Громкая тишина

В лаборатории стоял низкий навязчивый гул стабилизаторов, а в центре комнаты, внутри огромной металлической машины мерцал кристалл, но вместо ровного свечения он временами судорожно вспыхивал багровым цветом, будто предаваясь лихорадке. Йоко лениво и рассеянно перебирала сваленные в хаосе бумаги, цепляясь взглядом за многотомные формулы, в поисках закономерности. Она сонно зевнула, прикрывая глаза, столь ранний подъем дался организму вампирши, привыкшей к иному ритму, необычайно тяжело. Йоко пребывала в столице уже несколько недель, где каждая ощущалась как год. Город, что должен был сиять несокрушимым величием, встретил ее не парадным блеском, а липким страхом и паникой, пропитавшимися до самого основания фундамента. Воздух ощущался не привычным морским ароматом, доносившимся с залива, а был густ от скопившейся тревоги. На улицах, под холодным светом арканических фонарей, люди сбивались в тесные беспокойные группки, они жужжали, как разрозненный рой, перешептываясь и бросая опасливые взгляды на чужие тени. Их страх был почти осязаем, живой и заразительный, он витал над мощеными улицами, затмевая собой даже запах дорогих духов и дыма от парящих дирижаблей. Столицу наводнили караваны перепуганных торговцев с окраин земель, искавших спасения за несокрушимыми стенами. Эти беженцы с глазами, полными ужаса, цеплялись за свои телеги, набитые пожитками, и разносили по тавернам и рынкам вирус самых нелепых и оттого жутких слухов. Они шептались о тенях, режущих без пощады, о магии, что рвется из пустоты по одной лишь воле, о целых отрядах, бесследно исчезающих в тишине Серых холмов. По ночам теперь щелкали засовы, горожане заколачивали ставни и боялись высунуть нос на улицу, опасаясь невидимой, бестелесной угрозы, что, по слухам, уже подбиралась к Столице. Корона, разумеется, не считала резню на Серых холмах чем-то большим, чем досадной тактической потерей. Но трещины в фундаменте общественного спокойствия были видны невооруженным глазом, из-за чего государственная машина, скрипя шестеренками, принялась за работу. По главным проспектам теперь маршировали в сияющих доспехах патрули, усиленные в количестве; их бряцание должно было успокаивать, но лишь подчеркивало неестественную тишину темных улочек. Также были введены новые, увеличенные в размере пошлины для всех иногородних торговцев. Это был тонкий намек от Короны, что тревожное присутствие новых продавцов было нежелательным в сердце империи. Официальная газета «Вестник Короны» выпустила лаконичный комментарий, растиражированный на всех углах: «Имел место локальный инцидент с группой дезертиров и бандитов, использующих запрещенные артефакты. Ситуация взята под контроль, очаг сопротивления был ликвидирован». Но самым главным пунктом репрессий стал Указ «О бдительности соседа», согласно которому любой житель, уличенный в распространении панических слухов, порочащих доблесть войск Короны, отныне приравнивался к пособнику мятежников. Теперь о самих заговорщиках доносили их же соседи, которые получали за это щедрую награду. Но стоит ли упоминать, что в первые дни после публикации Указа город захлестнула гигантская волна доносов, где под шумок сводили счеты с надоевшими соседями и неугодными родственниками? Суматоха вышла такой, что миротворцы, и без того загруженные, махнули рукой на разбирательства и принялись хватать кого попало, пленяя десятки невиновных. И все же, самым зловещим аккордом в этой симфонии контролируемого беспорядка, стал Эдикт «О мобилизационной готовности хайдов». Конечно, народ, услышав знакомые, суровые слова о долге и силе, вроде бы, успокоился, привычная песня Короны о мощи и незыблемости государства смогла усыпить их личные страхи. Но Йоко, чей разум были настроен на подтексты и скрытые смыслы, услышала в нем нечто иное. Масштаб, язык эдикта, тонкие отсылки к «внешним угрозам» и «защите национальных интересов за пределами текущих границ», все кричало об одном. Это была полноценная заявка на новую войну, о которой пока знала лишь верхушка, войну, которую Корона готовила в тишине своих кабинетов, пока ее народ боялся призраков. Эдикт намекал на надвигавшуюся войну с эльфами, которая должна была отвлечь шумный город от текущих забот. Йоко, разыграв с изящным коварством карту «возвращения блудной дочери», с головой окунулась в обволакивающий, сладкий свет родительской любви и всепрощения. В ее честь закатили шикарный прием в родовом особняке Танака, где хрустальные люстры дробили свет на тысячи обманчивых бликов, а воздух был густ от запаха дорогого парфюма и лицемерия. Именно здесь, в этом водовороте шелков, фраков и угодливых улыбок, ей предстояло начать свою игру. Уэнсдей послала ее с четким заданием: разузнать все, что только возможно, о природе Шепота Энид, о тех самых экспериментах, что Академия могла ставить над ликаном. Но спрашивать об этом в лоб было верным путем в холодные тюрьмы Короны. Вместо этого ей предстояло найти щель в броне системы — лазейку, которая привела бы ее прямо в сердце исследований. Она парила среди элиты, как темная бабочка, ее улыбка была безупречна, а светская болтовня стала привычным оружием. Йоко чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде: балы всегда были ее родной стихией, а искусство охмурять важных болванов было отточено до совершенства. Ее родители были приближены к самому Совету, и с младенчества ее колыбелью стал шепот придворных интриг. Она обсуждала застрявшие в зубах проблемы столицы, сочувственно кивала, слушая о «бандитах» в Серых холмах, и улыбалась знакомым лицам, в глазах которых читалась та же притворная лесть, что и у нее самой. В последующие дни девушка продолжала держаться тени мира власти. Вампирша впитывала все: мимолетные упоминания о переброске войск, заказы на стратегические ресурсы, фамилии ученых, внезапно получивших щедрое финансирование. И именно во время одного из таких, казалось бы, незначительных диалогов на очередном скучном вечере, она, наконец, нащупала нужную нить. — Я слышала, что Совет сейчас разрабатывает проект наступления на эльфийские земли, — небрежно бросила Йоко, внимательно скосив взгляд на своего собеседника, который мигом оживился, оценив острый ум вампирши. Впервые кто-то говорил не о Серых холмах. — Что ты думаешь об этом? — Йоко, это всего лишь слухи, — небрежно громко ответил он, но затем, взяв в руки бутылку вина и наклонившись, чтобы разлить багровый напиток, тихо продолжил. — Я слышал, что в Академии параллельно разрабатывается второй проект. Его ведет некий Барри Дорт. Он изучает феномен самогенерации арканической энергии, а для этого необходимо вскрыть Дерево Силы, как консервную банку, чтобы заглянуть во внутрь. — Как мне выйти на него? — ее вопрос прозвучал так же тихо, без единой эмоции, пока она делала вид, что поправляет складку на своем костюме. — Сестра Кента состоит в этом проекте, — собеседник налил вина в ее бокал, его движение было плавным и естественным. — Дивина — талантливый, но чрезмерно увлеченный теоретик. Ее лаборатория на минус пятом. Цель была найдена. Не простая зацепка, а само сердце вожделенной тайны, проект, способный перевернуть сами основы мироздания, ключ к которому лежал в руках одержимой ученой. Оставалось только подобрать отмычку. Да не абы к кому, а к той, от одного взгляда на которую у Йоко во времена их учебы в Академии холодели кончики пальцев, а щеки покрывались бледным, мертвенным румянцем. Но в настоящем, в гудящей, как шмель, лаборатории на минус пятом, разум вампирши, который и должен был стать отмычкой, был затуманен сонливостью. Со вздохом, больше похожим на ворчание, она поднялась с табурета и принялась бесцеремонно рыться в шкафах, с грохотом отодвигая папки с чертежами и ящики с реактивами в поисках спасительной кофеварки. Ей доставляло почти физическое удовольствие наблюдать, как нарушается этот стерильный порядок, но в этом не было особой нужды, одно ее присутствие уже вносило разлад в хрупкую вселенную ученой, которая как раз и застыла в дверях, ошарашено наблюдая за ее действиями. — Объяснись. Что ты делаешь в моей лаборатории в семь утра? — голос Дивины разорвал тишину комнаты. Ее белый халат был расстегнут, обнажая помятую блузку, волосы слегка растрепаны, а в глазах горел холодный, беспощадный огонь ярости. Йоко невольно засмотрелась на нее. — Пока я не вызвала охрану. — А ты всегда так приветствуешь новых сотрудников? — вампирша лениво, демонстративно медленно потянулась, давая понять, что ее ничуть не смутила эта сцена. — Чувствуется, коллектив тут дружный. — У меня нет новых сотрудников, — выдохнула Дивина, складывая руки на груди. — Этот проект не терпит посторонних. Особенно тех, кто является сюда без предупреждения. — О, предупреждение было, — Йоко кивком головы указала на стол, на котором лежала официальная бумага. — Вчерашний приказ за подписью Барри Дорта. Я твой новый ассистент. Оливер любезно провел меня вчера вечером, пока тебя не было. Он весьма услужливый. — Убирайся, — прошипела Дивина. Она сделала несколько шагов вперед, стремительно сокращая дистанцию и становясь напротив вампирши так близко, что та почувствовала исходящее от нее напряжение. — Твои светские игры могут пройти наверху, но здесь ты ничего не значишь. — Знаешь, что я вижу, глядя на твои расчеты? — тихо, почти шепотом, сладким и ядовитым, спросила она, еще на сантиметр приближаясь к лицу ученой, нарушая каждую возможную границу. — Я вижу, как блестящий ум бьется головой о стену собственных теорий. Ты пытаешься заключить жизнь в клетку из формул, а затем еще удивляешься, почему она не хочет там существовать, — почти хищная улыбка, обнажающая острые клыки, растянулась на лице Йоко, когда она разглядела, настолько сильно сжались челюсти девушки напротив и как побелели костяшки ее пальцев. Но, не дав ей ответить, вампирша мягко отстранилась и направилась к выходу, бросая через плечо. — Не волнуйся, я не отниму у тебя твое царство. Я просто покажу, где в его стенах есть потайные двери. В наших семейных архивах сохранились кое-какие вампирские манускрипты, связанные с переносом энергии. Дорт полагает, что в них может крыться ключ к стабилизации вашего «Древа». Удачи, коллега. Дверь за Йоко бесшумно закрылась, оставив Дивину в гудящей тишине. Она громко выдохнула, но напряжение никуда не ушло, лишь сильнее сжалось в тугой, болезненный комок у нее в груди. Тело до сих пор трясло, и ученая с досадой осознавала причину этой мелкой дрожи в кончиках пальцев. Это было давнее, знакомое чувство, которое Йоко Танака умела вызывать одним лишь своим существованием. Дивина отчетливо помнила ту манеру, с которой вампирша взирала на всех свысока, словно окружающие были всего лишь неинтересными букашками. Она помнила ее низкие методы, ядовитые комплименты, вкрадчивые намеки, от которых по спине бежали холодные мурашки. И теперь эта невыносимая девушка вломилась в ее святилище, в попытке вновь превратить все в хаос, да, как всегда, прикрываясь заботой папочки. Что бы что? Чтобы Дивина стала нянькой для нее? Мысль об этом вызывала лишь протест. Но под ним скрывалось тревожное, щекочущее нервы любопытство. Ученая с силой сжала кулаки, но уже без прежней ярости. Нет, она не позволит собой манипулировать, но, возможно, разрешит себе понаблюдать. Просто, чтобы понять, какие истинные мотивы Йоко так тщательно скрывает.

