уйти прочь. — Я предлагаю тебе не спасение. Оно для слабаков. Я предлагаю тебе единственную возможность найти ответы. Энид застыла в оглушительной тишине, впиваясь взглядом в удаляющуюся спину Уэнсдей. Каждый шаг ведьмы отдавался глухим стуком, отсчитывающим последние секунды ее старой жизни. Перед ее внутренним взором пронеслись образы: суровые, высеченные из гранита лица матери и отца, где гордость давно сменилась разочарованием; казарменный двор на рассвете, где она, «брак», неспособный к трансформации, стояла в стороне, пока ее сородичи тренировались в своих истинных обличьях; всесокрушающая волна Шепота, в которой тонули ее мысли и воля. Это был не выбор между добром и злом. Добро и зло были привилегией тех, у кого есть почва под ногами. Это был выбор между смертью душ, в тщетных попытках вернуть то, что навсегда утрачено, и смертью прошлого, смертью солдата, дочери, самой Энид, какой ее знал мир. Ее сердце рвалось вперед, к ведьме, в неизвестность, но разум отчаянно цеплялся за призраки рухнувших опор. Она повернулась. Почва под ногами показалось зыбкой, будто девушка ступала не по земле, а по пеплу собственной биографии. И сделала первый шаг. Шаг в бездну, где нет устава, но, возможно, есть она сама.

***

Они вернулись в деревню, когда солнце было уже в зените. Уэнсдей, утомленная затянувшимися сутками, направилась прямиком в дом, выдав Энид на прощание краткий список поручений. Блондинка, гонимая чувством звериного голода, решила начать свой обход с «Сердца деревни», где понемногу собирались местные, отоспавшиеся после отгремевшего празднества. Войдя в шумную столовую, ее взгляд сразу зацепился за макушку Аякса, привычно скрытую широким капюшоном. Вот только его компания повергла девушку в ужас: горгон, ссутулившись за столом, с предельной концентрацией смотрел на свою руку, сжатую в кулак, устроив импровизированный армрестлинг с пальцами другой отрубленной кистью руки, обезображенной кривыми, толстыми швами. Большие пальцы обоих были сцеплены в напряженной борьбе, пытаясь прижать палец противника к костяшкам. — Аякс, — голос Энид сорвался на высокие ноты. — Что это? От неожиданности Аякс дрогнул. В этот миг Рука ловко довела свой бросок до конца и победоносно пригвоздила его большой палец к кулаку. Затем она отскочила и деловито протянула Аяксу раскрытую ладонь, явно требуя свой выигрыш. — Ай… привет, Энид, — смущенно улыбнулся Аякс, потирая побежденный палец. Он достал из кармана медную монету и бросил ее на стол. — Знакомься, это Вещь. Он что-то вроде местного помощника, когда Уэнсдей занята своими делами. Вещь подобрал свой приз, и, подскочив к самому краю стола, радостно замахал Энид пальцами, будто старый приятель. — Он тебя с самого утра ищет, — пояснил Аякс, пока Вещь начинал живо изображать пантомиму: «ходил» пальцами по столу, «заглядывал» за миски и, «увидев» Энид, кратко поклонился. — Меня искала отрубленная рука, — Энид медленно опустилась на скамью, чувствуя, как реальность уплывает из-под ног. — Короной клянусь… Вещь, словно поймав ее на неуважении, сердито постучал костяшками по столу, привлекая внимание, а затем начал быстро жестикулировать. — Он говорит, — начал переводить горгон, с интересом следя за жестами. — Что хотел предложить тебе помощь в сборах. Утверждает, что является экспертом по компактной укладке. И… — Аякс слегка смутился. — Что у тебя очень симпатичный талисман, правда бесполезный. Он уже собрал один твой мешок. Мысль о том, что какая-то свободно разгуливающая по деревне и ожившая кисть Руки лазила по ее вещам, перебирала ее скудное имущество, вызвала в душе Энид волну слепой ярости. Это было последней каплей, грубейшим нарушением всех мыслимых границ. