Громкая тишина

Солнце пробивалось сквозь облака, гонимых сильным ветром. Казалось, вся скудная природа равнины поклонялась своему главному повелителю: истончившиеся, хрупкие травинки беспрепятственно раскачивались от порывов, редкие и одинокие деревья приветственно махали голыми ветвями, а по земле, словно гонимые невидимым бичом, неслись перекати-поле, вечные странники этой скудной пустоши, даже птицы здесь не пели, а лишь молча неслись по ветру, подчиняясь его неумолимой воле. Два путника, с высоты казавшиеся одинокими черными точками на фоне простора природы, скакали на лошадях, прорезая ледяную бурю, бившую в кожу тысячами невидимых игл. Энид, раздобывшая в глубинах сумки тонкую ткань, плотно закутала нижнюю часть лица, скрывая от колючего холода нос и губы. Ее непривычно отросшие волосы теперь были заботливо заплетены Вещью в тонкие редкие косички и больше не развевались беспорядочным облаком по ветру, как это бывало раньше. Дни, проведенные в седле, вросли в мышцы тупой тяжестью, а кожа в самых уязвимых местах загрубела и горела от бесконечного трения, напоминая о себе при каждом движении. Силуэт ведьмы, скакавшей впереди, за последние несколько дней в пути после их отбытия из поселения совершенно не изменился и казался все таким же незыблемым и недоступным ледяным изваянием. Но в противовес их ярким столкновениям в деревне, Уэнсдей оказалась в пути молчаливой. Теперь они заводили краткую беседу лишь во время привалов в постоялых дворах, где путницы давали возможность отдохнуть телу и лошадям. Как было сообщено Энид прошлым вечером, они успешно преодолели четверть пути, но если до этого их дорога пробиралась сквозь равнины, то дальше должна будет смениться на предгорья, от чего общий темп передвижения может сильно упасть. Эта новость разочаровала блондинку: ей так до сих пор и не удалось выяснить, где располагалась их конечная точка и куда конкретно они так настойчиво пробирались. Все эти дни ее поддерживало только знание двух фактов: рядом с ведьмой Шепот отступал, сменяясь навязчивым, но более терпимым свистом в ушах от быстрой езды, а также в конце дня ее ждал массаж от Вещи, за услуги которого она тайком подкладывала ему монетку, краденную в трактирах во время остановок. Впереди на выжженном солнцем горизонте показались очертания домов. Деревня росла, словно скверный гриб на теле равнины: кривые, покосившиеся строения с провалившимися кое-где крышами. Энид легонько ударила шпорами по бокам своего жеребца и поравнялась с Уэнсдей, заглядывая в ее темные глаза с немой просьбой. Ведьма не удостоила ее взглядом, лишь кратко, почти раздраженно, выдохнула, ее пальцы натянули поводья, направляя усталую лошадь с безусловным послушанием в сторону пыльной развилки, что вела прямиком в сердце поселения. Перед глазами предстала еще большая разруха и бедность, чем та, которую видела солдат, будучи заключенной в обители ведьмы: редкий, тощий скот безучастно брел по улицам, обгладывая жухлую, выжженную траву у самых фундаментов; местные жители, облаченные в грязную, выцветшую до неопределенного серо-бежевого цвета ткань, замирали в своих занятиях и провожали путниц взглядами, в которых не было простого любопытства, лишь густая, выдержанная годами ненависть. Энид, медленно объезжая ухаб на дороге, с растущей тоской отметила жуткую, неестественную тишину, вокруг не было слышно ни криков, ни детского смеха, лишь завывание ветра в щелях покосившихся заборов. Остановившись у самого неприглядного строения на площади с вывеской «Трактир», что висела на одной петельке, Энид с облегчением спрыгнула с седла, вся ее спина заныла протестом, а мышцы бедер горели огнем. Она сладко, с хрустом потянулась, расправляя каждый сустав, и с завистью посмотрела на Уэнсдей. Та уже твердо стояла на земле, ее движения были отточены и безразличны, будто они не скакали несколько часов, а просто вышли прогуляться. «Ну, точно ведьма», — мрачно, но беззлобно мелькнуло в голове у Энид. Привязав лошадей к хлипкой, рассохшейся перегородке, она поспешила внутрь, спасаясь от давящих взглядов. В трактире было немногим лучше: воздух, густой и спертый, представлял собой коктейль из дешевого спирта, старого дерева и приторного запаха жареной дичи. В полумраке, пропахшем кислым пивом и тоской, Уэнсдей уже ждала ее, устроившись в самом темном углу, подальше от окон. — Ты попросила принести воду лошадям? — голос Энид прозвучал устало, но с отголоском привычной дисциплины. Она тяжело опустилась на скамью напротив Уэнсдей, смахнув с лица пыльную прядь волос, и бессознательно положила ладони на грубую столешницу. Кончики ее пальцев начали отстукивать нервный, заезженный мотив с Урожая Теней, ритм, ставший саундтреком ее новому, полному неопределенности существованию. — Конечно, — спокойно ответила Уэнсдей, сканируя помещение. Ее взгляд скользил по ветхим стенам, задерживался на каждом темном углу, фиксировал лица немногочисленных завсегдатаев, чувствуя на себе их тяжелое, враждебное внимание. После почти суток в пути оставаться на отдых здесь было опасно. — Так куда мы все-таки едем? — Энид наклонилась вперед, и в ее глазах, подернутых дорожной усталостью, вспыхнула та самая неугомонная искра любопытства, что грызла ее с самого начала этого безумного пути. Уэнсдей медленно перевела взгляд на нее, возвращаясь из глубины собственных чертогов. Ее внимание на мгновение смягчилось от осознания, что пока они кормили этого убогого трактирщика медяками, то покупали не еду, а краткую передышку и иллюзию безопасности. — Туда, — произнесла она, ее голос притих, становясь почти интимным, несмотря на окружающий их гул. — Где, согласно летописям, зародился Новый мир. — Какой-то очередной, но первозданный алтарь с энергией Хаоса? — Энид буквально подпрыгнула на скамье, ее глаза вспыхнули азартным огоньком. Казалось, сама мысль об этом заставляла ее кровь бежать быстрее. — Услышу ли я на этот раз павшие души Богов? Уэнсдей замерла, ее лицо обычно представляющее собой маску абсолютного спокойствия, исказила едва заметная гримаса в виде смеси леденящего изумления и глубочайшего отвращения. Перед ней с застывшей на губах глупой и мечтательной улыбкой сидела блондинка, продукт машины по производству очередного невежества. Все воспитание ликанов и их «славная» история предстала перед ней в одном наивном вопросе. — Как ты считаешь, почему Боги пали? — спросила брюнетка, прищурившись на солдата, потупившего взгляд от неожиданности вопроса. — Уэнс, каждый ребенок знает… — Прошу, не называй меня так, — с легкой, почти скучающей, небрежностью перебила ведьма. — … что адепты Хаоса сломили Богов, — Энид опустила руки под стол и сжала пальцы в кулак. — После этого арканическую магию поставили в рамки правил, а Хаос табуировали. — Допустим, — Уэнсдей сделала паузу, давая словам осесть. — Но какой смысл Хаосу убивать Божков? — Это сделал не Хаос, а его последователи, — фыркнула Энид, понимая, что брюнетка хочет ее подловить. — Получив мощный и бесконтрольный поток энергии, они все сравняли с землей. — Хорошо, — Уэнсдей не стала спорить дальше, а лишь подхватила мысль, чтобы тут же развернуть ее в новом, более остром направлении. — Тогда зачем после победы над Хаосом, было необходимо заковывать в правила оставшуюся магию? — ее бровь саркастично приподнялась. — Избавились от угрозы, и живите дальше. — Чтобы не повторить ту же ошибку! — вскрикнула Энид, нарушив мерный гул голосов. Осмотревшись по сторонам, она выдохнула и, понизив тон, продолжила. — Корона увидела, к чему ведет бесконтрольная сила, и создала защиту и порядок. — Или, — голос Уэнсдей стал шепотом, полным холодной убежденности. — Боги пали не от рук чужаков. Их запечатали свои же почитатели, которые позавидовали силе Хаоса и решили присвоить все источники энергии себе, — ее пальцы медленно провели по краю стакана. — А потом написали историю. Новую и удобную. — Занятная сказочка, — отмахнулась солдат. Она своими глазами видела облаченных в белый ученых мужей, гулкие залы библиотек, тяжелые, пахнущие древностью тома, что казались ей нерушимой крепостью истины. — Это основа, Энид, которую Корона тщательно скрывает, — выдохнула ведьма, и в ее голосе впервые прозвучала не просто убежденность, а личная, выстраданная ярость. — Ваше Королевство возомнило себя новым божеством. И оно падет, повторив ту же ошибку. — Да, и остановишь его именно ты, — губы блондинки искривились в язвительной, почти оскаленной улыбке. — А я буду твоим «ключом». Удобно. — Меня не интересуют политические игры, — не моргая, Уэнсдей посмотрела на девушку. Ее лицо оставалось невозмутимым, но в нем читалось полная, абсолютная неприязнь. Для ведьмы поиски знания и мелкая борьба за власть существовали в разных вселенных. — Но ты в них участвуешь, — не отступала Энид, чувствуя слабину в аргументах. — Не по своей воле, — отрезала Уэнсдей, в ее