***

Ночь набирала обороты. Сквозь облака выходила луна, цепляясь за темный силуэт ночного неба и освещая небольшую полянку, на которой одиноко стояла палатка. Энид металась на тонком спальнике. Сон превратился не в долгожданный отдых для уставшего тела, а стал продолжением дневного кошмара. Сбивчивые, рваные образы проносились перед ее внутренним взором, она что-то беззвучно выкрикивала. Ее пальцы судорожно впивались в ткань, по вискам и шее струился липкий, холодный пот, пропитывающий тонкую рубашку, все тело было напряжено до предела, мышцы подрагивали в такт учащенному, сбивчивому сердцебиению. Она боролась с невидимыми врагами и проигрывала. На плотную ткань палатки пролился мягкий, фиолетовый свет, наполняя пространство и окутывая метавшуюся фигуру солдата незримым покрывалом. Ее судорожные вздрагивания тела стихли, мышцы, скованные страхом, медленно расслаблялись, выравниваясь, лицо, искаженное гримасой ужаса, разгладилось. Глубокий, исцеляющий покой, которого она была лишена все эти недели, наконец-то накрыл ее с головой, убаюкивая и унося прочь от кошмаров. Уэнсдей мгновенно проснулась, как будто кто-то щелкнул выключателем в ее сознании. Ее разбудило липкое ощущение дикого, чужого страха, ворвавшегося в сон, и всплеск внутренний силы, сорвавшейся с цепи железного контроля. Медленно, почти с неохотой, она подняла перед лицом кисть руки, ее пальцы, испещренные черными рунами, слабо пульсировали остаточным эхом магии. Губы ведьмы сжались в тонкую, задумчивую линию, она не направляла заклинание, даже не думала о блондинке, но сила среагировала самостоятельно. На что? На страх или на ломку психики? Или на что-то иное, что пряталось за этим страхом, что-то, способное взывать к Хаосу на уровне, недоступном ее пониманию? «Что же ты такое?» — беззвучно прошептала она в темноту с тихим, леденящим душу предчувствием. Скосив взгляд на солдата, чье дыхание наконец обрело ровный, глубокий ритм, Уэнсдей, подавив тихий, почти неслышный вздох, бесшумно покинула палатку. Холодный ночной воздух обжег легкие, но она лишь плотнее закуталась в плащ и опустилась у тлеющего пепелища, черной, еще теплой раны на теле земли. Последние недели выдались на редкость изматывающими. Увязавшийся за ними по пятам наемник, чье упорство граничило с одержимостью, вынудил их петлять, сжигая драгоценные дни и силы. Во время одной из стычек он, словно назло, умудрился ранить ее лошадь отравленным клинком, из-за чего ей в спешке пришлось пересесть на коня Энид, попрощавшись как с верным жеребцом, так и собственными запасами. Палатку, ту самую, с «незримыми комнатами и балконами», пришлось в итоге обменять в глухой деревушке на мешок зерна и вяленого мяса. Энид после этого еще несколько вечеров упрашивала Уэнсдей наложить на их новое, тесное жилище заклинание расширения, бормоча что-то о «необходимости обеспечения личных границ и широты воздуха». Но даже это было мелочью, по сравнению с самыми главными переменами в жизни путниц, за которыми с растущим, холодным интересом наблюдала ведьма. А константой переменной являлась Энид, чьи эмоции все сложнее поддавались расшифровке. Прежняя, прямая, как клинок, девушка, что говорила когда-то уставными формулировками, куда-то испарилась. Ее место заняла другая, более нервная и порывистая версия, которая при тесном контакте с брюнеткой начинала путаться не только в словах, но и в движениях, будто ее собственное тело переставало подчиняться старой, железной дисциплине. Но самым странным оказалась реакция самой Уэнсдей. Она, привыкшая к пустоте в душе, лишенной мыслей и ярких, ненужных эмоций, стала ловить странные, почти чужие всплески, пробивавшиеся сквозь ее внутреннюю стену. Легкое разочарование от провалов, скользкое чувство, похожее на азарт, когда их стратегия срабатывала, а также смутный, теплый импульс, схожий с чувством удовлетворения, когда Энид, наконец, делала что-то правильное, свойственное собственной натуре. Это было так ново и неуместно в ее мире, что Уэнсдей инстинктивно отмахивалась от этих ощущений, она списывала их на усталость, на остатки магических перегрузок. Признать, что ее ледяная крепость, годами строившаяся ценой сожженных чувств, начала давать трещины от тихого тепла чужого присутствия, было немыслимо, теоретически невозможно. Поэтому она просто наблюдала: за Энид, за небольшой пробоиной в своей безупречной пустоте. — Вещь, разбуди ее, пожалуйста, — хриплый от бессонницы голос Уэнсдей прорезал тишину, ту самую, что наступает за час до рассвета, когда ночь уже не властна, а утро еще не наступило. Тень возле ее ног шевельнулась, и кисть руки бесшумно скользнула в палатку. Послышались приглушенные шлепки, недовольное ворчание и один отчаянный возглас: «Перестань щекотать!». Спустя минут десять из палатки появилось нахмуренное, заспанное лицо с взъерошенными волосами. Энид, коротко пробурчав что-то неразборчиво-приветственное, плюхнулась напротив ведьмы. Она рассеянно потерла глаза, затем выудила из своей походной сумки небольшой железный котелок и, не говоря ни слова, просто посмотрела на Уэнсдей. Взгляд ее, еще мутный от сна, был красноречивее любой просьбы: «Разожги». Уэнсдей сдержанно щелкнула пальцами, сухие ветки в кострище с мягким шипением вспыхнули ровным, почти неестественным пламенем. В темных колючих глазах ведьмы плескалось любопытство, блондинка не переставала ее удивлять. Та не только привыкла к бытовому использованию магии, отпустив аскетичное прошлое военного, но и неосознанно отказывалась от символики Королевства. На ее шее теперь был повязан платок багрового цвета, выменянный у бродячего торговца неделю назад. Они тогда попали на шумную ярмарку, где кочующие продавцы сбывали свой последний товар перед зимней спячкой. Уэнсдей не без интереса тогда заметила, как Энид, словно от огня, сторонилась любых фиолетовых и синих оттенков, являвшихся цветом Невермора, и тщательно подбирала что-то «олицетворяющее ее собственную натуру». Выбор пал на багрянец, цвет страсти, ярости и пролитой крови. Бессознательный, но красноречивый жест, который Уэнсдей мысленно занесла в свой бесконечный список данных о своем… спутнике. Инструменте? Объекте исследования? Она все еще не могла подобрать точное определение. Ранний подъем и выверенные до автоматизма движения Энид позволили им тронуться в путь еще до рассвета, когда небо на востоке только начинало светлеть. Потеря второй лошади вынудила путниц ютиться на одном жеребце, и теперь бедное животное требовало вдвое больше времени на отдых. Чтобы не растягивать и без того рискованный путь, девушки спали урывками, по три-четыре часа, пока их единственная лошадь, тяжело дыша, восстанавливала силы. Именно в один из таких изматывающих переходов, под мерный стук копыт, Энид, всмотревшись в печальные, умные глаза животного, окрестила его По, найдя в его вечно-скорбном взгляде и мрачном облике неоспоримое сходство с литератором Эдгаром По. Уэнсдей в тот момент была целиком погружена в изучение ветхой карты и лишь краем уха уловила бормотание, позволив кличке незаметно укорениться. Это была мелкая уступка в бесконечном потоке куда более важных забот. Дорога, петляя, вела их через редкий сосновый бор, где солнечные лучи пробивались сквозь игольчатый полог, рисуя на земле длинные подвижные полосы. Уэнсдей, как более опытная в местных, почти забытых тропах, сидела впереди, ее пальцы в тонких кожаных перчатках уверенно держали поводья. Энид же, болтающаяся сзади без конкретной задачи, от скуки и нервного напряжения принялась комментировать все подряд. «Смотри-ка, сосна в форме вопросительного знака», — доносилось сзади, или: «По, наверное, предпочел бы, чтобы мы ехали чуть левее, там тень гуще». Казалось, даже Вещь уже не выдерживал нахлынувшую скуку от монологов оборотня и предпочитал большую часть пути высыпаться в сумке, лишь изредка показывая из-за лямки пальцы, сложенные в фак. Но чем дальше они углублялись в лес, тем ощутимее менялось окружающее их пространство. Сначала это было едва уловимое сгущение воздуха, наполнявшегося странным, высокочастотным звоном, будто кто-то провел смычком по натянутой струне, затем и вовсе наступила кристальная, абсолютная тишина, даже пение птиц перестало преследовать путниц, оставшись позади. Уэнсдей стала все чаще и пристальнее сверяться с картой, ее спина выпрямилась, а взгляд стал острым и собранным. Они приближались к цели — древнему месту силы, заброшенному и поглощенному лесом, где брюнетка намеревалась, наконец, опробовать новые, рискованные теории усиления Хаоса. Без помощи своей невольной спутницы, чья природа так странно резонировала с искаженной материей, здесь было не обойтись. Энид, тоже почувствовав в один миг изменившуюся атмосферу, словно затянувшееся молчание перед боем, прекратила болтать и начала настороженно озираться. Даже По, обычно невозмутимый, громко фыркнул и навострил уши, беспокойно перебирая копытами, словно чувствуя под ними не просто землю, а забытую древнюю мощь. Поляна, скрытая в чаще леса, была огромной и почти идеально круглой формы, будто ее вырезал отряд дровосеков, а