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в висках застучала кровь. Она грубо схватила парня за рукав рубашки, и потащила в сторону, подальше от Вещи. — Во имя Короны, Аякс, а что, если я не хочу, чтобы он мне помогал? — прошипела девушка, бросая из-за плеча ненавистный взгляд на Вещь, который в это время принялся играть с добытым в честной битве трофеем. — Энид, он полностью безобидный, — веселая улыбка застыла на губах парня, но суровый взгляд голубых глаз напротив, заставил его тут же потупиться. — Ну не приставит же он тебе нож к горлу. В крайнем случае, спрячет все носки или завяжет шнурки на всех твоих ботинках мертвым узлом. Она на минуту задумалась. Вещь и правда выглядел безобидно, наивно и глупо, будто ребенка заключили в странную форму и оставили жить своей жизнью. Выдохнув весь воздух, она разжала кулаки и, плюхнувшись за стол, пододвинула к себе миску с похлебкой, не сводя пристального взгляда с Вещи. А тот, казалось, был местной легендой и, вырвавшись из-под опеки Уэнсдей, принялся веселиться, вступив в новый бой с подсевшим к ним дварфом, но на этот раз в игре в нарды. Когда с обедом было покончено, Энид коротко попрощалась с Аяксом и направилась в сторону дома травницы, следующему пункту назначения в списке поручений. Но не пройдя и половины пути, она столкнулась с Селиной, старейшей жительницей поселения, которая часто любила вспоминать, как был заложен фундамент для первых домов в общине, напевать песни на древнем языке и вспоминать легенды народа сирен. Энид, обделенная лишь кратким курсом истории в лагерях для ликанов, любила засиживаться в «Сердце-деревни» допоздна, слушая поэтичные рассказы старухи. Одним таким вечером сирена рассказывала, что ее народ не просто подчиняет волю песней. «Наш дар не в грубой силе, дитя. Он в резонансе», — вспоминались Энид слова старухи. «Мы слышим музыку живого тела: стук сердца, ток крови, шепот нервов, и можем настроить и направить ее, заставить рану зажить или сердце замедлить бег. Говорят, когда-то мы «уговорили» первых ликанов служить Короне. Не силой, а найдя в их душах зерна страха и неуверенности, мы взрастили в них лояльность и послушание». Конечно, от этих слов Энид тогда отмахнулась, в лагерях им твердили иное: их предки добровольно заключили Сакральный Договор, признав мудрость Короны. Мысль о том, что свободолюбивая природа ликанов могла быть сломлена коварным замыслом, магическим влиянием, была глупостью, подрывающей саму основу ее мироустройства. Но где-то в глубине, там, где маска солдата уже была треснута, эта легенда отзывалась тревожным эхом. — Слышала, что ты уходишь с нашей чудачкой, — проскрипела Селина, без всяких предисловий тыча в Энид узелок из грубой ткани. — На, держи. Энид машинально приняла сверток, от которого пахло сушеными ягодами, медом и мятой, и глупо уставилась на старуху. — В дороге пригодится, — Селина прищурила свои выцветшие, но невероятно пронзительные глаза. — Только смотри, на пустой желудок не злись. У вас, ликан, это в крови. Вся порода такая. — Я не злюсь, — растерянно пробормотала Энид, застигнутая врасплох подарком и прямотой. — Еще как злишься, дитя, — фыркнула старуха, и ее лицо расползлось в ухмылке, обнажая беззубый рот. — Вся зажатая, как пружина. Глаза вечно бегают, плечи к ушам подняты, — она ткнула костлявым пальцем чуть ли не в грудь Энид. — Мир то не по твоему уставу живет. Надо учиться расслабляться. У нее не было желания спорить с пожилой женщиной, чей взгляд, казалось, видел насквозь не только ее, но и несколько предыдущих поколений. Поэтому, натянуто поблагодарив и почувствовав, как горит лицо, она направилась дальше. Воздух снаружи уже начинал стремительно остывать, солнце, пройдя пиковое состояние, неумолимо клонилось к закату, а значит, времени на отдых почти не оставалось. Быстро завершив свой обход, Энид, нагруженная новыми припасами, вернулась в дом и устало рухнула на кровать. Вещь, неотступной тенью следовавший за ней по пятам, взобрался на подушку, чувствуя себя полноправным хозяином наравне с блондинкой. Энид беззлобно улыбнулась своему новому «хвостику» и направила его продолжать упаковку припасов, пока она в очередной раз решила перепроверить свое немногочисленное, скудное имущество. Она сжала в кулаке талисман, единственную вещь, которая не была упакована. Завтра им предстояло ступить в неизвестность. И впервые за долгое время Энид почувствовала не страх, а дрожь предвкушения. Ее взгляд упал на потрепанный дневник, который торчал из-под груды одеял. «Что ж, — мысленно вздохнула она, протягивая руку к коричневой обложке. — А вот и отвлечение от тяжелых мыслей». Лист 22. «Приказ № 734: пленных не брать. Обоснование: «представители расы не поддаются эффективной интеграции ввиду врожденного упрямства». Кафл сегодня привел в казармы подростка-дварфа. Мальчишка не просил пощады, но