Lunar Sanctum

Тео стоял в ванной. Вода стекала по коже, но он почти её не ощущал. Ни тяжести тела. Ни тепла. Словно сам остался где-то по ту сторону зеркала. Было только имя. Оно пульсировало под кожей, как второе сердце. И тишина. Тео едва слышно засмеялся. Так долго идти к этому… Рыться в мифах. Торговаться. Злиться. Давить. И, разумеется, страдать с изяществом, достойным трагедии в пяти актах. Всё ради того, чтобы вырвать у кицунэ её имя. А она… просто сказала его. Без битвы. Без условий. Без финального поединка на закатном фоне. Тео вышел из ванной, всё ещё прислушиваясь к ощущениям. Внутри было тепло. Чужое, но не враждебное. Он чувствовал не просто её силу, не просто магию, это было присутствие. Почтительное, осознанное. И впервые за долгое время ему не хотелось выставить щиты. Его накрыло уважение. И даже вина за то, что вынудил её назвать имя. Это был не торг, не победа. Это было… доверие? «Вот дерьмо.» Он стал другим. Это факт. И не факт, что ему это нравилось. Старый Тео умел держать дистанцию. Умел выбирать, кого впускать. Теперь же — всё наоборот. Он впущен. Это знание принадлежало ему, но обязывало. Потому что оно могло спасти. Или уничтожить. И не только её. «Завтра вызову её на разговор.» Стоило допустить эту мысль, как он сразу скривился. Звучало, как повестка. «Попрошу поговорить? Мерлина ради…» Он не стал надевать пижаму. Не потому что был слишком уставшим, а потому что не чувствовал себя в праве снова натягивать оболочку. Хотелось просто лечь, как есть. Как будто в теле ничего не осталось, кроме имени, которое теперь стало частью его самого. Как звезда, которая ещё не выбрала, светить или взорваться. Сон накрыл мгновенно, будто выжидал за дверью и теперь, получив доступ, потянул в себя с неестественной лёгкостью. Тео сразу направился к спальне. Шаг быстрый, автоматический. Но не успел пройти и половины гостиной, как резко замер. В проёме стояла девушка. Маленького роста, с прямыми чёрными волосами. Будто кукла, вырезанная из лунного света. До обидного хрупкая. До крика несовременная. Если бы она подошла ближе, едва ли дотянулась бы до его груди. Но со стороны казалась выше любого божества. На ней была белая легчайшая юката с тонким рисунком из лепестков сакуры. Свет пламени от камина касался её, как влюблённый. Он знал, что это она. Знал на уровне инстинкта, кости, шёпота в голове. Но видеть… видеть её было испытанием. Ветер с балкона шевельнул полы её одежды. Волосы заструились, как ртуть. Без украшений. Без намерения. Ни капли косметики, только чистая кожа. И свет. Такой, от которого хотелось спрятаться. Цукико взглянула коротко, из-под ресниц. Улыбнулась. Глаза её были невыносимо живыми. Лицо то ли девочки, то ли женщины, то ли богини. Тео не шевелился. Мозг пытался выдать какую угодно реакцию, но тело уже приняло решение. Не двигаться. Не дышать. Не мешать. В нём что-то отозвалось. Нечётко. Глухо. Как звук гонга, опущенного под воду. Не похоть. Не романтика. Что-то… древнее. Опасное. Восхищение на грани ужаса. Не сексуальное возбуждение… Нет, хуже. Эмоциональное разоружение. Неуправляемое, безвозвратное. «Она могла бы убивать одним взглядом. И никто бы не обвинил её.» Тео с трудом выдавил из себя: — Ты не можешь здесь находиться. Это безопасное место. Голос, казалось, не принадлежал ему. Говорил, как через вату. Через неуверенность, что уже само по себе было тревожно. Цукико чуть склонила голову. — Это тебе Луна так сказала? — её голос был тихим, едва окрашенным иронией. — Но я часть тебя, Тео. Когда она не шептала, голос был другим. Нежным. Высоким. Странно тёплым. Невыносимо личным. Сердце сбивалось с ритма. Мышцы напряжены до боли. Как будто его прибило к полу чужим заклятием. От девушки не было никаких действий. Только взгляд. Только факт присутствия. И этого было достаточно, чтобы он перестал быть собой. «Ну, конечно. Конечно сейчас. Когда я без всего — буквально. Когда я не контролирую ни мысли, ни тело, ни…» Она посмотрела прямо на него. Без вызова. Без флирта. И всё-таки в этом