в самом центре возвышалась высокая сосна, словно одинокий стражник, призванный нести свою многовековую службу. Ее ствол, темный и покрытый глубокими трещинами, был настолько широким, что его не обхватили бы и пятеро взрослых мужчин. Ее вершина терялась в небе, а корни, уходящие вглубь земли, должны были доставать до самых основ мира. Толстые, причудливо изогнутые ветви, тянулись в разные стороны, отбрасывая на землю неподвижные тени. Воздух здесь был иным: густым, насыщенным тишиной, которая напоминала затаившееся дыхание. Это место было сердцем здешних земель, источником мощи, пропитанной древней неукротимой силой, что любое живое существо инстинктивно замирало в почтительном молчании. Уэнсдей, спрыгнув на землю, опустилась на одно колено и приложила ладонь к обнаженным и переплетенным корням. Холодная кора тут же отозвалась глубокой вибрацией, мощным гулом, который пробежал по костям и заставил руны на пальцах вспыхнуть приглушенным свечением. Они добрались. Это был не конец пути, а долгожданная перевалочная точка, где можно было испытать и свои теории, и саму загадку по имени Энид. Та, в свою очередь, стояла поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, ее взгляд, полный ожидания и трепета, был прикован к ведьме, но она видела лишь сосредоточенное лицо и неподвижную фигуру, не подозревая о сложной работе, кипевшей в невидимом ей измерении. Уэнсдей, отрешившись от всего внешнего, обратила свое сознание внутрь, к источнику Хаоса, и начала выстраивать в уме сложный фундамент из рун. Идеальные символы зарождались в ее воображении, один за другим занимая свои места в воздухе, невидимые никому, кроме самой ведьмы. В этом была ее сила и ее проклятие: магия Хаоса была прямым воплощением воли, всепоглощающей, но и столь же нестабильной, требовавшей железного контроля. А присутствие Энид вносило в этот хрупкий порядок едва уловимые, но опасные искажения. Но теперь, когда у Уэнсдей появилась новая переменная, информация о призраках, то она могла действовать иначе. Если раньше она пыталась игнорировать помехи, создаваемые ее спутницей, то теперь они обрели смысл. Энид была ликаном, чья плоть по всем законам должна была проявлять свою магическую сущность в простом перевоплощении в оборотня. Но вместо этого она видела то, что было не доступно даже многим искусным магам. Ее дар был не в силе, а в восприятии, и Уэнсдей наконец поняла, как его использовать. Мысленно отбросив первоначальный, грубый план, ведьма начала не подавлять искажения, а вписывать их в новую, более сложную конструкцию. Она вплетала в основу древние руны, усиливая саму структуру заклинания. Вместо того, чтобы силой пробивать барьер, брюнетка начала искать то, что обычно было скрыто ее глазу, но проявлялось во время колебаний. Воздух на поляне дрогнул, невидимые волны пробежали по траве, заставляя ее пригибаться к земле; сосна, словно вздохнула, ее ветви колыхнулись без всякого ветра. Но вместо того чтобы наполниться мощью, татуировки рун на пальцах Уэнсдей вдруг погасли, встретив неожиданное сопротивление, словно наткнувшись на невидимую стену. Ведьма медленно перевела взгляд на Энид, ее логика подсказывала, что именно нестабильная природа блондинки могла послужить блокиратором, ведь только она любила вносить беспорядок в ее работу. Но брюнетка не могла знать, что настоящая причина сейчас наблюдала за ними из глубин леса, и что помеха была лишь вторым, предупредительным выстрелом. — Что это сейчас было? — Энид закрутила головой, пытаясь рассмотреть какую магическую фигуру создала ведьма, но вокруг было пусто. — Резонанс, — коротко бросила брюнетка, погруженная в анализ странного феномена, а не в пустую болтовню. — Уэнсдей! — воскликнула солдат, принимая уже привычную оборонительную стойку. — Я таскаюсь за тобой по всем соседним Королевствам не для того, чтобы слышать односложные ответы. Объясни уже наконец-то нормально, что ты делаешь и как я с этим связана? Ведьма искренне хотела и в этот раз отложить все объяснения, чтобы позднее представить стройную теорию, но Энид выглядела куда более взвинченной, чем обычно. Ее пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а взгляд требовал ответа. Против железной хватки, вцепившейся в ее предплечье, брюнетка не могла ничего противопоставить, спутницу нужно было успокоить, иначе руны будут вести себя еще более непредсказуемо. — Помнишь, ты в первые недели рассказала мне про призраков? — Энид нетерпеливо мотнула головой, требуя продолжения. Уэнсдей, подавив глубокий вздох, вытащила плотный кусок ткани из сумки, висевшей на По, и расстелила ее, приглашая блондинку сесть перед ней. Только после этого она продолжила. — Хорошо, представь, что мир — это комната, а магия — это свет, — начала она, ее интонация была вкрадчивой и тихой, словно брюнетка сейчас собиралась раскрыть секрет мироздания. — Корона, к примеру, пользуется аккуратными, скучными лампами, которые освещают только то, что им приказано: пол, стол, кровать, а все остальное погружено во тьму. Назовем этом тенями. Корона не видит эту тень, оттого и не признает ее. А вот мой Хаос… Ведьма слегка разжала ладонь, протягивая ее перед собой, и на ней на мгновение вспыхнула и погасла яркая, фиолетовая искра. Энид, впитывая в себя каждое слово девушки, чуть поддалась вперед, чтобы отчетливее разглядеть возникший на несколько секунд огонек. — Мой Хаос, как дикий пожар. Он слепой и яростный, он может осветить всю комнату разом, но при этом спалит все дотла или выжжет на стене уродливый узор, — Уэнсдей сделала паузу, давая несколько мгновений на то, чтобы блондинка могла представить всю мощь стихии. — Я думала, что ты просто подавляешь лишние языки пламени моего пожара, чтобы он не бушевал так сильно, чтобы узор на стене получался ровным и не испепелял все вокруг, — ведьма встретилась взглядом с Энид, заглядывая прямо в душу. — Но я ошиблась. Рядом с тобой мой пожар перестает быть обычным огнем, он словно становится осознанным светом, который не слепит, а проявляет скрытое. Он проходит сквозь тебя, и тогда я вижу не просто стену, а пыль, которую раньше не замечала, фундамент, тени, которые всегда были здесь, но оставались невидимы для ламп Кроны и были слишком грубы для моего огня. — Но причем тут призраки? — вырвалось у Энид, и ее голос дрогнул, срываясь на высокой ноте. Она смотрела на Уэнсдей широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь нетерпения, страха и полнейшей неспособности сложить разрозненные пазлы в единую картину. Все эти недели она считала видения симптомом надвигающегося безумия, проклятием, а не тем, о чем говорила ведьма. Мысль, что ее кошмары могут быть чем-то реальным, частью какого-то непостижимого механизма мира, повергла ее в шок, от которого перехватывало дыхание. — Эти призраки, — Уэнсдей перевела свой взгляд за спину путницы, словно вычитывая ответ из самой пустоты, и на несколько мгновений сделала паузу, чтобы собраться с мыслями и подобрать правильные слова. — Они как часть теней, невидимая изнанка мира, проступающая сквозь трещины в его оболочке. Мы знаем, что призраки всегда были здесь, но ты не должна была их видеть, Корона построила тебя, как солдата, чтобы ты видела только лампы. Да и природой ликанов это обычно ограничено. Но ты смогла заглянуть, будто в узкую щель, и увидеть, что находится за стенами. Энид легла на спину и уставилась на ветви сосны, в то время как Уэнсдей не сводила своего пристального взгляда с блондинки, всматриваясь в более бледные, чем обычно, черты ее лица, словно пытаясь прочитать, о чем думала девушка. Но разум Энид поглотила непривычная пустота и тишина, словно кто-то дернул выключатель, она чувствовала необычайную тяжесть в груди от раскрывшейся информации. — У тебя есть еще какие-то теории? — спустя некоторое время спросила девушка, концентрируя внимание на ведьме, устроившейся рядом так, что расстояние между ними сократилось по локоть. — Да, конечно, — у Уэнсдей действительно было еще несколько предположений, но если ранее она не хотела озвучивать лишние доводы, то сейчас чувствовала потребность поддержать шаткое настроение спутницы. — Тогда, во время битвы в деревне, выброс энергии Хаоса был настолько сильным, что он мог глубже прожечь брешь между нашим миром и миром теней, в котором живут призраки… Хруст ломающейся ветки, громкий, как выстрел из арбалета, разорвал иллюзию спокойствия, смешанного с научным обсуждением. Он заставил девушек мгновенно вскочить на ноги и осмотреться по сторонам. На юго-западе из чащи, будто сам лес породил ее, вышла фигура. Высокий, закутанный в плащ из свалявшегося бурого меха, мужчина надвигался прямо на них с хищной грацией. Его пальцы рук медленно сжимались и разжимались, а при каждом движении с пояса доносилось тихое, звенящее постукивание кристаллов, тускло мерцавших, словно облаченные в камень звезды. Но больше всего в нем поражала маска, выглядывавшая из тени капюшона — вытянутый, желтоватый череп рогатого зверя, наглухо прикрывавшая лицо. В пустых глазницах мерцал лишь отблеск далекого света, но Энид кожей ощутила леденящий, злобный