он настойчиво требовал вернуть ему амулет с портретом матери, отобранный при пленении. Кафл рассмеялся ему в лицо. Вечером нашел тот амулет в мусоре. Почему я это записываю?» Громкий стук открывшейся двери, оповестил их о прибытии Уэнсдей, которая застыла на пороге, оторвав Энид от чтения. Ее цепкий взгляд внимательно осмотрел комнату, подсчитывая количество сумок и ненадолго задерживаясь на Вещи, который тут же застыл в почтительной стойке. Коротким, отточенным движением головы она указала следовать за собой, уводя их прямиком к конюшне. Снаружи неумолимо темнело, солнце почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в грязно-лиловые тона и отбрасывая на землю длинные, искаженные тени. Энид бегло осмотрела конюшню, кроме двух оседланных лошадей в стойлах никого не было, привычный острый силуэт вампирши не маячил в тени. Вопрос, готовый сорваться с его языка, застрял в горле невысказанным, Уэнсдей с ледяной, безраздельной сосредоточенностью проверяла подпруги, что любое слово показалось бы излишним. Девушка опасливо осмотрела жеребца, которого Уэнсдей, видимо, уже успела выбрать. Это была крупная гнедая лошадь с темной, почти черной гривой и таким же хвостом, в ее спокойных, умных глазах читалась холодная, почти человеческая рассудительность. Она стояла неподвижно, лишь изредка водя ухом в сторону бродивших по округе людей. Из глубоких теней, отбрасываемых стойлами, медленно проявился массивный силуэт Горна. Он остановился неподалеку, крепко скрестив руки на груди, а его тяжелый, неодобрительный взгляд провожал каждое их движение. — Горн, — Уэнсдей обратила внимание на подошедшего дварфа и протянула ему несколько побрякушек. — Накануне я зачаровала амулеты, они скроют вас с глаз Короны ровно на две недели. Затем вы снова станете открыты и уязвимы. Поговори со старейшинами, я бы рекомендовала вам собирать вещи и уходить прочь. — Исключено, — прогремел дварф, но в его интонации не было злости, лишь сталь человека, готового отстаивать свое право на существование. Его могучая фигура казалась высеченной из самой скалы, непоколебимой и вечной. — Это наш дом, и мы никогда не позволим незваным гостям вторгаться в него и наводить свои порядки. — Вы уже подготовили укрепления? — коротко кивнула Уэнсдей, принимая позицию местных жителей. Ее взгляд, устремленный на Горна, был лишен привычной отстраненности, в нем читалось понимание и даже легкая тень уважения. — Рвы углублены, камни для будущей стены уже заготовлены, — он кратко подмигнул Энид. — Велунд уже несколько суток закаляет металл в кузнице. Задумчиво кивнув и пожав руку дварфа, без лишних слов Уэнсдей развернулась к своей лошади. Она вставила ногу в стремя и одним плавным, отработанным движением поднялась в седло. Лошадь беспокойно переступила с ноги на ногу, горячие клубы пара вырывались из ее ноздрей в прохладный вечерний воздух. Брюнетка не стала оглядываться, лишь натянула поводья, направляя кобылу к тропе, что вела прочь из деревни, ее темный силуэт медленно растворялся в сгущающихся сумерках. Горн, в последнее мгновение вспомнив о причине своего появления, подошел к блондинке и молча, почти церемонно, протянул ей небольшой, но отлично сбалансированный топорик. Лезвие поблескивало в последних лучах заката, а рукоять, обтянутая темной кожей, идеально лежала в его ладони. — По уставу это мне не положено, — машинально ответила она, принимая оружие и со знанием дела проводя пальцем по закаленным узорам, обрамлявшим сталь. — Устав тебя не спасет. А вот он, — глаза дварфа блеснули в полумраке. — Он спасал меня уже не один раз. Когда идешь по краю, тяжесть в руке помогает не свалиться в пропасть. Взяв поводья второй лошади, он коротким движением подвел ее к девушке, и, крепко схватив ее под локоть, буквально вскинул в седло одним мощным движением, будто она не весила ничего. Прежде чем блондинка успела что-то сказать, он шлепнул лошадь по крупу , и та рванула вперед, поднимая за собой облако пыли. — Энид Синклер, возвращайся живой. Кто-то же должен мне ведро картошки, — всматриваясь вдаль прошептал дварф, но его слова так и повисли в холодном воздухе, не долетев до той, кому были предназначены. А впереди, пытаясь нагнать ведьму, блондинка растворялась в ночи, скрывающей застывшие слезы на ее глазах.