словах прозвучала окончательность, не оставляющая пространства для дальнейшего спора. Энид, откинулась на спинку лавки, ее пальцы вновь начали выстукивать нервную дробь по грубой древесине стола. Ирония судьбы была горькой: она, последние пару лет боровшаяся с Шепотом, теперь тосковала по его гулу, заглушавшему хаос собственных мыслей, без него ее разум оказался оголенным нервом, и каждое сомнение отзывалось пронзительной болью. Краем глаза она уловила движение: трактирщик, молчаливый и угрюмый, расставлял на столе дымящиеся миски. Его присутствие было таким же тяжелым и нежеланным, как и запах подгоревшего жира, исходивший из кухни. Едва он скрылся за прилавком, Энид снова наклонилась к Уэнсдей, ее голос стал тихим. — Не думаю, что оставаться здесь благоразумно, — прошептала она брюнетке, с опаской осматривающей их скудный обед. — Полностью с тобой согласна, — кивнула ведьма и попробовала на вкус кусочек пережаренного и жесткого мяса. Оно напоминало подошву, но могло быть и хуже. Без яда и на том спасибо. Расправившись с едой с солдатской эффективностью, Энид аккуратно сгребла хлебные крошки в ладонь и пересыпала их в маленький мешочек. Уэнсдей, наблюдая за этим, с трудом подавила порыв закатить глаза к потолку. Похоже, блондинку прорвало не только на чувство долга, но и на какую-то детскую, почти утомительную заботливость, распространившуюся теперь и на ее верного ворона, следовавшего за ними по пятам. Казалось, она была готова накормить всю неугодную Короне живность к северу от столицы. В это же время на входе в трактир, возле лошадей, нервно перебирающих копытами, сомкнулось полукольцо из кучки местных жителей. Сначала это был низкий, нестройный гул, словно рой разъяренных ос. Но едва путницы показались на пороге, то шум вокруг них взорвался. «Вон они!», «Смотрите, не боятся!», «Держите их!» — прозвучали оглушительные крики. Мускулы Энид напряглись сами собой, ее взгляд молниеносно оценил ситуацию: численность, степень агрессии, пути отступления. Толпа качнулась вперед, как единое существо, и из нее выделился мужчина в рваной, пропотевшей рубахе, с мутными, безумными глазами. Он шел, пошатываясь, не сводя с них взгляда, полного презрения, и, остановившись, плюнул, оставляя мокрое пятно на пыли прямо между ними, как вызов и объявление войны. — Ведьма! Смотри, что ты наделала! — его хриплый крик был пропитан злобой. От мужчины несло перегаром и мочой. Толпа расступилась, обнажая причину этого сборища. В центре стояла женщина, лицо ее было бледным от боли. Она сжимала запястье руки, и на ее ладони, будто раскаленным железом, была выжжена уродливая, воспаленная руна, та самая, что Энид видела на дверях дома Уэнсдей и была нанесена на закаленные ножи Горна. Магический знак, призванный охранять, выглядел как клеймо преступника. Энид, не дожидаясь, пока толпа опомнится, молниеносно сомкнула свою ладонь на предплечье Уэнсдей, рывком утягивая ведьму за собой и с силой расталкивая плечом замерших в нерешительности местных. — Дорогу! — голос блондинки прозвучал негромко, но в нем зазвенела сталь, прошедшая закалку в казарменных дворах. И он сработал безотказно: толпа инстинктивно отпрянула, подчиняясь безоговорочному авторитету. Она буквально вскинула Уэнсдей в седло, движением, лишенным изящества, и сама запрыгнула на свою лошадь. Толпа вокруг зашевелилась, зароптала, из ее глотки уже рвался новый, коллективный вопль, но было поздно. Энид рванула поводья, и конь, почуяв адреналин в крови всадницы, взбрыкнул, развернулся на задних ногах и рванул вперед, едва не задевая ближайшего зеваку. Проносясь мимо женщины с обожженной ладонью, девушка бросила через плечо: — Поделом! Нечего было по чужим сумкам шарить! — ее слова, острые и насмешливые, повисли в воздухе следом за клубами пыли из-под копыт. Они уже мчались прочь из деревни, оставляя позади гнев, нищету и горечь чужой боли. Гонимая адреналином, Энид вонзила шпоры в бока лошади, и та, взвившись от боли и испуга, полетела вперед. Пейзаж вокруг слился в буро-зеленую полосу, мелькавшую в такт бешеному стуку копыт. В висках пульсировало, а перед глазами стояла красная пелена, горечь, подступавшая к горлу, была густой и физической, как комок грязи. Мысли, сорвавшиеся с цепи, носились в голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Падение богов. Нищета, въевшаяся в эту землю, как плесень. Озлобленность, ставшая единственной речью. Вся та «правда», что ей так хладнокровно выложила Уэнсдей, обрушилась на нее не абстрактным знанием, а ощутимым грузом, давившим на плечи, сковывавшим легкие. Она, выросшая под тепличным, казарменным солнцем, где у каждого явления был свой пункт в Уставе, не могла с этим справиться. Это вызывало не просто головную боль, а являло собой разрушающее чувство полной потери почвы, словно мир перевернулся с ног на голову, а она осталась висеть в пустоте. Сквозь нарастающий хаос мыслей начал просачиваться Шепот, словно вода сквозь треснувшую дамбу. Сначала лишь пение камней, разбиваемых копытами лошади, затем сухое, насмешливое завывание травы, шелистимой ветром. Она оторвалась от Уэнсдей на приличное расстояние, и спасительная тишина отступала, сливаясь с гулом в ушах от бешеной скачки. Испуганная лошадь тяжело дышала, ее могучие бока ходили ходуном под ней. Жар, исходивший от разгоряченного тела животного, обжигал ноги, смешивался с ее собственным жаром ярости и страха, распаляя до состояния, когда мысль уже не могла угнаться за инстинктом, а голоса, слившись в единой пение, твердили лишь одно: «Беги. Беги, пока не рухнуло все». Неужели больше нигде не осталось места, спокойного и уединенного, где не нужно было каждый раз оборачиваться, в ожидании удара ножа? Неужели вся ее жизнь — это путь от одной засады к другой? В какой грязной канаве, под свист чужих клинков, ее настигнет тот самый удар, которого она ждала всегда? И что она оставит после себя? Пятно позора на фамилии Синклер? Память о «бракованной», которую списали в первом же бою? Внезапно сердце сорвалось с цепи, ее грудь сдавило невидимыми тисками, воздух больше не наполнял легкие, а лишь царапал горло короткими, болезненными вздохами. Холодный пот выступил на спине, ладони стали мокрыми, от чего поводья начали выскальзывать из пальцев. Мир ответил головокружением, края зрения поплыли и потемнели, сжимаясь до маленького туннеля, в конце которого металась грива ее лошади. Она больше не видела дорогу, не слышала ветер, только этот чудовищный, неверный стук в ушах и собственное предательское тело, которое вдруг стало чужой, непослушной плотью, трясущейся в седле в такт ее паники. Лошадь, почувствовав, что всадница больше не управляет ею, сама сбавила шаг и остановилась, тяжело дыша и нервно вздрагивая кожей. Блондинка сидела в седле, сгорбившись, ее тело сотрясала мелкая дрожь, а взгляд был устремлен в никуда. — Энид! — голос Уэнсдей пробился сквозь оглушительный гул в ушах, как луч света в кромешной тьме. Холодные пальцы легли ей на колено. — Посмотри на меня. Едва вздрогнув, она перевела затуманенный взгляд на хмурое лицо ведьмы, в глазах которой читалась застывшая тревога. Ее волосы, обычно собранные в тугие косы, растрепались от быстрой езды, а одна темная прядь прилипла к щеке. — Слушай меня, — Уэнсдей не повышала голос, но в каждое слово была вложена строгость. — Ты сейчас снова начнешь движение. И будешь дышать в ритм шага лошади. Вдох на четыре удара копыт, выдох — на шесть. Энид лишь бессмысленно смотрела на губы ведьмы, которые что-то неумолимо приказывали ей. Все мысли разом покинули ее голову, освобождая место чему-то липкому и темному, пускающему свои гнилые корни глубоко в душу солдата. Уэнсдей в миг оценив безучастность блондинки, не отрывая холодной руки от чужого колена, коротко цокнула языком, заставляя своего жеребца тронуться с места мелким, размеренным шагом. Лошадь Энид, повинуясь стадному инстинкту и твердой руке, тут же последовала за ней. — Считай, — потребовала Уэнсдей. Ее голос сохранял безэмоциональность, являя собой спасительный якорь в бушующем море чувств блондинки. — Считай вслух. Раз-два-три-четыре… Вдох. Раз-два-три-четыре-пять-шесть… Выдох. Поначалу из груди Энид вырывались лишь прерывистые, хриплые звуки. Она то теряла счет, то забывала, когда нужно вдыхать, но Уэнсдей была непреклонна. Ведьма повторяла команду снова и снова, ее собственная осанка в седле была воплощением ледяного спокойствия, заражая им и животных, и, постепенно, саму девушку. Медленно, с сопротивлением, как ржавый механизм, ее тело начало подчиняться, дыхание выравнивалось, входя в жесткие, но спасительные рамки счета. Стук сердца в висках начал отступать, уступая место мерному, гипнотическому топоту копыт. Она все еще не могла мыслить, но могла дышать и ехать. Взгляд прояснился, открывая вид на пожухлый горизонт, где на черте между небом и землей виднелись