взгляд, скользнувший по ним. Его внешний вид не выдавал в нем никаких признаков дружелюбия, лишь скрытую угрозу. В подтверждение этому, колючий и порывистый ветер на поляне вновь поднялся, расшатывая стебли угасшей травы и длинные ветви деревьев. — Уходите прочь! — взревел хриплый, мужской голос. — Вы только сильнее отравляете место силы своей энергией. Инстинкт сработал быстрее мысли, Энид сделала шаг вперед, закрывая собой тело ведьмы. Она приняла оборонительную стойку: расслабила колени, гордо выпрямила плечи, незримо расширяя спину, когти мигом выскочили, с глухим щелчком прорвав кожу новых перчаток, ее лицо исказилось в недовольной гримасе, уставившись на фигуру напротив. Слегка, почти неуловимо ухмыльнувшись от действий блондинки, которая как будто могла что-то противопоставить взрослому арканическому магу, Уэнсдей вышла из-за спины солдата, вскинув подбородок вверх. — Это нейтральная территория, арканист, ты не можешь нас отсюда прогнать, — громко, почти с ледяной усмешкой, прокричала в ответ брюнетка. Ее пальцы озарило привычное фиолетовое сияние, и воздух вокруг девушек затрепетал, сгущаясь в невидимый барьер, когда ведьма начала простраивать мысленную защиту. — Я страж этих земель, и не позволю Хаосу осквернять установленный порядок, — мужчина успел откинуть капюшон, и девушки смогли разглядеть стареющие черты лица. — Заклинаю пламя порядка, очисти эту скверну! Он взметнул руками, и воздух задрожал, послушный его воле. Прямо из-под ног девушек, с сухим шелестом, начали вытягиваться серебристые нити арканической энергии, сплетаясь в сложную, геометрически безупречную фигуру. Вокруг девушек с оглушительным, шипящим ревом вспыхнуло кольцо ослепительно-белого пламени. Жар от него был необычным: он не опалял плоть, а стремился выжечь Хаос в попытке очистить энергию в безликий, утвержденный Королевством эталон. Энид инстинктивно отпрянула, в груди застрял ком забытого за время странствий страха перед порядком, исходившим от арканической магии. Ведьма же, сузив глаза, смотрела не на языки пламени, а сквозь них, пытаясь разглядеть саму структуру чужого заклинания. — Глупец, — фыркнула Уэнсдей, когда наконец разгадала неуклюжий узор, лишенной всякой гибкости. — Ты сжигаешь драгоценный аркан, как дрова для костра. Ты так решил защищаться? Она резко наклонилась к Энид, ее дыхание коснулось уха блондинки ледяным шепотом: «Как только пламя погаснет, бери По и уводи его в чащу. Не оглядывайся». Это была не лучшая минута для спора, поэтому блондинка незримо кивнула, принимая новый приказ. Мышцы ее ног и спины натянулись, как тетива, тело сжалось, готовое к рывку. Уэнсдей тоже выпрямилась, мысленно концентрируясь на мысленной расстановке рун, готовых потушить кольцо из белых языков пламени. Пространство вокруг них исказилось, ведьма заставила Хаос взбунтоваться, разрушить линии арканических формул, бурлящих в сердцевине огня. Арканы поплыли, будто чернила на мокром пергаменте, белое пламя взметнулось, забившись в агонии, и с оглушительным хлопком разлетелось фонтаном искр, словно лопнувший пузырь. — Теперь! — крикнула Уэнсдей, и ее голос впервые сорвался на хрипоту от нечеловеческого напряжения. Энид рванула поводья, По, взвившись на дыбы, стукнул копытами об землю и помчался за ней к спасительной чаще. За спиной нарастал вопль стража, который был в ярости и неверии, что его совершенная формула была так легко разбита. Воздух снова задрожал, но на этот раз не от стройного гимна аркан, а от рвущегося на свободу рева первозданной бури Хаоса. Уэнсдей, не двигаясь с места, строила новый фундамент, впиваясь в древний аркан, дремавший в корнях гремучей сосны и в почвах поляны. Она не приказывала арканам подчиниться, как бы сделал это арканист, а будила в них память о дикой свободе и временах, когда они были частью чего-то большего. Земля под ногами мужчины затряслась, из нее, с сухим шелестом, вырвались толстые нити сплетенных корней и упругих стеблей, сияющих изнутри фиолетовым светом Хаоса. — Ключ очищения! — взревел страж, голосом полным ярости, который эхом распространился по пушке. Его пальцы сложились в новый, молниеносный жест, выпуская вспышку ослепительно-белого пламени, прорезающего наступающие нити корней и стеблей, методично очищая пространство вокруг себя и не позволяя Хаосу нарушить дистанцию боя. — Ключ сферы раздора! — его ладони сомкнулись, вытягивая энергию аркан из кристаллов, болтающихся на поясе. Между ними начала расти мерцающая малиново-золотая сфера; воздух вокруг нее искажался и звенел тонким, светящимся гулом. Уэнсдей, чье сознание разрывалось между удержанием хлипкой сети из корней и поиском бреши в обороне врага, отклонилась лишь в последний момент. Сфера пролетела в сантиметре от ее плеча и разорвалась позади, поглощая часть энергии в свои остатки, разрывая в клочья кусочек ткани ее плаща и оставляя выжженное пятно на дымящейся траве. Впервые за весь бой на лице Уэнсдей мелькнула тень безразличного уважения к опасному противнику. Отбросив остатки сомнений, ведьма решила продолжать напирать. Ее воля метнулась к поваленному дереву, выстраивая в пространстве новый фундамент из чернеющих рун. Ствол, ожив, с грохотом сорвался с места и рванулся вперед со скоростью выпущенной стрелы, целясь в арканиста, который, едва успев отпрянуть от столкновения, уже готовил новый ответ. А в это время, в тени чащи, затаилась Энид. Ее взгляд, лишенный паники, сканировал поле боя с методичной точностью. Она видела не просто вспышки магии, а смертельный танец, где каждый шаг был ответом на предыдущий, а цена ошибки росла с каждым мгновением. Ее мозг, годами изучавший теорию тактики, отсекал все лишнее, ища возможные уязвимости противника. Уэнсдей была гением импровизации, но ее сила была дикой и слишком нестабильной, каждая вспышка Хаоса отнимала у нее куда больше сил, чем у арканиста, она слишком быстро истощалась. Страж был подобен крепости: мощный, дисциплинированный, с почти неиссякаемым запасом кристаллов. Но даже у самых крепких стен, всегда была брешь, и она ее нашла. Его взгляд каждый раз перед тем, как выкрикнуть новый «Ключ», на долю секунды опускался на пояс к конкретному, самому крупному, синему кристаллу, из которого он черпал силу и перезаряжался. Без этих действий заклинания мужчины теряли свою мощность. Энид, действуя на опережение, издала короткий, громкий свист, который она когда-то использовала для координации с членами отряда в гуще боя. Ведьма, отражая очередной сноп ослепительных искр, на мгновение отвела взгляд в сторону чащи, встречаясь глазами с Энид. Блондинка, не выходя из своего укрытия, указала сначала на свой собственный локоть, а затем резко ткнула им в сторону пояса стража. Жест был ясен любому солдату: «Слабое звено — сустав». Страж, периферическим зрением уловив движение, инстинктивно рванулся в сторону, его пальцы уже складывались в новый, уничтожающий ключ. Но он опоздал. Уэнсдей резко изменила вектор атаки, она больше не пыталась пробить его щиты, вместо этого, собрав остатки воли в тугой, смертоносный узел, она выстрелила сгустком Хаоса в землю под его ногами. Почва в одно мгновение пошатнулась ровно настолько, чтобы вывести мужчину из равновесия и заставить инстинктивно выставить руку для опоры. И когда задуманное было исполнено, и защита стража дрогнула, из чащи, будто тень самой смерти, вылетел арбалетный болт, с глухим стуком вонзающимся в синий кристалл на поясе. Мужчина издал короткий, обрывистый звук, когда артефакт на его поясе взорвался ослепительной, немой вспышкой. Воздух, только что гудевший от напряжения, свистнул, вырываясь из невидимой ловушки, и схлопнулся в эпицентре фигуры мага, уступая место давящей тишине. Арканист замер в сломанной позе, его рука беспомощно повисла в воздухе, глаза, полные ярости, потухли и остекленели, наливаясь шоком, его колени подкосились, и он грузно рухнул на землю, больше не двигаясь. Уэнсдей стояла, опираясь о ствол сосны, ее дыхание было прерывистым и хриплым, сияние рун на пальцах померкло, сменившись тусклым, болезненным свечением, а затем и вовсе угасло. Ведьма провела дрожащей ладонью по лицу, она была пуста, выжжена дотла, ее взгляд, тяжелый и потухший, встретился с Энид, выходящей из укрытия. — Бежим… — хрипло выдохнула брюнетка, чувствуя, как свинцовая усталость сковало тело. — Он не мертв. Но его гнев теперь будет еще сильнее. Взобравшись на По, Энид перехватила поудобнее поводья и рванула вперед, Уэнсдей лишь в последний момент успела вцепиться в плащ блондинки, чтобы не упасть назад. Ее пальцы, обычно цепкие и уверенные, сейчас были слабыми и холодными, как у утопленницы. Они неслись, не различая дороги; было непонятно, двигаются они дальше к намеченной точке или же развернулись назад. В голове солдата гудела лишь одна, отбивающая такт копыт мысль: «Прочь, дальше, к безопасному месту». Вырулив на наезженную дорогу, девушка, гонимая адреналином и оглушительным стуком собственного сердца в ушах, вонзила каблуки в бока лошади, которая, почуяв панику, взвилась и понеслась с новой, бешеной скоростью. С каждой минутой пальцы