***

На минус пятом этаже, в сердце Академии Невермор, лаборатория кафедры Прикладной магической парадигматики гудела, как гигантский улей. Серебристые трубы, оплетающие стены, пульсировали ровным, монотонным светом, по бокам были расположены арканические стабилизаторы, издающие низкочастотный гул, от которого слегка вибрировали стеклянные колбы на столах. Дивина стояла перед центральным аппаратом, сложенным из полированного металла и разноцветных проводов, в сердцевине которого пульсировал кристалл, предназначенный для симуляции энергетических потоков Древа Силы. Ее безупречный халат был запачкан сажей и магическими реагентами, а под глазами залегли темные усталые тени. На столе рядом с ней в хаотичном образе были разбросаны чертежи, испещренные формулами и служащими результатом последних бессонный ночей, растянувшихся в недели, и титанических умственных усилий. Но прогресс, который она так жадно ждала, упорно не проявлялся: на мониторах, подключенных к аппарату, кривые энергетических потоков вели себя хаотично, то взлетая до критических отметок, то обрушиваясь в область отрицательных значений. Кристалл, расположенный в сердцевине машины, вместо того чтобы излучать ровный, стабильный свет, перегревался, время от времени издавая тревожное багровое свечение и тонкий, шипящий звук. Она взъерошила волосы и сжала веки в горьком разочаровании. Все было строго просчитано: каждая переменная была на своем месте, каждый расчет формулы был не один раз проверен, но глупое устройство не поддавалось манипуляциям. Дивина с фанатичной точностью следовала указаниям Барри Дорта, вкладывая в проект не только весь свой интеллект, но и все силы, а на выходе получала лишь неуправляемую, шипящую энергию. «Почему?» — с обидой прошептала ученая, но слова утонули в оглушающем гуле машины. Ей обещали прорыв, позволили заглянуть закулисы величайшего открытия, а теперь оставили сидеть здесь, в стерильной, гудящей клетке, наблюдать как амбиции и надежды превращаются в пар и треск перегорающих кристаллов. Успех был так близок, что его можно было почти пощупать, но он неумолимо ускользал, оставляя после себя лишь горький привкус тщетности. Закопавшись в наполненные расчетами бумаги, Дивина не заметила, как дверь в лабораторию бесшумно отворилась. Мужской голос, холодный и отточенный, как скальпель, заставил ее вздрогнуть и инстинктивно втянуть голову в плечи. — Мисс, Дивина, Вы отстаете от графика, — она подняла взгляд на стоящего на пороге Барри Дорта. Искусственный свет арканических ламп делал его прямую осанку зловещей, а взгляд из-под очков более тяжелым и оценивающим, полным нескрываемого высокомерия. — После инцидента в деревне, населенной оккультистами, Совет до сих пор пребывает в ярости и не может успокоиться. Один элитный отряд с небрежной легкостью был уничтожен какими-то дикарями с косами и вилами, — продолжил он, и на его лице на мгновение мелькнула гримаса чистого отвращения. — Если мы не продемонстрируем прорыв, то все ресурсы Королевства уйдут в Военный департамент на подавление мятежа. Мужчина неспешным жестом бросил на стол прямо перед ней свежий выпуск «Вестника Короны», на главной странице которого был размещен кричащий заголовок: «ВОЛНЕНИЯ НА СЕВЕРЕ. ВЛАСТИ ПРИЗЫВАЮТ К СПОКОЙСТВИЮ». Ниже была размещена фотография сурового лица главы Военного департамента, чья речь была перенесена в текст мелким шрифтом. Взгляд Дивины скользнул по колонкам и зацепился за короткую, но емкую строчку: «…после гибели королевских солдат в регионе Серых холмов…». В висках застучало, а навязчивые мысли, от которых она отмахивалась последние недели, вернулись. Среди того самого разгромленного отряда должна была быть молодая девушка-ликан, к