очертания гор. Сжав крепче поводья, она с благодарностью кивнула Уэнсдей, и с облегчением выдохнула, закрывая глаза. Тяжесть минувших верст еще сильнее сдавила плечи. Впереди, на выжженном солнцем перекрестке, показалась развилка с покосившимся, деревянным указателем. Пока ведьма, достав из-за пазухи потертую дорожную карту, сверялась с маршрутом, Энид скучающе осматривалась вокруг. Сколько еще часов в дороге она сможет выдержать? Ее взгляд сонно скользнул вниз и замер. Сердце, которое только начало биться ровно и лениво, сделало один тяжелый кульбит. Она, не поверив глазам, резко дернула поводья, лошадь громко фыркнула и остановилась. Энид спрыгнула на землю и, почти касаясь кончиком носа земли, уставилась на тропу, где в пыли отпечатался четкий, недвусмысленный знак: конная подкова с выкованным в центре гербом Невермора. Не мелкий отряд, а целый легион, который только что открыл на них охоту и был готов бросить на это все свои силы. Она медленно подняла свою голову, встретившись с мрачным взглядом Уэнсдей. Брюнетка уже убрала карту, а на лице обычно выглядящим каменной маской, читалась напряженность. Не сказав ни слова, ведьма резко, почти грубо развернула своего коня, и, уводя поводья влево, свернула с тропы в высокую и сухую траву, оставляя накатанные следы позади. Пологая и протоптанная дорога осталась за спинами всадниц, сменяясь на ухабистую и усыпанную острыми камнями почву. Решение свернуть с пути было молчаливым и обоюдным, не нужно было дополнительных объяснений, чтобы понять, что широкие колеи королевских повозок не пройдут по этому бездорожью. Они нашли щель, в которую можно было протиснуться, чтобы исчезнуть, пусть даже на время. Уэнсдей вела лошадь уверено, обходя встречающиеся препятствия в виде сухих веток и мелких трупов животных. Дороги назад не осталось, ровно как и вперед, теперь их тропа должна была стать петлей, которую не распутать чужакам. Взгляд ведьмы скользнул по спящей в седле Энид, голова которой беспомощно раскачивалась от движений лошади. Прищурившись против низкого солнца, ведьма начала методично сканировать горизонт, выискивая укрытие, место, которое можно было бы оборонять, не только увидеть приближающегося врага, но и остаться по возможности незамеченными. Ее пальцы время от времени сжимали поводья, заставляя лошадь замедлить шаг, чтобы оценить очередной потенциальный лагерь и также быстро отвергнуть его: один слишком открыт, другой без источника воды, третий с единственным путем к отступлению, что делало его ловушкой. При этом проблемы множились, как тени на закате, их припасы таяли на глазах: несколько засохших ломтей хлеба, жалкий остаток вяленого мяса, горсть собранных по пути ягод — всего этого едва хватало на один скудный ужин. Постоялые дворы стали ловушкой, у которой было слишком много глаз и неудобных вопросов. После того позора на прошлом пункте, где любая чужая тень вызывала шепот и плевки, Уэнсдей не собиралась нарываться снова, та деревня стала ее личным просчетом. Но голод — не менее опасный враг. Его тупое, неумолимое требование висело натяжением в воздухе. Необходимо было срочно найти компромисс. Она снова погрузилась в карту, ее палец с черными рунами пополз по извилистым линиям, выстраивая новый маршрут. Завтра к вечеру они могли поравняться с другим поселением, небольшим, неприметным пунктом, но с трактиром. Если подойти под покровом сумерек, то ночь могла стать их союзницей и скрыть странность двух женщин-путниц, сгладить солдатскую выправку Энид и поглотить тень в ее собственных глазах. Можно будет быстро купить самое необходимое: мешок картофеля, крупу, может, пару копченых ребер — и исчезнуть до рассвета, пока деревня спит. Натянув поводья, ведьма продолжила путь. Резкий толчок заставил блондинку качнутся в бок, почти выпадая из седла, но она, мгновенно проснувшись, едва успела ухватиться за луку . Сонно обведя взглядом окружающую местность, тускнеющее небо и темнеющий лес, Энид молча пристроилась за брюнеткой, двигавшейся вдоль ручья. Воздух вокруг становился холоднее, прогоняя последние остатки сна, и чтобы хоть как-то согреться, она, спрыгнув с лошади, решила продолжить путь пешком. Впереди показалась небольшая поляна с плоскими камнями на берегу. Сердце Энид подпрыгнуло от надежды, но ведьма, скучающе обведя взглядом место, продолжила путь вперед. Уставшие ноги блондинки еще сильнее подкосились от возмущения. — Уэнс, хватит, — ее голос сорвался на хрипоту от усталости и накопленного стресса. — Я сегодня больше не сдвинусь с места. И лошади тоже. В подтверждение своих слов она с силой дернула уздечку, привязывая своего коня к ближайшей сосне. Животное лишь безучастно опустило голову, будто благодаря ее за решение. Подавив тихий, почти неслышный вздох раздражения, брюнетка вновь осмотрела предполагаемое место остановки. Возможно, солдат была права, и им действительно пора было остановиться. Лошади были измотаны и последний час шли, понурив голову и шатаясь, а блондинка засыпала на ходу. Прочитав тихое согласие в глазах путницы, Энид мигом начала разбирать мешки с вещами, пока вторая вновь не передумала. Она с силой вонзила в землю колышки своей походной палатки, натягивая брезент с привычной, отработанной до автоматизма силой. Движения были точными, быстрыми, но требовавшими физических усилий, на лбу выступили капельки пота. Вся ее поза кричала: «Я справлюсь сама». Уэнсдей тем временем свела лошадей к ручью и дала им напиться, а затем, вернувшись к Энид, замерла, мысленно очерчивая руны. Воздух затрепетал, и на указанном месте, словно вырастая из самой земли, возник темный шатер из плотной ткани. На это у нее ушло меньше минуты. Пока Энид, скрипя зубами, затягивала последнюю веревку, по краю лагеря уже метался Вещь, ловко и деловито ломая сухие ветки и складывая их в аккуратную, готовую к розжигу пирамидку. Закончив приготовления, путницы с облегчением осели на промерзшую землю, блондинка тут же подставила руки под едва движимые языки огня, поглядывая на Вещь, который примостился у ее ног, а Уэнсдей вновь погрузилась в изучение карты местности. Казалось ничто не могло нарушить сложившуюся идиллию спокойствия, если бы не болтливость одной из девушек. — Уэнс, — тихим голосом начала Энид, от любопытства которой ведьма в очередной раз с трудом подавила желание закатить глаза. — Почему ты не применила заклинание незримого расширения на палатку? Столько бы места появилось. Вещь засуетился, пальцами, будто мечем, разрубая воздух, а ведьма, не отвлекаясь от своего, занятия решила тактично промолчать, игнорируя бестолковый и глупый вопрос, отчего Энид, вскочив на ноги, продолжила: — Ну правда! Можно было бы комнаты сделать, с коврами, — она жестами рисовала в воздухе воображаемые покои. — Вот здесь спальня, тут кладовая для припасов, — блондинка даже присела на корточки, пытаясь заглянуть под полог. — Может, там хоть окна есть? Уэнсдей медленно подняла голову. В ее темных глазах плескалась буря из вежливого недоумения и острой жажды убийства. — В моей палатке нет окон, — произнесла она ровным тоном, будто констатировала смерть всей родни Энид. — В ней также нет балкона, винного погреба и конюшни. Зато в ней есть одно неоспоримое преимущество, — ведьма сделала паузу, наблюдая, как Вещь с почтительным видом протягивал ей кружку с дымящимся отваром из шиповника, собранного прошлым днем по пути. — Она невидима для королевских патрулей. В отличие, — ее взгляд медленно скользнул по яркому брезенту палатки солдата. — От некоторых других укрытий. Энид замерла с открытым ртом, ее взгляд метнулся от магического шатра к ее собственной палатке, которая внезапно показалась ей огромным, кричащим лиловым грибом на фоне лесного пейзажа. — А, — выдавила она. — То есть мы… я… — Именно, — Уэнсдей снова склонилась над картой. — Теперь, если твое архитектурное любопытство удовлетворено, можешь либо принести из сумки еду, либо лечь спать в своей роскошной, видимой за три версты, резиденции. Решив больше не испытывать нервы ведьмы на прочность, блондинка принесла пищу, а после небольшого ужина, проведя несколько раундов шуточного боя с Вещью, отправилась спать, оставив Уэнсдей наедине. Путница просидела в темноте еще около часа, ее слух, обостренный годами жизни в ожидании удара в спину, отсекал шелест листьев и вздохи ночных птиц, выискивая в этом хоре нестройный звук скрипа седла и лязга стали. Но, не считая спокойной живности вокруг, все было тихо. Погасив костер одним движением руки, она поднялась, отбрасывая длинную, уродливую тень скале. На пути к своему шатру ведьма на мгновение замерла у брезентовой палатки Энид, беззвучно, одним движением пальца, она начертила на грубой ткани малую руну. Темная накидка собственного шатра приняла ее внутрь, не оставив снаружи ни щели, ни звука. Ночь поглотила их обеих, сделав неотличимыми от темного сердца леса.