ведьмы, впивавшиеся в складки одежды, начинали все сильнее ослабевать, Энид чувствовала, как тело Уэнсдей становится тяжелым и безвольным мешком, грозящим соскользнуть под копыта. Цена их победы стала слишком высока. — Держись! — крикнула она через плечо, но в ответ услышала лишь прерывистый, хриплый выдох. Больше ждать было нельзя. Резко осадив коня, Энид сорвала с шеи багровый платок, ее собственные руки дрожали от перенапряжения. Суетливыми, почти яростными движениями она начала привязывать обессилевшую брюнетку к себе, пальцы плохо слушались, и узлы получались корявыми, но крепкими. «Лишь бы дотянула, — лихорадочно думала она, затягивая последний узел у своего пояса. — Хоть до следующего поворота». Перейдя на бег рысью, они продолжили путь, но заветные крыши поселения так и не показывались на горизонте. Надежда таяла с той же скоростью, с какой темнело небо на западе. Сперва легкая дымка, потом рваные, грязные клочья, а вскоре все небо затянуло сплошным серым облаком, холодным и безразличным. Воздух пропитался запахом влажной пыли, с неба упали первые тяжелые капли, оставив темные пятна на дороге. Мир ополчился против них. На горизонте небо уже покрылось сплошной серой пеленой, и впереди хлесткий ливень обрушился на землю. Может, их настигла обычная непогода, которая пыталась смыть их самих, как грязь с дороги. А может, это был отголосок воли арканиста, пришедшего в себя и насылавшего им вдогонку всю ярость стихии. Энид рванула поводья, резко уводя По с дороги в чащу с такой силой, что лошадь едва не заскользила по влажной траве. Она железной хваткой прижала к себе Уэнсдей, безвольно завалившуюся набок, и погнала в лабиринт из промокших стволов. Деревья стояли молчаливыми, мокрыми стражами, их ветви с рваным шелестом хлестали по лицам, цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать беглецов. Дождь постепенно усиливался, каждая тяжелая капля начала превращаться в сплошной, оглушающий стук, падая на кожу, на плащ и на листья. Энид управляла лошадью почти вслепую, полагаясь на слух и обострившиеся инстинкты, По начал то и дело спотыкаться о скользкие корни, его могучие бока ходили ходуном от учащенного дыхания. Каждый толчок отдавался в теле Энид ноющей болью, а безвольная Уэнсдей за спиной казалась с каждым шагом все тяжелее, превращаясь в холодный, мокрый груз, привязанный к ней багровым платком, который давно промок насквозь и впивался в кожу. Ветер завывал, раскачивая деревья, с которых на них обрушивались целые потоки воды. Дождь продолжал набирать силу, заливая лицо, заставляя постоянно моргать и сплевывать пресную влагу. Лес превратился в сплошную хлюпающую ловушку, где каждое движение грозило сходом. Сквозь оглушительный хаос стихии в сознание Энид стал впиваться знакомый, ненавистный звук. Шепот. Сначала это был лишь шорох, похожий на скрип веток, но затем превратился в металлический звон, будто вместо капель дождя вокруг нее начали срываться тысячи ударов молоточков. Шепот медленно, почти лениво вгрызался в ее сознание, нарастая с каждым шагом, с каждой потерянной секундой. Ослабевшая воля Уэнсдей больше не могла сдерживать фоновый гул мировой боли. Это открытие заставило тело Энид похолодеть еще сильнее. «Остановиться. Надо остановиться», — оглушительно пронеслось в голове блондинки, заглушая грохот стихии и нарастающий визг в ушах. Но где? Глядя по сторонам, она почти ничего не видела, лишь мокрые стволы, темноту и косые струи дождя. Но сквозь оглушительный вой стихии до ее слуха пробился звук грузный шум воды. Это была ниточка, за которую можно было ухватиться. На одних инстинктах, почти наугад, они начали пробираться дальше до тех пор, пока сквозь пелену дождя не проступил темный изгиб скал, через который пробивала себе путь быстрая мутная горная речка, вздувшаяся от непогоды. И прямо напротив, на осыпающемся склоне, показался вход в пещеру, едва заметный в сумраке. Без лишних раздумий, понимая, что это их единственный шанс, Энид подвела По к самому краю. Лошадь, выпучив глаза от ужаса, попятилась назад, но блондинка была неумолима. Она соскользнула с седла, намотала поводья на запястье и, не чувствуя ледяной воды, хлынувшей ей по пояс, повела жеребца вброд. Казалось, сама гора не желала их впускать: течение яростно рвало их, камни уходили из-под ног, но она уперлась, борясь с водяным хаосом, не выпуская из виду темный вход в расщелину. Энид выбралась на противоположный берег, едва держась на ногах. Она, не теряя ни секунды, почти втащила лошадь с полусидящей на ней ведьмой в низкий проем. Пещера оказалась небольшой, но глубокой, внутри пахло сыростью и вековой пылью. Узкий коридор вел в просторный грот, где царила гробовая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и мерным стуком капель с потолка. Здесь было сухо, но холодно. Блондинка с трудом разжала закоченевшие пальцы и осторожно, как хрустальную вазу, опустила Уэнсдей на относительно ровную каменную плиту у дальней стены. Ведьма не издала ни звука. Ее лицо в полумраке было мертвенно-бледным, губы посинели, на лбу, под растрепавшимися прядями волос, проступал липкий, холодный пот. Энид замерла над ней, чувствуя, как по собственному телу прокатывается мелкая, нервная дрожь, адреналин отступал, а на смену ему приходило осознание всей глубины сложности их положения. Да, они оторвались и были живы, но одна из них теперь висела на волоске. Необходимо было срочно согреть брюнетку. Трясущимися от холода и напряжения руками она ощупала карманы плаща Уэнсдей, но внутри было пусто. Ее собственная сумка промокла насквозь, огниво, если бы и было, превратилось в бесполезный мокрый камешек. Искать сухие ветки тоже не было смысла. В очередной раз осмотревшись вокруг, Энид зацепилась взглядом за По. Лошадь стояла, понуро опустив голову, пар валил из разгоряченного влажного тела. Она сдернула с себя промокший плащ и принялась растирать им животное, сгоняя лишнюю воду и разгоняя кровь. Когда шерсть верного коня была высушена, она, почти с силой, подвела животное к каменной плите, где лежала ведьма. — Ложись, — хрипло приказала она, толкая его в бок. По, вымученно фыркнув, медленно опустился на каменный пол. Энид подтащила Уэнсдей ближе к теплому боку лошади, а затем пристроилась сама, накрыв их обеих своим уже почти просохшим плащом, как одеялом. Это было жалкое подобие уюта: они лежали на холодном камне, мокрые, дрожащие, прижавшись к единственному источнику жизни в этом каменном склепе. К ним даже прибился Вещь, вынырнув из складок сумки, и теперь дрожал от холода и тревоги. Его пальцы двигались в отчаянной пантомиме, пытаясь что-то объяснить блондинке: тыкал в неподвижную Уэнсдей, рисовал в воздухе резкие спирали, но Энид была настолько измотана, что не могла прочитать порывистые, лихорадочные движения руки. — Энид... — хриплый шепот, сорвался с пересохших гуд ведьмы. Он прозвучал так неожиданно в гнетущей тишине пещеры, что блондинка невольно вздрогнула. — Ты сильная... невероятно смелая... это все так неправильно... — Лежи, пожалуйста, — приказала девушка, но ее голос дрогнул. Не позволяя Уэнсдей приподняться на локтях, она прижала ладонь к груди ведьмы, чувствуя под пальцами сумасшедший, неровный бег сердца. Второй рукой Энид коснулась лба, кожа которого была сухой и обжигающей. Лихорадка усиливалась с каждой минутой. — Тебе нужно беречь силы. Позже поговорим, — ее голос прозвучал тихо, почти моляще. — Не могу, — пылкий, неконтролируемый шепот вырвался из Уэнсдей, опережающий бегущие мысли. — Энид... что они сделали с тобой? Чего... они хотели добиться? Что они хотели в тебе.... заглушить? Солдат, горько сжав веки, стиснула пальцы в кулак и отвернулась. Внутри бушевала буря из невысказанных слов, застрявших комом в горле, она хотела излить всю накопленную горечь предательства, леденящий ужас Шепота, все сомнения, разъедающие душу. Но разве найдется в этом мире хотя бы один человек, который сможет не просто выслушать, а принять ее выбор дезертирства, клеймо «бракованного солдата», чудовищную благодарность к той, кого она должна была ненавидеть? Любое объяснение звучало бы в ее голове как оправдание и как слабость. Ответ, готовый сорваться с языка, так и не был озвучен. Ведьма вновь погрузилась в беспокойный, поверхностный сон, а Энид осталась нести дежурство возле ее уставшего тела, оберегая от любой опасности, грозившей своими острыми когтями разорвать брешь иллюзии спокойствия, витавшего в этих холодных, каменных стенах. Тепло от могучего тела По медленно пробивалось сквозь ткань, сменяя дрожь в теле оборотня на свинцовую усталость. Она силилась разглядеть в полумраке лицо брюнетки, пытаясь рассмотреть признаки улучшения самочувствия, но видела лишь все ту же мертвенную бледность. Шум дождя снаружи начал стихать, превращаясь в ровный и монотонный звук. В пещере воцарялась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием По и редкими прерывистыми вздохами ведьмы. Закутавшись поплотнее в плащ, Энид начала постепенно проигрывать битве со сном, но на подкорке крутилась мысль, что эта ночь была лишь началом их нового пути.