которой Дивину когда-то, казалось, в другой жизни, приставили в должности куратора. Тогда она отчетливо запомнила тихий, но несгибаемый огонек в глазах блондинки, который не могли погасить даже стены Академии. — Я понимаю, профессор, — голос ученой прозвучал чуть хрипло, она заставила себя оторвать взгляд от газеты и встретиться с ледяным взором напротив. — Симуляция энергетических потоков оказалась сложнее, чем предполагалось. Кристаллы не выдерживают… — Кристаллы не выдерживают потому, что Вы ищете гармонию там, где царит хаос, — безжалостно перебил ее Барри. Девушка так сильно сцепила пальцы на крае стола, что они побелели на концах. — Ваша работа о нестабильности эльфийских артефактов была блестящей именно потому, что Вы не боялись смотреть в суть дисбаланса, а теперь Вы пытаетесь втиснуть живую, дикую энергию в лаконичные формы наших догм. Может быть, проблема не в формуле, мисс Дивина, а в самом подходе? С этими словами он развернулся в сторону выхода, но в последний момент передумал и обернулся с прощальной фразой, заставшей ученую еще в большей скованности. — Совет ждет результатов. Не разочаруйте нас и подумайте над тем, что истинная сила может рождаться не из порядка, а из контролируемого разрушения. Проводив взглядом бесшумно удаляющуюся фигуру, Дивина глубоко выдохнула. Грудь сковало напряжением, словно она все это время вовсе и не дышала. Она вновь уставилась на свои расчеты, но цифры и коэффициенты плыли перед глазами, отказываясь складываться в осмысленную картинку, лишь усиливая ощущение тупика. Гул стабилизаторов, обычно действовавший на нее умиротворяюще, теперь давил на виски, превращаясь в навязчивый, невыносимый шум, а стены, казавшиеся до этого теплыми и уютными, начали смыкаться вокруг. Резким, почти судорожным движением, Дивина сбросила с плеч белый халат и швырнула его на спинку стула. Она прошла мимо мерцающих мониторов, не задерживаясь взглядом на них. Ученая почти перешла на бег по длинному, пустынному коридору, ее каблуки суетливо и громко стучали по полированному полу. Лифт, казалось, двигался мучительно медленно, поднимая ее с подземелья на поверхность, а когда двери, наконец, разъехались, ее встретил резкий контраст. Вечерний, свежий воздух столицы встретил ее прохладой и влагой, он пропах дымом из тысячи труб и далеким запахом моря с залива. Перед ее взором открылись мигающие огни города, стройные, геометрические линии улиц, по которым сновали прохожие, а в небе парили арканические дирижабли. В столице царило контролируемое спокойствие, а где-то далеко на севере, в Серых холмах, порядок был сметен «дикарями с вилами». И среди этого хаоса, возможно, была та, чью натуру они когда-то тщетно пытались втиснуть рамки, а теперь ей самой вновь предлагали повторить попытку, но уже с самим фундаментом силы мироздания. Она прислонилась к холодной каменной стене Академии, зажмурилась и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь вытеснить из легких спертый воздух лаборатории, а из головы навязчивый гул провала. Решив немного пройтись, Дивина неосознанно свернула с оживленных проспектов в сеть более темных и отдаленных переулков, где величественные фасады сменялись обветшалыми стенами складов и подпольных клубов. Здесь, в этих каменных ущельях, город жил иной, тревожной жизнью: люди сбивались в тесные группки, из которых доносились обрывки фраз, произносимых в полголоса. Их фигуры сливались с наступающими сумерками, но было видно, как они крутили головой в разные стороны, словно боялись, что их могли подслушать. — …слышал, в Серых холмах целый отряд просто испарился, — кротко отозвался мужчина, задумчиво поглаживая бороду. Он стоял, прислонившись к закопченной стене, его глаза