***

Следующий день начался спокойно и размерено, оседлав лошадей, путницы продолжили свое неспешное движение. Сегодня им предстояло преодолеть немалый отрезок пути, чтобы нагнать упущенное за предыдущий день время. Ворон, облетев всю ближайшую округу и не найдя следов отряда Королевства Невермор, вернулся к хозяйке и теперь высоко парил над их головами единственной черной точкой на блеклом небе. Энид, отложившая с предыдущего обеда крошки хлеба, уже успела позаботиться о птице, а также проверила состояние лошадей перед дорогой, заглядывая им в зубы и ощупывая ноги с сосредоточенным видом полкового ветеринара. Уэнсдей молча наблюдала за этой активной, почти суетливой заботой с легкой долей скептицизма. В ее мире, где каждое действие должно было иметь ясную цель, эта странная, иррациональная опека была излишней. Животные могли справиться и без навязанной помощи, ворон, привыкший к самостоятельности, и без чужой руки мог найти необходимое пропитание. Путь девушек пробирался через редкий сосновый бор, где колеи давно заросли травой, а единственными следами были отпечатки копыт оленей. Скрываясь за очертаниями потемневших от сырости стволов, они продолжали ступать с аккуратностью, не смея нарушить покой природы и пробудить агрессивных существ, вой которых был слышен прошлым вечером вдалеке. Уэнсдей, не имевшая своего убежища и с малых лет привыкшая к кочевому образу жизни, давно научилась расшифровывать подсказки фауны. Ее взгляд скользнул по узкой тропе впереди и замер на странном узоре, выжженном на коре старой сосны: три параллельные линии были будто прочерчены раскаленной сталью. Воздух вокруг них был неподвижным и густым, пахнущим озоном. Это был не звериный знак, а печать Похитителя Теней — существа из древних легенд, что охотился не на плоть, а на саму магическую энергию путников. Не говоря ни слова, ведьма резко свернула с тропы, уводя лошадь в густые заросли папоротника. Маршрут удлинялся, путь становился сложнее, но это была цена за то, чтобы не стать добычей твари, для которой ее собственный Хаос мог бы стать пиром. Энид, не имевшая понимания их конечной точки назначения, тупо следовала за Уэнсдей, озираясь по сторонам. Для нее лес был простым скоплением деревьев и потенциальных укрытий для засады. В ее мире угроза имела человеческое лицо. Привыкшая идти по следу живых людей, она не умела считывать знаки, выжженные на коре, ее знания о темных существах, населявших земли, имело лишь смутное, сугубо книжное представление. Столица всегда была крепко защищена стенами, через которые ни одному вражескому народу так и не удалось переступить, а сами земли Королевства были тщательно «зачищены», благодаря чему народ мог спокойно перемещаться, потому что все неудобное, дикое и неподконтрольное было оттеснено на самые окраины, как мусор, выметенный под ковер. Поэтому, когда Уэнсдей резко сворачивала с тропы, Энид лишь покорно поворачивала вслед, не видя причины для маневра, но уже научившись доверять ее необъяснимой осведомленности. Она не знала, от чего они уходили, и, пожалуй, пока что это было к лучшему. С каждым новым шагом вдалеке все сильнее просыпался звук воды, а воздух окутывался влагой. Впереди показалась широкая река с бурным течением. Деревянный хлипкий мост, который должен соединять между собой два берега, был разрушен. Энид повернулась к Уэнсдей с немым вопросом. Игнорируя пристальный взгляд на себе, ведьма спрыгнула с лошади и подошла к воде, она не стала искать брод или собирать плот, руны на ее пальцах засияли фиолетовым отливом. Там, где секунду назад бушевала пена, теперь на глазах у изумленной Энид, похрустывая, нарастал ледяной ковер. Взяв уздечку своей лошади в руки, Уэнсдей аккуратным шагом вступила на морозное изваяние, лед под ее ногами издал угрожающий скрежет, но выдержал. Не оборачиваясь, чтобы проверить, следует ли за ней блондинка, она с той же легкостью пересекла реку и оказалась на противоположном берегу. Весь маневр занял меньше минуты. Дальше настала очередь Энид, она подвела своего жеребца к самому краю ледяного пути, и животное беспокойно заупрямилось, зафыркало, почуяв колдовство. «Вперед, просто вперед», — мысленно скомандовала она себе, но ноги будто вросли в землю. Сделав глубокий вдох, девушка решительным шагом ступила на лед, и тут же поскользнулась, отчаянно взмахнув руками, чтобы удержать равновесие. Выпрямившись, она застыла на мгновение, чувствуя, как горит лицо, и представила, как бы это выглядело со стороны: солдат Короны, пляшущий на льду, как новобранец на первом построении. Сжав челюсти, Энид заставила себя двигаться дальше, она избрала тактику коротких, скользящих шагов, всем телом напрягаясь против предательской глади льда. Блондинка пристально глядела в одну точку на том берегу, но чувствовала на себе безмолвный, тяжелый взгляд ведьмы. Пересечь реку заняло у нее втрое больше времени. Ступив на твердую землю, девушка выдохнула с облегчением, но тут же выпрямила спину, отряхнула плащ и сделала вид, что так и было задумано. В ее осанке вновь читалась стальная выправка, если не считать предательского румянца на щеках и белой крошки на рукаве, уцелевшей крупицы хлеба, которым она кормила ворона утром. Перебравшись через реку, они углубились в чащу, но с каждым шагом путь становился лишь сложнее: поваленные деревья, непроходимые заросли и внезапные овраги вынуждали постоянно петлять. Когда лошадь вновь увязла по колено в хлюпающей лесной жиже, Уэнсдей резко натянула поводья. Последняя капля переполнила чашу ее терпения: сначала сломанный мост, вынудивший тратить силы на ледяной переход, теперь эта бесконечная трясина, высасывающая время и силы. Лес, со своими «сюрпризами», отнимал больше ресурсов, чем прямая угроза. Она развернула лошадь, заставив Энид отпрянуть в сторону. — Хватит, — голос ведьмы прозвучал ровно, но в нем вибрировала стальная струна раздражения. — Мы выходим на тропу. — Но патрули… — начала блондинка. — Патрули ездят по дорогам, а не живут на них, — парировала Уэнсдей, уже направляя лошадь в сторону заросшей, но все еще различимой колеи. — Эта игра в прятки отнимает у нас больше шансов, чем дает. Она не стала ждать возражений. Ее решение было взвешенным риском: скорость и предсказуемость пути против призрачной угрозы встречи. Если они начнут двигаться быстрее, то появится шанс нагнать упущенное время. А вечером, как она и планировала, прибудут в трактир, где быстро пополнят припасы и двинутся дальше под покровом ночи, до тех пор, пока усталость не прикует к земле окончательно. Но принятое, ведьмой решение вновь было готово обернуться провалом. Казалось, с самого начала их путешествие терпело сплошную череду неудач, притягивая неприятности и новые проблемы, словно магнит. Уэнсдей была готова возложить всю вину на блондинку, все еще не вкусившую настоящей тьмы и не познавшую суровость жизни, но холодный разум напоминал ей и о ее собственной доле ответственности. Пустив корни в общине, она упустила из виду растущее давление Короны, которая оставляла шрамы не только на местных жителях, но и на всех соседних землях. Королевство действовало не только мечом, но и золотом, удушая одни регионы и поощряя другие, выстраивая свою собственную сложную паутину экономических зависимостей и искусственного голода. Ведьма, погруженная в свои исследования Хаоса, слишком поздно осознала, что истинная битва ведется не только на магических плоскостях, но и на изъезженных, пыльных дорогах, по которым они сейчас ехали. К вечеру, как ведьма и планировала, они действительно приблизились к новому поселению, но дорогу к нему преградил оживленный наблюдательный пункт. Две деревянных повозки, поставленные под углом друг к другу, образовывали импровизированные ворота, сужающие поток до одного экипажа. На крыше одной из повозок, под небольшим навесом от дождя, был установлен компактный арканометр, чей матовый черный корпус медленно поворачивался на штативе, сканируя толпу на предмет всплесков магии. Проверяющих было семеро, каждое их движение было лишено суеты и отточено до