***

Бледные и косые солнечные лучи медленно пробивались сквозь летящие по небу облака, окрашивая серый камень пещеры в теплые, осенние оттенки. Энид проснулась первой, ее тело мигом заныло после ночи на холодном, каменном полу. Коротко осмотревшись, она тут же наклонилась к Уэнсдей, все еще прижимавшейся к ее боку. От ведьмы исходил сухой, тревожный жар, но лицо оставалось мертвенно-бледным, будто высеченным из мрамора. Всю ночь она металась в лихорадочном полусне; ее прерывистые, хриплые вздохи все еще эхом стояли в памяти Энид. Настроение блондинки оставалось хмурым, необходимо было найти еду и лекарства, и чем скорее, тем лучше. Но прежде чем двинуться в путь, достав из сумки пустую флягу, она спустилась к реке, все еще мутной и быстрой после прошедшего ливня, и набрала воды. Вернувшись, блондинка поставила флягу на плоский, темный камень, у самого входа в пещеру, куда падали солнечные лучи. «Пусть хоть немного прогреется», — пронеслось в ее голове. Затем она принялась раскладывать промокшее снаряжение. Конечно, надежды на быструю сушку было мало, но даже это небольшое действие создавало иллюзию контроля. Наконец, она сняла с себя влажную, неприятно липнувшую к телу дорожную одежду и достала из сумки аккуратно сложенную форму солдата Короны. Ту самую, что она заштопала еще в деревне, сидя вечером у окна под тихие песни сирен. Серый мундир был грубым, но до боли знакомым, он являл собой железный порядок прошлого и зыбкую неопределенность будущего, он оставался прочным, но теперь мешком висел на ее еще сильнее похудевшем теле, подчеркивая хрупкость плеч. Надевая его, она ощущала призрачное утешение старой привычки и острый укол предательства самой себя, которая начала зарождаться в поселении ведьмы. Энид всей душой любила свою солдатскую форму за ее практичность, обещание дисциплины, но она больше не была готова мириться с правилами, которые мундир олицетворял. Девушка хотела, облачившись в эту броню, изменить сам ее смысл, отстаивая не порядок Империи, а право на собственную, неправильную жизнь, она намеревалась использовать инструменты системы, чтобы спасти ту, кто был живым воплощением всего, против чего эта система боролась. Повесив на По седло и пустые сумки, она коротко кивнула Вещи. — Ты за главного, — тихо сказала Энид, и кисть руки отсалютовал ей двумя пальцами, приняв пост под видом командира гарнизона. Сохраняя воцарившуюся в пещере гнетущую тишину, нарушаемую лишь хриплым дыханием Уэнсдей, девушка вышла наружу. Следов от вчерашней бури почти не осталось: лишь размытая грязь на тропинке, сверкающие капли на хвое и насыщенный, промозглый запах влажной земли и гниющих листьев. Вскочив на лошадь, девушка рванула с места, подгоняемая порывами резвого осеннего ветра, дувшего ей в спину, и грузным комком тревоги, осевшим глубоко на сердце. Она прищуривалась, сканируя местность, выискивая на размокшей земле следы зайца или косули, глубоко вдыхала воздух, пытаясь различить в сложном коктейле запахов острый, животный дух дичи, который мог бы помочь в исцелении ее ведьмы. Мысль, что она может кого-то потерять, в особенности, Уэнсдей, была для нее новой и сковывающей. Лицо Энид превратилось в каменную маску, за которой скрывалась беспомощность, она впервые столкнулась с врагом, против которого ее арбалетные болты и когти были бессильны. Назойливый, визгливый фон, обретший свой голос внутри сознания девушки прошлым вечером, с каждым шагом усиливался, все сильнее погружая ее в свои пучины. Он вплетался в шелест листьев и тихое пение птиц, методично разрушая остатки душевных сил. Каждый всплеск Шепота буравил височную кость, вплетая в ее собственный мысли ледяные, тревожные нити: «Ты останешься одна. Она умирает, и ты ее потеряешь.» Энид гнала лошадь рысью, ее взгляд начал рассеиваться, а тело в седле двигаться автоматически, в такт усталым толчкам копыт. Она пыталась удержаться за что-то простое: за ощущение гривы под пальцами, за запах разгоряченной лошади, за физическую усталость мышц. Но мысленная стена, треснувшая в прошлую ночь, дала брешь, сквозь которую просачивалась абсолютная, всепоглощающая тьма. Защита рухнула окончательно, сил удерживать ее совсем не осталось. Энид перестала сопротивляться, перестала отталкивать от себя навязчивый поток, который пыталась заглушить стуком копыт или собственным тяжелым дыханием. Она отпустила все мысли и чувства, доверяя свой разум этой тьме. Это было ощущение, похожее на капитуляцию, будто ослабевшие пальцы, наконец, разжались, отпуская обжигающе холодный металл. Внутренний голос отступил на второй план, уступив место чему-то древнему и безразличному. Девушка впустила Шепот, позволила ледяным, бесформенным вибрациям просочиться сквозь кожу, заполнить грудную клетку, слиться с ритмом собственного сердца. Это было похоже на тонущего, который перестал бороться с течением и позволил темной воде унести себя в глубины. И тогда Шепот изменился: режущий виски визг стал глубже, тяжелее, направленнее. Она продолжила ехать, но теперь ее тело, откликаясь на новое давление, само начало выбирать направление. Поводья в ее руках ослабли, По, почувствовав неясную команду, сменил рысь на более осторожный шаг и свернул с едва заметной тропы вправо, под густую тень вековых елей. Они ехала так, может быть, двадцать минут, может, несколько часов, время стало неуловимым и потеряло свой смысл. Лес вокруг нее менялся, становился гуще, темнее, но она не видела деталей, лишь ощущала глубокий гул в костях, который то усиливался, то ослабевал, направляя ее движение. И когда в просвете между деревьями показались крыши домов и едва уловимый шум голосов, Энид едва осознала перемену. Лошадь сама остановилась на крае холма, прислушиваясь к следующей команде наездницы. Девушке, отчаянно доверившейся своему внутреннему проклятию, стало особенно невыносимо. Она сидела в седле, дрожа от внутреннего холода и опустошения, и смотрела на дым, сочившийся из трубы впереди, не понимая, спасение это или новая ловушка. Вчера они были так близки к спасению, к теплу, к еде, к настоящей помощи, но она, чувствуя, как с каждой минутой силы Уэнсдей ускользали, как песок сквозь пальцы, не могла больше тянуть с поиском ночлега. Придя в себя, Энид сжала поводья так, что костяшки пальцев побелели, и направила По вниз, к деревне. Поселение во всю гудело с самого утра: местные отстраивали покосившиеся от бури заборы и расчищали тропинки перед домами от налетевшей листвы. Впервые никто не смотрел на Энид с ненавистью или страхом, вместо этого жители, встречая ее взгляд, поспешно отводили глаза и низко кланялись, замирая в почтительных позах. Серый мундир, висящий на ней мешком, даже на далеких соседних землях оставался символом безразличной власти, перед которой все привыкли ропотать. Остановившись возле лавки кочующего травника, она с видом эксперта осмотрела скудный ассортимент, разложенный на дырявой ткани. Худощавый, сморщенный старик с бородой, спускавшейся едва ли не до пояса, смотрел на нее в упор, изучая как диковинный камень, упавший с неба. Его взгляд был острым и проницательным, будто он видел не просто солдата, а всю ее внутреннюю борьбу. — Мне нужны травы, — отчеканила девушка, но ее голос прозвучал чуть выше и тоньше, чем бы она хотела. — Которые помогут восстановить силы после магической бойни. — Есть у меня такие, но их цена высока, — просипел старик, ехидная улыбка искривила его лицо. Энид почувствовала, как под мундиром по спине пробежал холодок, и судорожно ощупала пустые карманы. — У меня нет денег, — заявила она, намеренно выпрямив спину и вкладывая в голос те самые нотки холодного, безличного превосходства, перед которым здесь все привыкли пресмыкаться. — Но ты можешь забрать арбалет. Его создавали лучшие мастера Столицы, — блондинка чуть двинула плечом, указывая на надежное, отлично сбалансированное оружие, висевшее у нее за спиной. Лицо старика вытянулось, приняв преувеличенно-скорбный вид, но в его маленьких, блестящих глазках вспыхнул хитрый, жадный огонек. Его взгляд скользнул мимо арбалета, за спину солдата, и остановился на По, который терпеливо ждал у края дороги. — Арбалет? — фыркнул он, звуком похожим на шипение змеи. — Милая моя, эти травы собираются лишь три дня в году, когда луна в зените, да на одной-единственной поляне, что стерегут лесные духи. Их цена… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Их цена может быть сравнима только с твоей лошадью. Энид почти неверяще посмотрела на торговца, а затем медленно, почти против воли, обернулась к По. Лошадь стояла, понуро опустив голову, в ее темных грустных умных глазах читалось безмолвное, всепонимающее ожидание. По смотрел на Энид взглядом, в котором читался не упрек, а покорность к своей судьбе. В глубине души девушки что-то треснуло и надломилось. Конь стал для нее молчаливым спутником, свидетелем ее падений и редких улыбок, он стал для нее другом в этом безумном одиночестве и приключении. Горло сдавил тугой ком, она не могла вымолвить ни слова, лишь коротко кивнула старику, отсекая последние сомнения. Это была капитуляция, цена спасения одной жизни неожиданно оказалась равна цене предательства другой. Энид вручила поводья торговцу, приняла сверток каких-то пожухлых трав и, выслушав последние наставления по их приготовлению, понуро побрела обратно, в сторону пещеры. Каждый шаг отдавался в душе пустотой, она не оборачивалась, не решалась посмотреть, как По уводят, но в ушах стояло его тихое, недоуменное фырканье, будто он не мог поверить в ее измену. В пещере царила та же гнетущая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Уэнсдей. Энид молча опустила сверток перед Вещью, который тут же устроился на каменном выступе, словно на сторожевом посту. Он рванулся к травам, его пальцы тут же провели быструю, профессиональную оценку, а затем, отшвырнув злосчастный сверток, он принялся яростно жестикулировать. Сначала Вещь изображал счет монет, дальше воспроизвел лошадь, а затем, скривив все пальцы, завалился набок, изображая смерть от обмана. Весь его внешний вид был полон немого упрека и возмущения. Но прежде чем Энид успела что-то предпринять и как-то себя оправдать, Вещь рванул к походной сумке ведьмы, и, ловко отстегнув упряжку, вытащил пучок аккуратно высушенных трав, которые пахли густым, сложным ароматом, в противовес убого сбора старика. Деловито оттолкнув девушку в сторону котелка с водой, отдавая ясный приказ «разводи костер и грей», рука принялся за работу: он добавил щепотку из купленного блондинкой сбора, а затем забросил свою собственную смесь в начинающую закипать воду. Затем, обнаружив Энид развалившейся на полу, он ткнул пальцем