блестели в темноте странным, почти лихорадочным блеском. — Корона замалчивает, но я знаю человека, который видел… Дальше, ее взгляд зацепился за двух мужчин, стоящих у лотка с газетами. Торговец, озираясь пугливыми, быстрыми движениями, наклонился к клиенту так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его шепот, полный суеверного ужаса, резанул тишину, как клинок: — Говорят, они не люди вовсе, и даже не горгоны и не хайды. Те хоть состоят из плоти и крови, а эти… они, как тени, которые из тьмы режут. И заклинания у них неестественные, не такие, как у наших магов. Они управляют магией одной лишь волей, без жестов и без слов. И что только Корона собралась с этим делать? С призраками воевать? — Упаси нас Корона, лишь бы до столицы не добрались, — ответил клиент, бледный, как полотно, его пальцы с такой силой впились в сложенный выпуск «Вестника», что бумага смялась. Он судорожно перекрестился, но жест этот выглядел не оберегающим, а отчаянным, словно он отмахивался от уже подкравшейся к городу невидимой угрозы. Дивина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был уже не просто провал миссии, а настоящий страх, живой и заразительный, просачивающийся в самые сердца людей, разъедающий их веру в непоколебимость Короны. Ее мир, состоящий из математических формул, стерильных лабораторий и предсказуемых реакций, дал трещину, из которой на свет выползало нечто, против чего они все были бессильны. Проигранная битва на Серых холмах разрасталась в реальную угрозу, которая уже здесь, перед самым носом Короны, заставляла людей шарахаться от собственной тени. Словно призрак из иного, упорядоченного мира, к ней подплыл Оливер, один из младших лаборантов с ее кафедры. Его лицо было бледным, глаза блестели от нервного возбуждения, а губы были сложены в светскую, легкую улыбку. — Дивина, дорогая, и ты здесь! — воскликнул он, в его голосе звучала радость неприличная для витавшей атмосферы общего ужаса. — Неужели тоже пришла посмотреть на этот грандиозный театр? — он широким жестом обвел переулок с перешептывающимися кучками людей. — Просто вдумайся, весь город сходит с ума от каких-то сказок. Это же феноменально! Настоящая, живая паника, как в древних хрониках. — Это не театр, Оливер, — отсекла она. Взгляд девушки был строгим и осуждающим, она холодно осмотрела фигуру Оливера и продолжила. — Это наш народ. И он боится. Энтузиазм молодого человека на мгновение погас, словно его окатили холодной водой, он замялся, потер пальцами переносицу, ища новую точку опоры. — Да, конечно, это ужасные слухи. И людей жалко, что они так податливы волнениям, — забормотал он, уже без прежней уверенности. — Именно поэтому тебе просто необходимо отвлечься! — лицо лаборанта вновь оживилось, а на губах заиграла яркая улыбка. — Завтра наш декан проводит бал. Собирается весь факультет, будет музыка, танцы, приличное общество. Мы должны показать, что наша цивилизация не дрогнула! Тебе это обязательно пойдет на пользу, заодно связи наладишь, — потоком отчеканил Оливер, подмигивая в конце, словно пытаясь заговорить не только ее, но и свой собственный, внезапно проснувшийся дискомфорт. Взгляд Дивины тяжелел от каждого нового слова лаборанта, она холодно кивнула ему, в последний раз окинула взглядом мрачные стены переулка и, развернувшись, пошла прочь. Ее шаги по брусчатке отдавались четко и одиноко, заглушая сбивчивое бормотание Оливера позади. Она слышала про бал, но до сих пор была не уверена в его целесообразности. Единственное, чего ей по-настоящему хотелось, это поскорее покинуть темные улицы, пропитанные воздухом всеобщей паранойи, и, наконец, завершить проект, над которым она работала, чтобы осветить Королевство еще сильнее.