автоматизма. Две группы по двое человек проверяли документы у возниц, один, с арбалетом на плече, лениво опирался на борт, но его глаза, скрытые козырьком головного убора, методично прочесывали толпу, а другой, сержант, стоял чуть в стороне, ведя тихий, деловой разговор с человеком в плаще королевского курьера. Сворачивать было поздно и подозрительно, оставалось только одно — раствориться в тени, слиться с галдящей толпой, ожидавшей свой черед в очереди. Одно неверное движение, один дрогнувший нерв мог теперь привести к моментальным, неотвратимым последствиям. Уэнсдей скрыла кисти рук в перчатки и натянула капюшон плаща так, что от ее лица осталась лишь бледная полоска подбородка. Она двинулась вперед, входя в медленный, шумный поток телег, путников и всадников. Тело Энид, ехавшей позади, свело судорогой страха, ее взгляд, скользнувший по толпе по привычке, за что-то зацепился и впился. У дорожной заставы, возле повозок с безразличным видом, стояли две фигуры, на них были накинуты серые плащи, на которых висел знакомый до тошноты, отливавший серебром герб с королевским грифоном. Все внутри похолодело и сжалось в твердый, болезненный комок, горло в одно мгновение пересохло, не пропуская воздух, плечи сами собой поднялись, пытаясь защитить уязвимую шею, спина сгорбилась, стремясь стать меньше, незаметнее. Каждая клеточка тела закричала, что ее вот-вот узнают, окликнут по имени, а потом скуют наручниками и с позором уведут подальше от любопытных взглядов. А дальше… Дальше только последует тихий выстрел в затылок где-нибудь в канаве, как «дефектной» и положено. Краем глаза заметив внезапную, мертвую неподвижность Энид в центре бурлящего потока, Уэнсдей решила действовать. Молниеносно оценив положение толпы, серых плащей и блеск арканометра, она мысленно очертила руну. Времени на раздумья не было, как и на оценку будущих последствий. Иллюзия, которую она сплела, была грубой и поспешной, она не являлась идеальным сокрытием, лишь искажением в виде легкой дымки, заставляющей взгляд соскальзывать с двух женских фигур, не задерживаясь на них. Все существо ведьмы было сосредоточено на тончайших нитях заклинания, которые так и норовили порваться от вибраций чужого, неконтролируемого страха, исходившего от блондинки. Ведьма держала их силой воли, вплетая в шум дороги, в запах пыли и лошадей, делая собственных силуэт неинтересным, серым, достойным лишь мимолетного взгляда. Это была магия отчаяния, и каждый ее миг стоил Уэнсдей тихого, внутреннего напряжения. Иллюзия сработала, но лишь наполовину. Взгляды солдат действительно скользнули по дрожащей от страха блондинке, не зацепившись, но дежурный у арканометра нахмурился, внимательно осматривая фигуру ведьмы. Его прибор издал тревожный, но тихий щелчок, указывая на нестабильный, фоновый всплеск. — Эй, ты! Стой! — раздалась команда, и двое стражников развернулись в ее сторону. Еще сильнее побледнев, Энид, не замедляя шаг, скосила взгляд на Уэнсдей, которая уже остановилась и медленно повернулась к проверяющим, подняв руки в жесте, показывающим отсутствие оружие. — Проблема, господа? — голос брюнетки прозвучал из-под капюшона на удивление ровно и устало. — Прибор показывает помеху. Сними капюшон, — стальным голосом приказал старший, с прищуром наблюдая, как Уэнсдей медленно, почти небрежно откинула накидку, открывая молодое, белоснежное лицо с абсолютно пустыми глазами. — Артефакт, — коротко бросила она, указывая подбородком на свой висевший на седле мешок. — Запечатанный образец для гильдии алхимиков. Он иногда фонит, а ваш арканометр слишком чувствителен для полевых условий, — выдавила брюнетка из себя не оправдательным, а слегка раздраженным тоном, тонко ставящим под сомнение компетентность самих стражников. Ведьма с легкой улыбкой наблюдала, как взгляд напротив поддался колебанию. Сославшись на гильдию, могущественную структуру, с которой у Короны были сложные отношения, она понимала, что это могло стать почти идеальной уловкой от остальных непрошенных вопросов, это объясняло магический всплеск и давало ей статус не скрывающейся беглянки, а почетного специалиста. — Документы, — громко потребовал солдат уже без прежней уверенности. Ведьма все также с характерной ее новому образу медлительностью достала из складок плаща потертый пергамент с печатью гильдии и сложным витком подписи. Стражник бегло проверил данные и кивнул. — Не задерживайтесь, — буркнул он, отдавая документ. Уэнсдей снова натянула капюшон и двинулась дальше, не оборачиваясь на колючие взгляды, застывшие на ее спине. Она не обманула их, а дала лишь удобное объяснение, и система, которую она презирала, проглотила его, потому что так было проще. Поравнявшись с Энид, брюнетка в успокаивающем немом жесте заглянула ей в глаза, намекая, что все позади и можно продолжать движение. Но вид деревни впереди удивил ее сильнее наблюдательного пункта. Это был просчет номер два. Наступление сумерек не спугнуло местных жителей, суетливо сновавших по выложенным камнем дорожкам. Энид, наученная горьким опытом предыдущего дня, начала внимательно вслушиваться в обрывки разговоров из разрозненных групп, отфильтровывая пустую болтовню в поисках малейшего намека на враждебность. Сначала это были лишь тревожные всплески, похожие на испуганный щебет птиц перед грозой. Пожилая женщина, кутаясь в платок, шипела соседу, сжимая в костлявых пальцах нитку амулета: — Говорят, в лесу опять видели огни, там, где людям ходить не положено… — Мой пес всю ночь выл, поджав хвост, — ее слова подхватил коренастый мужчина, с грохотом закрывавший ставни своей лавки. Его лицо было испачкано сажей, а голос опускался до хрипоты от ярости и страха. — Чует недоброе, не иначе… Затем толпа начала сгущаться, становясь плотнее и громче. Чей-то резкий крик рубанул воздух. Это был высокий, исхудавший человек с лихорадочным блеском в глазах. — Власть что-то скрывает! Она всегда скрывает! Нам с каждым днем все хуже! Женщина с младенцем на руках судорожно прижала его к груди, застыв в оцепенении, рядом подросток, до этого скучавший у стены, выпрямился, его глаза расширились от осознания опасности. Уэнсдей почувствовала, как Энид непроизвольно шагнула к ней ближе, их плечи почти соприкоснулись. Эта толпа уже не просто шепталась, она была готова вспыхнуть, а искру, как знали обе девушки, могло дать что угодно, даже их собственное присутствие. Вокруг тревожной толпы сновали торговцы, суя в лицо прохожим грошовые амулеты и зелья, обещая защиту от «проклятых» и «ночных призраков». Один из них, вертлявый человек с лицом, покрытым шрамами от старых ожогов, едва не бросился путницам под ноги, пугая шедших за девушками лошадей, которые в панике отшатнулись и зафыркали. Криво улыбнувшись из-под полей капюшона, мужчина цепким взглядом прошелся по ним, оценивая их положение и состоятельность. — Защитные амулеты от Хаоса! — демонстрируя свисающие с руки деревянные побрякушки, громко проговорил он. — Способны уберечь от любого воздействия всего за пару медных, госпожа. Энид встретила его предложение насмешливо поднятой бровью, и ее взгляд тут же метнулся к Уэнсдей. Она чуть не фыркнула, увидев лед, охвативший черные глаза напарницы. Взгляд Уэнсдей, тяжелый и безжалостный, медленным движением смерил торговца с головы до ног, на секунду задержался на дешевых безделушках, а затем вернулся к его лицу, словно ставя на нем жирный крест. Вот они — настоящие «монстры», о которых так громко кричали в деревнях, не свирепые звери, не исчадия тьмы, спекулирующие на страхе, а та, чья сущность была Хаосом, против которой покупались все защитные артефакты и зелья. Она стояла рядом, став для блондинки единственной реальной защитой. Отмахнувшись от мужчины, девушки продолжили движение к трактиру, где под вывеской «Цирцея» стояла плотная фигура хозяина, скрестившего руки на груди, с холодной, практичной оценкой наблюдая за разворачивающимся на улицах действом. Его взгляд скользнул по перепуганным горожанам, по отступающему торговцу и на мгновение зацепился за двух незнакомок. Дверь трактира