в арбалет, складывая недвусмысленный жест: «Иди, добывай ужин. Твоя работа здесь закончена, ты лишь все портишь». Униженная и раздавленная, но слишком уставшая для споров, девушка молча взяла оружие и вышла на охоту, оставив Вещь колдовать над снадобьем для хозяйки. Может, форма солдата Короны олицетворяла все же не силу, а бесконечную череду ошибок? Она поплотнее ухватилась за деревянную рукоять арбалета, единственный твердый и реальный предмет в плывшем перед глазами мире, и машинально побрела к реке. Остановившись на берегу, Энид всмотрелась в собственное отражение, искаженное рябью на темной глади воды, но увидела перед собой совершенно незнакомую версию. Перед ней стояла худая, чужая девушка, с бледным, заострившимся лицом, в котором под глазами залегли следы бессонных ночей. Растрепанные волосы, редкие пряди которых были заплетены в тонкие косички, обрамляли новое, повзрослевшее лицо. Но самым страшным были глаза, в которых не осталось ни огня ярости, ни искры надежды, лишь серая усталость, как у затравленного зверя, прижатого к обрыву. Энид, резко, почти с отвращением, отвернулась от водного зеркала, не в силах вынести взгляд незнакомки, и, не думая более ни о чем, побрела в глубь чащи, на этот раз в противоположную сторону от деревни и пещеры. Пока блондинка выслеживала в лесу добычу, в пещере произошло тихое чудо: сознание Уэнсдей, словно всплывая со дна ледяного омута, медленно возвращалось к реальности. Первым, что она ощутила, был терпкий, травяной вкус на губах, а затем нахлынувшее чувство приятного тепла, разливавшегося по жилам. Она с трудом приоткрыла веки, и в расплывчатом поле зрения возник знакомый силуэт. Вещь сидел у ее изголовья, бережно подталкивая деревянный стакан с дымящимся отваром. — Спасибо, — прошептала она, собственный голос показался ей хриплым и чужим. Сделав несколько медленных глотков, она с интересом окинула взглядом пещеру. Чей-то заботливый труд был очевиден: у входа, на выступах камня, были аккуратно развешаны их промокшие плащи и мантии, которые уже почти просохли; у стены в идеальном порядке стояли их сумки; а неподалеку тлел невысокий, но аккуратный костер, тепло которого медленно вытесняло из пещеры сырой каменный холод. Однако, По с блондинкой нигде не было видно. «Практично», — мелькнула у нее логичная, но ошибочная догадка, приносящая странное облегчение. — «Увела лошадь подальше, чтобы та не выдала их местоположение шумом, и сама отправилась на охоту». — Как долго? — тихо спросила она у Вещи, указывая пальцем на свой висок. Тот быстро ответил ей знакомым жестом: «Меньше суток». Уэнсдей кивнула. На лице, обычно бесстрастном, залегла тень удовлетворения, ее организм справлялся быстрее, чем она ожидала. Но, решив не торопить события, она легла обратно и прикрыла глаза, прислушиваясь к отголоскам вчерашней бури, все еще бушевавшей внутри. Ближе к вечеру, сквозь легкий туман сна, ведьма услышала четкие, уставшие шаги, доносившиеся снаружи. В проеме пещеры, очерченным золотистым цветом заката, возникла Энид, в одной руке сжимавшая арбалет, а в другой тушку свежедобытого зайца. Ее взгляд на секунду задержался на бодрствующей брюнетке, в глубине глаз вспыхнула короткая искра облегчения, которая тут же сменилась тяжестью нового, невысказанного напряжения. Словно пойманная на чем-то постыдном, она почти сразу же отвела взгляд и, не проронив ни слова, принялась за работу. Вещь, всем своим небольшим существом демонстрируя ледяное игнорирование блондинки, не шелохнулся, оставаясь на своем посту у плеча ведьмы. А Уэнсдей была все еще слишком слаба, чтобы уловить волны молчаливой вражды, вибрировавшей в стенах пещеры. Она лишь с легким любопытством наблюдала за суетливыми движениями своей спасительницы. Вскоре воздух пропитался желанным после долгих часов голода запахом мяса. Но когда Уэнсдей, взяв предложенную ей миску, сделала первую пробу, ее лицо непроизвольно сморщилось. Еда оказалась безвкусной и пресной, словно ее приготовил человек без тени желания сделать это съедобным. — Вещь, — позвала брюнетка, ее голос был уже гораздо тверже. — Подай мне красный мешочек с травами. Кисть руки тут же метнулась к сумкам, исполняя приказ. Уэнсдей щепоткой бросила в общий котелок темные, сморщенные корешки и размешала. Аромат мгновенно преобразился, наполнившись глубокими нотами. Она снова поднесла ложку ко рту, и на лице проявилось удовлетворение. Энид, наблюдая за этим нехитрым колдовством, сидела неподвижно, ее физиономия, и без того мрачная, стала совсем каменной. Каждый кусок безвкусного мяса, который она ела до этого, служил напоминанием о собственной некомпетентности, а теперь этот простой, но изящный жест Уэнсдей, находящейся еще утром присмерти, превратился в нечто большее, что служило немым упреком собственной бесполезности Энид. Насытившись, брюнетка с облегчением отставила миску, силы, хвативших ненадолго, сменились усталостью, и она провалилась в глубокий, восстанавливающий сон, оставив Энид наедине с горьким послевкусием ее «спасения».

***

Следующий день встретил блондинку не приятным щебетанием птиц снаружи или ласковым, теплым солнечным лучом, а жесточайшим, безжалостным толчком в бок. Энид, привычно заворчав, начала отмахиваться, списав это на грубые манеры Вещи, вернувшегося к своим утренним проказам, но она сильно ошибалась. Перед ее носом нависла ведьма, не обессиленная, а пребывающая в холодной, сконцентрированной ярости. Ее магическая энергия, возможно, еще не восстановилась, но тело, отдохнувшее и насытившееся, функционировало в прежней, смертоносной норме. Брюнетка, собравшаяся сегодня продолжить путь, была изрядно удивлена, не обнаружив По ни в пещере, ни на привязи снаружи. Ее взгляд, острый, как клинок, метнулся к Вещи, но тот, демонстративно нырнув в складки сумки, лишь высунул палец и ткнул им в сторону оборотня, ясно давая понять, что ответы можно было найти только там. — Энид Синклер, немедленно просыпайся, — прошипела ведьма над самым ухом девушки, прикладывая еще больше сил в новый толчок. Остатки сна смыло ледяным потоком адреналина. Прятаться под плащом, натягивая его до ушей, было бессмысленно. Энид резко вскочила на ноги и инстинктивно попятилась к выходу, слегка путаясь в одеянии, наброшенном наспех. Но темные глаза неотрывно сверлили солдата, с грозным видом ведьма наступала, будто выросши за ночь на добрых двадцать сантиметров и заставляя Энид отступать шаг за шагом, пока та не почувствовала за спиной шершавую и холодную поверхность камня. Пути к отступлению были отрезаны. — Где лошадь? — почти взревела Уэнсдей, скрестив руки на груди в таком нетерпении, что костяшки ее пальцев побелели. Ее голос, еще не обретший прежней мощи, сорвался на низкую, опасную ноту, от которой по коже блондинки побежали мурашки. Взгляд Энид заскользил по потолку пещеры, по развешанным плащам, по углам, по чему угодно, лишь бы не встречаться с колючими глазами ведьмы, в которых плескался холодный и испепеляющий огонь разочарования. — С По все нормально, — выдавила Энид, натянуто улыбаясь и принимая тактику безудержного оптимизма, словно можно было задобрить надвигающуюся грозу сладкими речами. — Ты только на себя посмотри! Лихорадка прошла, на щеках почти горит здоровый, розовый блеск… — затараторила она, все сильнее сжимаясь под саркастичным и тяжелым взглядом брюнетки, чувствуя, как плечи непроизвольно сжимаются, а спина сгибается, пытаясь стать меньше. — Энид! — перебила Уэнсдей, отрезая поток бессвязных оправданий. —… я так рада, что ты себя хорошо чувствуешь! Это значит, что травы помогли, — уже не в силах остановиться, девушка от отчаяния выпалила последнее, что пришло в голову. Уэнсдей, получив новую деталь головоломки, тут же метнула взгляд в сторону сумок, где аккуратно лежали свернутые пучки их собственных, заботливо собранных запасов. Она резко присела на корточки и провела экспертную ревизию. Подняв один из жалких, пожухлых пучков, купленных Энид, она смерила его уничижительным взглядом, а затем с легким хрустом раздавила сухой лист между пальцами и вдохнула его бедный аромат, презрительно фыркнув, будто почуяв нечто гнилое. Ее уставший взгляд снова поднялся на потупившуюся блондинку. — Спасибо тебе, конечно, — произнесла она, но в этих словах не было ни капли тепла, лишь ледяная вежливость. — Но в следующий раз, прежде чем продавать наше имущество, уточни у меня. Эти сорняки можно найти в любой канаве. Слова, хлесткие, как удар плетью, обрушились на Энид. Она стояла, сжавшись, чувствуя, как щеки в миг окрасились горячим чувством стыда. Сжав челюсти до боли, девушка резко отвернулась и задрала голову вверх, к темному своду пещеры, отчаянно смаргивая набежавшие слезы, которые, казалось, жгли ее изнутри. Уэнсдей выдохнула, в миг пожалев о своей резкости. Была ли ситуация скверной? Безусловно. Но задавалась ли она когда-нибудь вопросом, что хуже: потерять лошадь или же союзника, сломав его дух там, где следовало бы выковать сталь? В ее жизни были потери и поважнее. Блондинке было необходимо повзрослеть, перестать смотреть на мир через призму черно-белого, перестать доверять первому встречному, и чем скорее это произойдет, тем будет лучше для них. — Расскажи мне подробнее, — ее голос смягчился, обретя несвойственные ему, тихие, почти доверительные интонации. — Где ты купила эти травы? Энид медленно обернулась и вперила в брюнетку взгляд покрасневших, затуманенных глаз, в которых плескалась смесь обиды, стыда и смутной надежды. В попытке собраться с мыслями и вспомнить направление к деревне, она сжала пальцы в кулак, ощущая, как дрожь в руках понемногу стихает. Понимая, к чему ведьма клонит, она внезапно почувствовала вес ответственности: Уэнсдей была еще слишком слаба, чтобы разбираться с ее собственными ошибками, подпускать ее к тому хитрому старику, который с первого взгляда чуял отчаяние, было бы чистым безумием. От этой мысли блондинка выпрямилась, она навлекла на них эту беду и теперь ей предстояло самостоятельно найти выход. — Он выглядел, как кочевник, — хриплым голосом начала Энид. — А я была в форме солдата. Если он достаточно умен, то его след уже давно остыл. На лице Уэнсдей промелькнули тени сменяющих друг друга мыслей: легкое раздражение преобразилось холодной оценкой, а затем перетекло во что-то отдаленно напоминающее уважение. Она разглядела, как изломанная поза блондинки сменилась на собранную, а взгляд из уклончивого стал прямым. Спутница не оправдывала себя и не ныла, а приняла ношу последствий. — Ладно, — тихо согласилась Уэнсдей. — Мы остались без транспорта и с припасами, которых едва хватит на несколько дней пешего перехода через предгорья, — она медленно