***

Но на следующий день начальство приняло решение за Дивину, милостиво отпустив персонал сразу после полудня, чтобы дать время на подготовку к вечеру. Ученая, выйдя наружу, щурила глаза от непривычно яркого света дня: обычно она приходила в лабораторию до рассвета, который с приходом холодов, начинался позже обычного, и возвращалась домой поздней ночью, когда улицы уже пустели. Стоя у расписных, высоких дверей перед залом, она нерешительно топталась с ноги на ногу. Серебристая ткань платья, переливающаяся при каждом движении, казалась ей чужой и неудобной, а волосы, собранные в слишком простую для этого вечера прическу, вызывали тихое недовольство. Когда двери распахнулись, ее взгляд прежде всего выхватил гигантские хрустальные люстры. Их холодный свет заливал все пространство и отражался в отполированном до зеркального блеска мраморном полу, создавая ослепительное сияние. Воздух был густ от запаха дорогих духов, воска и легкого озонового дыма от парящих в воздухе светящихся сфер. Звуки струнного оркестра создавали идеальный акустический фон, под который сливались десятки приглушенных голосов. Здесь, среди этого ослепительного великолепия, страх, охвативший Столицу, казался не более чем дурным сном. Дамы в шелках и бархате, кавалеры в мундирах и фраках улыбались с безупречной, отрепетированной легкостью, их движения были плавными, а разговоры наполнены небрежностью, полными намеков на последние столичные сплетни и тонких комплиментов. Это был тщательно выстроенный спектакль, призванный доказать, что никакие «тени» не смели коллебать устои их мира. Дивина, стоя у колонны с нетронутым бокалом в руке, наблюдала за разворачивающейся фальшью в окружающем ее великолепии, рядом с ней, замаскированные под светскую беседу, проносились обрывки диалогов. — …мой муж из Министерства уверяет, что вся эта история в Серых холмах была чудовищной ошибкой разведки, — с легким смешком говорила дама в ослепительных бриллиантах своей подруге, но ее пальцы судорожно теребили веер. — Никакой магии, представь. Обычные разбойники, просто их было много. — Конечно, дорогая! Куда каким-то пьяным мужикам с вилами, из Короной забытой деревни, мериться с силами нашего отряда, — подхватила ее собеседница, накручивая прядь на палец. В их голосах звучала почти истеричная легкость, они осознанно выбирали эту ложь, цепляясь за нее, как за спасательный круг. Признать, что у Короны появился новый магически равный противник, было куда страшнее, чем поверить в некомпетентность собственных генералов. Эта иллюзия была хрупкой, но она, как туман, медленно расползалась по всему залу, окутывая тела присутствующих легким забвением. Даже декан, торжественно поднявшись на невысокое возвышение с хрустальным бокалом в руке, старался сгладить все острые углы, дабы праздник не угас, превратившись во всеобщую истерию. — Дамы и господа! — его бархатный голос заставил зал замолкнуть. — Позвольте поднять этот бокал за наших доблестных солдат, которые не дрогнув, наводят порядок на самых дальних рубежах, защищая не только население Королевства, но и помогая жителям наших содружественных земель. Дивина лишь фыркнула от созерцания коллективного ритуала самоуспокоения, ей стало физически душно, и она поставила бокал на поднос проходящего мимо слуги. Ей не нужно было видеть формулы, чтобы понять, что система, частью которой она была, предпочитала не решать проблему, а отрицать ее существование, замещая страх яростью, а незнание слепой верой в собственную непогрешимость. Заметив, омрачившееся лицо ученой, к ней в вежливом поклоне подошел Барри Дорт. В его осанке читалась та же уверенность, что и у декана, но в глазах, скрытых за стеклами очков, горел холодный и расчетливый огонь. — Прекрасный вечер, не так ли? — он обводит взглядом толпу. — Они поверили, что у Короны все под контролем, наша же задача, Дивина, продолжать работу, чтобы Ваш генератор мог стать символом будущего прогресса. Ученая, взяв паузу, собиралась с мыслями, пытаясь подобрать уважительные слова. Ее пальцы невольно сжали складки платья. — Профессор, я… — ее голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Я просто надеюсь, что наши исследования действительно помогут установить прочный мир. Не иллюзию, а настоящую стабильность. В этот момент к ним, покачиваясь, подошел слегка подвыпивший Оливер, сияющий от общего веселья, от него пахло дорогим коньяком и наигранным оптимизмом. — О, профессор Дорт! Мисс Дивина! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Разве не чудесно? После всех этих мрачных слухов так приятно видеть, что все идет своим чередом. Наука, искусство и светская жизнь — вот что действительно важно! И никакие там фальшивые, деревенские суеверия не стоят нашего внимания. Девушка растянула на лице, привычную, вежливую улыбку, которую она привыкла выдавать, как по команде. Ей хотелось приобщиться к спокойной уверенности Барри, к его непоколебимой вере в их миссию, к знанию, что за стенами этой лжи, уже разрабатывается стратегия, которая приведет к решению возникших проблем и недопониманий. — Да, Оливер, — согласилась она, все еще судорожно сжимая ткань, но придавая голосу уверенность. — Вы абсолютно правы, некоторые вещи действительно должны оставаться неизменными, — она встретила взгляд Барри и чуть заметно кивнула, словно принося клятву. Маска была надета. Хоть сомнения остались, притаившись глубоко внутри, но теперь у них был свой уголок, где им оставалось ждать своего часа. А пока ей нужно было работать, ради этого «прогресса», в который она все еще отчаянно пыталась верить.