захлопнулась за их спинами, как крышка капкана. Гул толпы снаружи мгновенно притих, сменившись тихой и спокойной обстановкой. Контраст был явный: если за стенами бушевала истерика, то здесь царил холодный покой. Широким, тяжелым шагом за стойку прошел хозяин, его внимательный недружелюбный взгляд вновь скользнул по путницам и тут же вернулся к окну. Он был не просто трактирщиком, а стражем спокойствия, с первого взгляда на его тучное тело было ясно, что ни один из тех паникеров с площади сюда не просочится. За столами, погруженные в тень и собственные мысли, сидели те, для кого чужая паника была привычным фоном: наемники с пустыми глазами, в которых читалась готовность к любой работе за звонкую монету, бандиты, чей смех был тихим и обрывистым, как скрежет стали. Они наблюдали за представлением снаружи, как зрители в театре, с циничным интересом, но без личного участия. А когда их покой нарушили две фигуры в плаще, то их острые и любопытствующие взгляды переключили свое внимание, словно вычисляя стоимость голов путниц или уровень их угрозы. Энид почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не страх перед силой, она сталкивалась с куда более грозными существами, это было ощущение погружения в аквариум с хищниками, где они с Уэнсдей были новыми, неизвестными рыбками. Не сговариваясь, девушки встретились взглядом. Никаких слов и не потребовалось: оставаться на ночь здесь, в обществе тех, кто готов их заложить ради звона медной монеты, было равносильно добровольному заточению в клетку. Помещение, вопреки ожиданиям, было обставлено с грубоватой, но явной претензией на статус: стены украшали ухоженные и вычищенные шкуры медведей, головы оленей с отполированными сияющими на свету рогами, в воздухе, пропитанном дымом от камина, витал стойкий древесно-сладкий аромат выдержанного, дорогого виски, не того, что пьют для забвения, а того, что смакуют для удовольствия. За барной стойкой, отполированной до зеркального блеска, суетились двое подчиненных. Уэнсдей коротким кивком указала на свободный дубовый стол в углу, спиной к стене. Классическая, идеальная позиция для тех, кто не привык доверять. Энид, выпрямившись больше обычного, положила ладони на шершавую, покрытую вековыми царапинами столешницу, стараясь дышать ровно. Ее взгляд скользнул по залу, отмечая выходы, оценивая угрозы. Уэнсдей же, устроившись напротив, казалась совершенно невозмутимой, но внимательный взгляд блондинки, успевшей выучить напарницу за несколько недель в пути, заметил, как пальцы ведьмы, облаченные в перчатки, лежали совершенно неподвижно, что являлось признаком крайней концентрации. Они оказались в обители мрака, и теперь им предстояло сделать вид, что они здесь свои. — Эй, Морган, — коренастый, бородатый дварф, сидящий неподалеку, окликнул хозяина, сновавшего возле столиков. — От суставов что-нибудь еще есть? В лесу продуло, кости скрипят, как несмазанная дверь. — Для тебя, старый друг, всегда найдется, — трактирщик ловко вытащил из-за пояса флакон и с масляной улыбкой поставил его перед дварфом. — «Косточкина радость». Три капли и хоть в пляс иди. В глазах Энид вспыхнуло раздражение, она тихо фыркнула себе под нос и отвернулась. Конечно, в подпольных барах, на темных, искривленных улицах столицы тоже вовсю шла торговля зельями, обычной пустышкой, иллюзией, дарующей быстро решение, простое счастье и забвение. Но как правило подобное варево распространяли легионеры гильдии алхимиков — полулегальное объединение травников-фармацевтов, которые работали с веществами, официально запрещенными Короной. Они использовали в своих зельях ядовитые растения, грибы с психоделическими свойствами, а иногда даже компоненты магии Хаоса. «Косточкина радость…» — мысленно передразнила она, с презрением глядя на сияющий флакон. — «Скорее, «косточкино отупение». Стоит ему хлебнуть этого пойла, и он не заметит, как его кости начнут срастаться криво». Взгляд Уэнсдей скользнул по сцене с продажей и тут же вернулся к изучению зала, не задержавшись ни на продавце, ни на покупателе. Для нее в этом не было ни цинизма, ни осуждения, лишь простая констатация факта: одни существа предлагали яд, другие добровольно его потребляли, это был естественный порядок вещей, такой же неоспоримый, как смена времен года. — Не желаете, чего? — спросил Морган, заметив на себе внимательный взгляд блондинки. — Для дам у меня есть «Слезы сирен», морщины разглаживает, мужские взгляды притягивает, — подмигнул он и громко рассмеялся. — Или, может, «Вечерний дракон»? Для… э-э-э… повышения боевого духа вашего спутника, — трактирщик многозначительно кивнул на мычавшего в углу подвыпившего трактирного завсегдатая. Энид уже открыла рот, чтобы высказать что-нибудь колкое про то, куда мужчине лучше засунуть его «Дракона», но Уэнсдей оказалась быстрее. — Нет, — коротко отрезала ведьма, не отрывая взгляда от блондинки, сидящей напротив с пылающими щеками. Уэнсдей в жесте легкой небрежности прокрутила в руках серебряную монету, по блеску которой трактирщик сразу догадался с кем имеет дело и, склонив голову в вежливом жесте, мигом перевел тему уточняя детали заказа ужина. Энид, скрестив руки на груди, словно отстранившись от раздражающего диалога, застыла, уставившись на монету. Этот кусок металла был красноречивее любых слов, его принадлежность невозможно было спутать ни с чем другим. Гильдия Алхимиков. Уэнсдей оказалась не простой попутчицей, изучавшей Хаос, а соучастницей, пособницей той самой подпольной сети, что травила людей в стенах ее родного города, и еще тысячу другого народа за чертой столицы. Блондинка уже почти смирилась с Хаосом, со странной и пугающей силой, дарующей тишину. Но это? Это была уже не стихийная сила, а холодный, расчетливый бизнес на человеческом горе. Мысли о том, что она начала испытывать нечто, отдаленно напоминающее привязанность к этой ледяной девушке, теперь вызывали у нее тошноту. Есть вещи, с которыми нельзя смириться, даже ради спасения собственного рассудка, и торговля ядом под вывеской «помощи» была одной из них. — Уэнсдей, — мрачным, неузнаваемым голосом начала Энид, когда Морган отправился в подсобку для сбора необходимого товара. — Откуда у тебя эта монета? Заметив напряженную скованность, охватившую солдата, ведьма скрестила пальцы ладоней и, вскинув подбородок, в едва уловимом жесте покачала головой в противоположные стороны, прося отложить диалог на потом. Глаза блондинки в одно мгновение вспыхнули, и она, перегнувшись через стол, почти прошипела: — Я не готова идти дальше с тобой, пока не узнаю все подробности этой занимательной истории, — девушка вложила в каждое слово яд, сочившегося от горького осознания правды, а ее голос задрожал от напряжения сжатых челюстей. — Ты говорила о правде, о падении богов, а сама, оказывается, пользуешься теми же грязными инструментами, что и остальные. Воздух за столом сгустился, стал ледяным и колючим. На лице Уэнсдей не дрогнул ни один мускул, но в глубине карих глаз, обычно пустых и бездонных, что-то дрогнуло. Казалось, сама тишина вокруг них натянулась, как струна, готовая взорваться от одного неверного слова. Даже Вещь, копошившийся в углу, замер, почуяв напряжение. — Эта монета, куплена той же ценой, что и твой выбор в деревне, — ее голос звучал тихо и спокойно. — Ты отвернулась от своих, чтобы спасти себя. Я пользуюсь каналами Гильдии, чтобы спасти нас сейчас. Мы обе платим за выживание той валютой, что у нас есть. Ставя на этой теме точку, ведьма вскочила из-за стола и направилась к барной стойке, чтобы обсудить последние детали заказа провизии с Морганом, оставляя блондинку сидеть с немигающим взглядом в одиночестве. Слова Уэнсдей повисли в воздухе отравленным клинком, вонзившимся ей в грудь. «Та же цена». Внутри все кричало от ярости и горького осознания: она продала одну верность, чтобы купить другую, и теперь была должна ведьме кусок собственной души. Дорога назад была отрезана, а впереди осталась лишь холодная тень той, кто напомнила ей, что спасение всегда имеет свою цену, и этот счет только начинался.