подошла к своим сумкам и стала не спеша их собирать. Затем перекинула собранный узел через плечо и сделала шаг к выходу, оглядывая пещеру последним взглядом. — Эта нора дала нам передышку, но теперь стала ловушкой. Оставаться здесь становится опасно, рано или поздно нас свалит голод или наш приятель арканист. Подхватив собранные в спешке вещи, Энид пустилась следом за брюнеткой, которая, вопреки вчерашней хвори, двигалась с почти неиссякаемой энергией, будто мстила собственному телу за его вынужденную беспомощность. Каждый ее шаг был неестественно прямым, словно она вела незримый бой с самой дорогой, но эта активность была обманчивой и напоминала предгрозовое затишье, хрупкое и обреченное. Без лошадей их мир сузился до размера пыльной, ухабистой тропы. Идти было мучительно утомительно и до унизительности неэффективно. Горизонт, прежде покорно бегущий навстречу под стуком копыт, теперь сменялся медленно и лениво, словно нехотя пропуская их вперед. Каждый холм, прежде незаметный для всадника, превращался в испытание, а каждый ручей в более масштабную преграду. Под ногами чувствовался каждый камень, неприятно вонзавшийся в стопу, каждый сухой стебель, хлеставший по голеням. Уже к полудню мышцы ног Энид онемели и стали тяжелыми, словно налились свинцом. Сперва заныла поясница, потом жгучей волной поднималась усталость в бедрах, чтобы окончательно застыть в икрах тупой, деревянной болью. Каждый новый подъем отзывался дрожью в напряженных мускулах, а спуски заставляли судорожно впиваться пальцами ног в стоптанные сапоги, чтобы не поскользнуться на осыпающемся грунте. Сумка, прежде незаметная за спиной у седла, впивалась лямкой в плечи, ее вес с каждым часом становился все ощутимее, напоминая о потерянном По и ее роковой ошибке. И пока тело страдало, разум вел свою, не менее изматывающую войну. Энид всю дорогу спорила с собственным «я», безжалостно взвешивая на незримых весах плюсы и минусы сложившейся ситуации. С одной стороны, она отдала верного спутника за охапку мусора, и теперь они были вынуждены бороться с дорогой, теряя драгоценное время. Но с другой стороны, она помнила потухший взгляд Уэнсдей в пещере, и купленные ею травы помогли отсрочить миг болезни, которая если бы посмела разгореться еще сильнее… Энид перевела испуганный взгляд на ведьму, и все ее собственные терзания мгновенно отошли на второй план, вытесненные нарастающим чувством тревоги. Она с украдкой и растущим беспокойством начала присматривать за своей спутницей: весь утренний запал ведьмы иссякал с каждой пройденной милей, на бледном лице вновь проступили серые тени, губы постепенно теряли остатки цвета, а дыхание, прежде бесшумное, теперь срывалось на чуть слышный, прерывистый вздох. Брюнетка не жаловалась, не замедляла шаг, но было понятно, что таким темпом они не смогут идти долго. — Объявляю привал, — громко окликнула Энид, хлопая ладонями, и этот звук, неестественно громкий в звенящей тишине предгорья, заставил Уэнсдей вздрогнуть. Брюнетка медленно обернулась, в ее глазах, потухших от усталости, плескалось легкое раздражение. Но Энид уже не смотрела на нее, она с деловитым, почти карикатурным видом знатока, вытащила из-за пазухи потертую карту и принялась ее изучать, водя пальцем по линиям троп и изгибам рек. — Нам нужна стратегия, — заявила блондинка, твердым голосом, полным ложной уверенности. — А еще лучше, место под крышей, где можно будет расслабить спину после тяжелых сумок. Энид говорила неуместно громко для простого обсуждения маршрута, ее взгляд блуждал не столько по карте, сколько по окрестностям, выискивая что-то в густеющих сумерках. Уэнсдей, прислонившись к холодному стволу сосны, смотрела на нее с немым вопросом, слишком уставшая, чтобы вникать в этот внезапный театр. Силы покидали ее с каждой минутой, а мир начинал плыть перед глазами, окрашиваясь в серые, безразличные тона. — Смотри, — Энид подошла ближе, тыча пальцем в едва заметную точку на пергаменте. — Если мы свернем здесь и пройдем вдоль ручья, то к полному закату должны выйти к старой дороге, от куда рано или поздно мы попадем в цивилизацию. Она произнесла последнее слово с легкой, наигранной беспечностью, но ее плечи были напряжены, а слух, казалось, ловил каждый шорох. После короткой передышки, они двинулись дальше, и теперь Энид шла впереди, задавая бодрый темп, будто за ней гнался отряд из гулей. Она не оборачивалась, не проверяла, поспевает ли Уэнсдей, да это и не нужно было, потому что брюнетка начала сопеть громче лошади. И когда последний луч солнца утонул за чередой холмов, а в воздухе запахло дымом и жареным мясом, они вышли на окраину поселения. Перед глазами предстал небольшой, грязный трактир у дороги, из трубы которого вился жидкий, унылый дымок. А в покосившемся от времени стойле стояла смутно знакомая лошадь с темной, узнаваемой гривой и горбатым силуэтом. На крупе красовалась свежая, грубая отметина от кнута нового хозяина. Энид замерла на месте, по ее запыленному и усталому лицу медленно поползла широкая улыбка охотника, в чей капкан наконец-то попалась долгожданная добыча. Она обернулась к Уэнсдей, в глазах которых, покрытых пеленой изнеможения, заплясали холодные, расчетливые искры. Хозяин постоялого двора, мистер Найлз, толстый и потный мужчина с вечно озабоченным выражением лица, вылетев из трактира, тяжелым шагом направился к По. Он грубо дернул лошадь за узду, заставив ее фыркнуть и отшатнуться, и принялся охать, разглядывая ее худые бока. Сердце Энид болезненно сжалось, рука сама потянулась к арбалету, но пальцы остались висеть в воздухе, не находя цели. Выстрелить? Поднять шум? Это было бы самоубийством. Зато у нее был немного иной инструмент — серый, грубый, пропахший пылью дорог и позором поражения. Все эти годы он был клеткой, символом слепого послушания и системы, которая объявила ее браком. Он висел на ней мешком, напоминая о всех провалах. Но теперь мог, наконец, сослужить свою добрую службу. — Что ты задумала? — Уэнсдей, уловив резкую перемену в ее позе, тихо спросила из-за тени. Энид повернула к ней голову, на ее лице застыла отточенная решимость, а губы тронула чуть заметная, хищная улыбка, не сулящая ничего хорошего тому, кто стоял на ее пути. — Сейчас увидишь, — тихо ответила она. — Просто иди за мной и молчи. Выгляди как…. в общем, будь собой. Сделав глубокий вдох, она вышла из укрытия. Спина выпрямилась, подбородок взметнулся вверх, с каждым новым шагом с нее осыпалась шелуха загнанной беглянки, а на свет являлось надменное, уверенное в своей безнаказанности воплощение власти. Она выходила на сцену, где мундир был ее костюмом, а страх местных от казенного внешнего вида — реквизитом. — Ты знаешь, что делаешь? — тихо, без движения губ, бросила Уэнсдей, наблюдая за ее актерской походкой. — Уэнс, я составляла отчеты о конфискации чаще, чем ты читала свои свитки. Не мешай профессионалу, — так же тихо парировала Энид, на ходу расправляя плечи и вживаясь в роль до мозга костей. Каждый нерв в ее теле был натянут струной, но внешне она излучала лишь ледяное спокойствие. Обернувшись, Найлз увидел двух женщин: одна, высокая и мрачная, стояла поодаль, скрестив руки на груди, ее лицо скрывал глубокий капюшон. Вторая, блондинка в потрепанной, но узнаваемой форме солдата Короны, с таким видом, будто она только что лично возглавила штурм крепости, направилась к нему, громко цокая каблуками по щербатому полу. — Такс, мистер… — голос Энид прозвучал оглушительно громко и начальственно, заставив трактирщика вздрогнуть и в страхе отшатнуться от лошади. Но, запнувшись на полуслове, девушка начала широко, почти панически размахивать рукой в воздухе, словно выуживая из него подходящее имя. Пауза грозила разрушить весь хрупкий образ. — Найлз, — подсказал ей мужчина, сгорбившись еще сильнее. — Мистер Найлз! — Энид тут же подхватила, будто так и было задумано. Она остановилась перед ним, вонзив взгляд в его потное лицо, и презрительно ткнула пальцем в сторону По. — Расскажите подробнее про происхождение… данного жеребца? — О-обычная темногривая, — залепетал Найлз, по лицу которого тут же выступили новые капли пота под грозным видом девушки. В его помутневших глазах читался ужас перед большой шишкой, случайно занесенной на его захолустный пост. — Жрет как не в себя, а ехать отказывается, строптивая… В этот момент По, словно почувствовав несправедливость, громко и обиженно фыркнул, заставив Энид едва заметно вздрогнуть, но она тут же взяла себя в руки, сделав вид, что это только сильнее подтверждает ее правоту. — А обычная она или нет, — Энид перебила мужчину, свысока осматривая лошадь с видом столичного эксперта, — Это я решу после проведения соответствующей экспертизы. Согласно параграфу семь… — Мисс, постойте, давайте как-нибудь договоримся! — мужчина вспотел еще сильнее, моляще сложив руки. — Вы что, — взвизгнула Энид, придав глазам вид испуганной овечки. — Считаете, что Корона плохо заботится о своих благоверных и у меня чего-то НЕТ? — Нет, конечно, нет, Мисс! — испуганно затряс головой Найлз. — Прекрасно! — Энид хлопнула в ладоши, заставив его вздрогнуть. — Тогда упакуйте мне ваши самые лучшие дорожные припасы. А жеребца… я конфискую. В интересах государственной безопасности. — К-конечно… — хозяин покорно опустил голову. — Поделом коню. Может, вместо провизии серебряный кубок моего деда? Или ковер из Южных земель? Чистой работы, шелк! — Ты мне взятку предложить собрался?! — Энид сделала шаг вперед, и ее голос приобрел опасные, шепчущие нотки. — Именно так и начинается коррупция, разъедающая устои нашего общества! — Никак нет, Мисс! Я просто хотел выразить лояльность! — Я уже теряю терпение, — она с драматическим вздохом провела рукой по лбу. — Прикажите подготовить нам комнату на втором этаже и разогреть воду. А пока я буду ждать, плесните нам чего-нибудь горячительного. — И… вашей пленнице? — робко кивнул Найлз в сторону Уэнсдей. — Кому? Ах, да, — Энид снова приняла вид эксперта. — Маги-Хаоса… Их в особенности необходимо накачивать пойлом. Это лишает их магической энергии. Научно доказанный факт! — О-как… — прошептал ошеломленный Найлз, смотря на Уэнсдей с новым, почти жалостливым интересом. — Не знал что ли? — снисходительно покачала головой Энид. — Ну ничего, не расстраивайтесь. Я наведу здесь порядок! Развернувшись с таким видом, будто только что подписала указ о помиловании всего королевства, она величественно проследовала в таверну, оставив за спиной совершенно сломленного хозяина и Уэнсдей, которая, спрятав лицо в тени капюшона, скрывала легкую ухмылку, проявившуюся на губах, впервые за долгие дни чувствуя, что их дела, возможно, и вправду пошли на лад.