***

Следующее утро встретило сонную Энид морозным воздухом и густым туманом, молочным облаком струившимся сквозь стволы деревьев и скрывавшим мир белой пеленой. Над головой, невидимые в этой дымке, мирной россыпью издавались звуки пения скакавших по веткам птиц. Выйдя из теплой, нагретой за ночь палатки на утреннюю прохладу леса, блондинка бессознательно вздрогнула от сковавшего лицо холода, тело в один миг охватили мурашки, а дыхание превратилось в короткие клубы пара. Потянувшись, чтобы разогнать одеревеневшие мышцы, она решила размять их короткой прогулкой по округе, давая мускулам, уставшим и забитым от монотонного сидения в седле, спасительную нагрузку. Каждый шаг по хрустящему инею был попыткой убежать от тяжелых мыслей, что вились над ней, как назойливые мошки. Остаток вчерашнего вечера она провела в темных мыслях и была мрачнее грозовой тучи, но ведьме, находившей спокойствие в тишине, это было только на руку. Молчание Энид было красноречивее любых упреков, оно говорило о внутренней битве, и Уэнсдей с холодным интересом наблюдала за этим процессом. Просидев в таверне еще около двух часов в гнетущем безмолвии, они наконец двинулись в путь, разбив лагерь уже глубокой ночью, едва перебрасываясь краткими, необходимыми фразами, будто два призрака, случайно столкнувшиеся на одной дороге. Мысли хаосом крутились в голове блондинки даже во сне, показывая нелицеприятные картинки: искаженные лица ее отряда, холодные глаза матери и вездесущую тень Уэнсдей, которая наклонялась над ней, держа в руках ту самую злополучную серебряную монету. Энид проснулась от очередного кошмара с учащенным сердцебиением и соленым привкусом во рту. Дальнейший сон не приходил, убегая прочь, как испуганный зверь. Решив проветрить голову, пока ведьма еще мирно спала, и пока ее собственные демоны не съели ее изнутри заживо, она выбралась наружу, в обманчивую свежесть утра. Отдаляясь прочь от лагеря, она все глубже уходила в лес, словно пытаясь найти сквозь накрывшую пелену тумана прозрение не только для глаз, но и для души. Воздух был густым и влажным, каждое дерево возникало из белесой мглы внезапно, как призрак, и так же неожиданно исчезало позади нее, поглощенное молочной белизной. Ветви, теряющиеся в высоте, были похожи на нервные узоры на бледной коже неба, звуки казались приглушенными, обернутыми ватой: собственные шаги Энид по влажной хвое, редкое щелканье палок под ногами, все это тонуло в абсолютной, звенящей тишине, что царила меж стволов. Казалось, сам лес затаил дыхание, замер в ожидании, и в этой неестественной, давящей тишине ее собственные мысли зазвучали оглушительно громко, отдаваясь эхом в пустой голове, не находя выхода наружу. Из-под пожухлой листвы и хвои, блеснула железная дуга, в которую чуть не соскользнула ее собственная нога. Стальная челюсть, с острыми зубчатыми треугольникам была готова поглотить любого, кто сунется в нее, переломив кость и удержав добычу до прихода хозяина. Из ее легких коротким свистящим звуком вырвался воздух, весь гнев и смятение разом ушли, сменившись леденящей, профессиональной заинтересованностью. Если в земле зарыт один капкан, то, значит, рядом были и другие. Энид замерла, превратившись в статую, глаза, еще секунду назад затуманенные мрачностью, теперь сканировали замерзшую землю. Она медленно, с преувеличенной осторожностью, отвела ногу и отступила на шаг назад на протоптанную ею же тропу. Дыхание стало ровным и беззвучным, девушка оказалась на заминированном поле, где любой шаг мог провалиться в пропасть бездны. Взгляд заскользил по пригоркам, заглядывая под спутанные системы корней, Энид продолжила движение, но уже не вперед, а вдоль невидимой линии, которую сама же и наметила, ее зрачки сузились, выискивая малейший изъян в лесном ковре. И он был найден: в пятне сваленной охапки листвы, в двадцати шагах от первого, зияла вторая стальная пасть, в которой лежал грязный комочек. «А вот и завтрак» — прагматичная и отстраненная мысль пронеслась в ее голове. Хруст ломающихся веток и громкий топот по влажной листве донеслись до ее слуха где-то позади. Это был не осторожный шаг, а грубое, четвероногое движение, полное звериной мощи. Обернувшись, она едва успела отпрыгнуть в сторону, а на то место, где блондинка только что стояла, с глухим стуком обрушилось нечто массивное и лысое. Существо резко выгнуло спину, и Энид, спотыкаясь, начала пятиться назад, изучая противника. Оно напоминало ободранную, мускулистую собаку больших размеров, лысая, серая кожа тускло блестела в тумане, как мокрая глина, а его длинные, костлявые передние лапы заканчивались скрюченными когтями, впившимися в землю. Свирепые, звериные глаза, налитые ненавистью и жаждой крови, уставились на блондинку, а из оскаленного рта, полного желтых, игольчатых клыков, медленно стекала вязкая слюна. Из его пасти вырвалось низкое, булькающее рычание, пропитанное смрадом гниения и старой крови. Перед ней стоял настоящий Гуль, не тот, чьи скучные иллюстрации она рассматривала на занятиях в казарме, а уже ожившая его версия. Рука Энид инстинктивно метнулась к поясу, туда, где должен был висеть ее надежный, отлично сбалансированный топорик, но пальцы нащупали лишь грубую ткань штанов. Холодная пустота ужаснула сильнее, чем вид чудовища, она с леденящей душу ясностью вспомнила, как оставила орудие лежать у входа в палатку. Глупость, граничащая с самоубийством. Гуль в этот же миг присел на задних лапах, могущие мышцы на ляжках и плечах напряглись, готовясь к следующему броску. Его ослепленная яростью морда была повернута прямо на нее. Мысли в голове Энид рассыпались, уступая место всепоглощающему страху, времени на постановку плана и оценку ситуации не осталось, был только древний, выжженный на подкорке инстинкт. «БЕГИ!». Она рванула прочь, не разбирая дороги, ноги, еще недавно ватные от усталости, теперь несли ее с такой скоростью, на какую никогда не были способны. Она летела, низко пригнувшись, воздух свистел в ушах, смешиваясь с ее собственным прерывистым, хриплым дыханием. За спиной слышался тяжелый топот и яростный хруст ломающихся кустов, чудовище не отставало, его мерное рычание преследовало ее. Ветки хлестали ее по лицу и рукам, оставляя тонкие, горящие полосы. Споткнувшись о корень, Энид едва не полетела кувырком, но каким-то чудом удержала равновесие, продолжая нестись сквозь молочную пелену тумана. Мир сузился до полоски земли под ногами и до пробивающего душу звука погони за спиной. Заметив впереди старую, корявую сосну с низко растущими ветвями, блондинка собрала последние силы и, сделав отчаянный рывок, вскарабкиваясь на нее. Кора впивалась в ладони, оставляя занозы, но боль была ничто по сравнению с всепоглощающим страхом быть пойманной. Она забилась в развилку толстых ветвей на трехметровой высоте, прижимаясь к холодному, шершавому стволу и пытаясь загнать обратно в легкие вырывающийся наружу хрип. Гуль подбежал к дереву и замер, утыкаясь мордой в корни. Энид затаила дыхание, надеясь, что, потеряв ее след, тварь уйдет. Но вместо этого, он встал на задние лапы, упершись передними когтями в ствол. Мерзкий, скребущий звук разорвал тишину леса. «Он лезет» — мысль ударила в виски, леденящим ужасом. Энид сжалась в комок, ее взгляд впился в медленно, но неумолимо ползущую вверх тварь. Это был конец. Она зажмурилась, готовясь к удару когтей и запаху гнили, который вот-вот должен был накрыть ее с головой. Но огненный, ядовито-багровый шар, с черным ядром, рванулся вперед, искривляя пространство. Он пронесся в сантиметре от лица ошеломленной Энид, обжигая ей щеку, и врезался в грудь гуля, уже почти достигшего ее ветки. Раздался глухой хлопок, багровое пламя поглотило тварь, прожигая плоть. Наступившая после тишина была оглушительной. Энид, все еще цепляясь за ветку, не могла оторвать взгляда от земли, где из тумана, будто сама ночь, материализовалась тень ведьмы. Она стояла в двадцати шагах от дерева, ее поза была прямой и непоколебимой, а лицо сохраняло привычную ледяную маску. Уэнсдей медленно опустила руку, ее темные глаза встретились с широко раскрытыми, полными шока и немого вопроса глазами Энид. Блондинка медленно, как во сне, сползла по шершавому стволу, ее колени подкосились, когда ноги коснулись земли, и она на мгновение оперлась о дерево ладонью, чувствуя, как мелкая дрожь пробежала по всему телу. Ее взгляд задержался на черном, дымящемся пятне на сосне, а затем спустился на тлеющую траву у ее ног. Воздух был густым и сладковато-едким от паленой плоти. Все мысли, что бушевали в ней последние часы, ярость из-за монеты, презрение к грязным методам, отчаяние от предательства и собственной слабости, словно сгорели вместе с гулем в багровом шаре. Ушли выжженные дотла, а на их место пришло тяжелое и безрадостное смирение. Она прожила всю жизнь, веря в четкие линии: приказ и неподчинение, долг и предательство. Энид пыталась втиснуть в эти узкие рамки даже Уэнсдей, являвшейся либо спасителем, либо чудовищем. Но мир отказывался укладываться в ее детские схемы. Ведьма, торгующая ядом, только что спасла ей жизнь магией, которую Корона клеймила как абсолютное зло. Солдат, присягнувший на верность, предал своих, чтобы сохранить рассудок. Деревня, полная еретиков, оказалась единственным местом, где к ней отнеслись по-человечески. Она подняла голову и встретилась взглядом с ведьмой, которая в очередной раз пришла тогда, когда это было необходимо, и теперь неподвижно стояла, не ожидая благодарности и не предлагая утешения. Энид, наконец, была готова это принять, она не кивнула, не улыбнулась, не сказала «спасибо», лишь только выпрямила спину, смахнула с одежды кусочки коры и сделала шаг вперед. Один шаг, но в нем было молчаливое, горькое признание, что правила изменились, и игра продолжается. — Гуль, — произнесла Уэнсдей, нарушая тягостное молчание, когда последние отголоски адреналина отступили, оставляя после себя ватную усталость. Ее голос был ровным и лишенным эмоций. — Это падальщик, который за километры способен почуять запах страха и чужой боли. Он не опаснее лесного медведя, если помнишь три вещи, — она со свистом подняла в воздух три пальца. — Первое, любая царапина мгновенно воспаляется на коже и способна сломить своим ядом даже самое крепкое тело. Конечно, это можно вылечить сильнейшими антисептиками, но у нас их нет, — Уэнсдей загнула один палец, ее ледяной взгляд был прикован к Энид, не позволяя той отвести глаза. — Второе, они охотятся стаями. Где рыщет один, обязательно поблизости будут и другие, — в подтверждение своим словам, она медленно, почти театрально, скосила взгляд куда-то за спину Энид, в глухую тьму леса, и на ее губах на мгновение застыла хитрая, безжизненная улыбка, от которой по коже побежали мурашки. — И, наконец, третье, самое главное, — теперь ее голос стал тише, но от этого не потерял свою унизительную интонацию. — Гуль — трус, он не преследует добычу, которая оказалась сильнее. Если бы ты не забыла прихватить с собой арбалет, или даже топор, то он не стал бы вступать с тобой в бой, — ведьма посмотрела на Энид без тени сочувствия. — Но ты, поддавшись панике, побежала куда глаза глядят. Твоя бестолковость, едва не стоила тебе жизни. Каждое слово врезалось в память Энид звуком молотка, забивающего гвозди в крышку гроба, оставляя после себя леденящий кровь, всепоглощающий стыд, который был хуже горечи поражения и страха. Ведьма не кричала и не обвиняла, а лишь с аналитической точностью указывала солдату на собственные ошибки, будто та снова надела шкуру неопытного щенка. Энид чувствовала, как горит лицо, а взгляд самопроизвольно опускается к земле, не в силах выдержать тяжести разочарования, исходившего от спутницы. Немного отстав, она шла следом, видя перед собой лишь спину ведьмы, и сжимала кулаки, мысленно прокручивая тот роковой момент у дерева, представляя, как бы все могло быть иначе, если бы она не поддалась животному ужасу. Эти мысли жгли изнутри сильнее магии Хаоса. И именно этот внутренний пожар и отчаянное желание хоть что-то доказать, вернуть себе крупицу самоуважения, заставило ее остановиться. Ноги сами вросли в землю, а сердце бешено заколотилось. — Уэнс, — голос девушки прозвучал тихо, но с новой стальной твердостью. Она впилась взглядом в спину удаляющейся фигуры. — Твой браслет утратил силу. Я смогла беспрепятственно уйти далеко от тебя. — Энид, — впереди послышался легкий, почти неуловимый вздох. — Он самый обычный. Подобных заклинаний «удержания» не существует в природе, — произнесла ведьма, наконец, оборачиваясь. Ее темные глаза были лишены привычной отстраненности, в них горел огонь, изучающий каждую черту лица солдата. — Мне было интересно проверить твои знания и навыки. Взгляд Энид затуманился, она не почувствовала гнева, вместо этого ее накрыла ясность. Очередная завеса тайны спала, которая, казалось, уже стала единой частью облика брюнетки. Ей вдруг захотелось рассмеяться от собственного горького осознания. — И часто ты устраивала подобные проверки? — ее собственный голос прозвучал непривычно устало даже для самой себя. Уэнсдей ответила не сразу, она продолжала идти вперед, но на губах сложилась едва заметная, холодная улыбка. — А ты думаешь, местные жители настолько непутевые, что не могли справиться с укреплением канавы или починкой забора без помощи королевского солдата? — парировала она, и ее взгляд сузился, будто она снова вела тот самый, первый диалог, вытаскивая наружу самые потаенные страхи. — Все, что ты делала в поселении, Энид. Каждое поручение, каждый твой кошмар, даже каждая наша беседа — все являлось частью одной большой проверки. Испытание на прочность, на человечность, на резонанс. Слова, словно кусочки мозаики, складывались в единую картину, с грохотом вставая на свои места. Они дарили ответы на вопросы, мучившие Энид неделями: Горн и его «неуклюжесть», заставлявшая ее брать на себя тяжелую работу; настойчивая, почти навязчивая доброта Аякса, пробивавшая брешь в броне; колючие вопросы сирен, будившие сомнения; даже этот проклятый браслет — все было частью нового эксперимента, в котором она вновь стала главным объектом изучения. Она вспомнила, как день за днем выполняла мелкие поручения, как таскалась по деревне и по лесу, пока тело не становилось ватным от усталости. Даже эти ничтожные заботы служили не для пользы общины, а чтобы у нее самой не оставалось сил на побег. Она жила в доме, где стены и мебель были испещрены рунами, чье истинное назначение теперь выстраивалось в стройную картину. И даже каждое взаимодействие в деревне с ведьмой, каждый их «случайный» разговор, во время которых Уэнсдей появлялась будто ненароком, на самом деле были сеансами, где брюнетка, прикрываясь беседой, нащупывала границы ее дара, проверяя их резонанс. Те самые татуировки рун на ее пальцах вспыхивали фиолетовым свечением не просто так, они регистрировали каждую вспышку Шепота, каждую ее эмоциональную бурю, вызванную искусно подстроенными ситуациями. — И призраки тоже? — задумчиво, почти про себя, протянула блондинка, ее взгляд ушел вдаль, в молочную пелену тумана, вспоминая мелькавшие перед глазами, раздражающие тени. — Какие призраки? — Уэнсдей отмахнулась с легким раздражением, как от очередной глупой, наивной выдумки неразумного ребенка. — Души моего отряда, — Энид медленно перевела на нее взгляд, ища в колючих глазах хоть намек на понимание, на признание еще одного своего магического трюка. Но нашла лишь пустоту. — В какой-то момент я начала их видеть и решила, что окончательно схожу с сума. Уэнсдей остановилась, чувствуя, как собственное тело вмиг окаменело от осознания, тяжелым грузом, свалившимся на нее. Все это время перед ее глазами был ключ, который она упустила. Ее взгляд стал темнее от плескавшегося в нем ненасытного, леденящего душу любопытства.