взгляде было нечто такое… что заставляло хотеть встать на колени. Тео не пошевелился. Потому что если бы пошевелился — сломался бы весь. Цукико улыбнулась. Медленно. Невинно. Без малейшего признака издёвки, и от этого становилось только хуже. Она была слишком… чистой, слишком чужой для этого мира. Словно не принадлежала ни человеческой логике, ни обыденной реальности. Горячее желание отозвалось — резко, глубоко. И собственное тело решило: всё, хватит, ты проиграл. «Вот и всё. С этого места я больше ничем не управляю.» Он дышал через силу. Носом. Ровно. Как на допросах авроров. Как перед дуэлью. Как перед поцелуем, которого нельзя хотеть. Она подошла ближе. Почти бесшумно. Но Тео слышал, как слегка прогибается деревянный пол под её ногами. И это ощущение, вполне бытовое, вдруг сделало всё происходящее пугающе настоящим. В голову резко пришло осознание: она же внутри. Она знает всё. Каждую дрожь. Каждую мысль. Каждое бессмысленное желание, которое он выкинул бы к чёрту, если бы мог. Знала его с той стороны, куда он сам предпочитал не заглядывать. Тео был перед ней не просто раздет. Он был распахнут, как книга, которую уже прочли до конца. И контроль был явно не на его стороне. Он беззвучно выдохнул. Девушка подняла руку. Так спокойно. Словно гладила воздух. — Так тебе будет комфортнее, — прошептала она, глядя в его глаза, а не на тело. И прежде чем он успел придумать ответ, ткань уже окутала его. Легла на плечи, грудь, обвилась вокруг талии. Точно не вещь, а память, у которой вдруг появился вес. Юката. Мягкая, лёгкая. В точности как те, что он видел в детстве. У отца было несколько кицунэ. Их держали в особом крыле дома. Отец видел в них скорее трофеи, нежели живых существ. Тихие, покорные, красивые, всегда в этих тканях цвета затонувшего неба. Юкаты были у всех одинаковые. Простые. И всё же внутри находился серебряный узор, тот, что проступал только при лунном свете. Словно они имели право украшать себя только ночью. Когда раздевались. Воспоминание скользнуло под кожу. В голове снова звучал голос отца: «Смотри, Тео, какая красавица. Смотри внимательно. Ты ведь должен понимать, что делает их такими покорными». Он смотрел на Цукико. Слишком долго. Хотел найти хоть один изъян, и не нашёл. Прошло достаточно времени, чтобы в Тео вновь проснулась способность к реакции. Он чуть приподнял уголки губ, насмешливо. — Теперь я твоя жертва? Девушка подошла ближе. Не дотронулась. Просто остановилась на том расстоянии, где воздух между ними начал дрожать. — Нет, — ответила она. — Теперь мы равные. И это было страшнее, чем если бы она сказала «да». Потому что в равенстве не было клетки. Никто не держал ключ. Никто не играл палача и никто не был жертвой. В равенстве не было роли, за которой можно спрятаться. Оставалась только правда. И то, кем ты был на самом деле. И в этот миг Тео понял: ей нечего скрывать. «Она знает, как я дышу, когда думаю о Луне. Она знает, когда мне стыдно. Она знает, что я не отведу взгляда, потому что не могу.» Он медленно расправил плечи. Спокойно. Глубоко вдохнул, словно собирался не заговорить, а заглушить жар под кожей. Взвесить каждое слово и не выдать себя. — Мы не на равных, — произнёс он наконец, и голос прозвучал удивительно спокойно. Слишком спокойно для того, как колотилось сердце. Цукико заинтересованно наклонила голову. Чёрные ресницы дрогнули, как крылья мотылька над водной гладью. — Почему? — Потому что ты во мне, — сказал он. — Потому что я ношу татуировку. Она уравновешивает. Сдерживает тебя. Кицунэ тихо рассмеялась. Смех не прозвучал вслух. Он отразился внутри сна, как эхо. Как отголосок старой шутки, которую никто больше не помнил. — Как трогательно, — сказала она, и голосе её прозвучал почти ласковое. — Ты всё ещё веришь, что на меня можно повесить замок. «Если бы я был трезв, я бы уже отшатнулся. Или разозлился. Или…» Она качнула головой. Чёрные волосы дрогнули, как вода. «Почему всё, что она делает, выглядит как искусство? Как соблазн, в котором никто не виноват?» — Руна льда никогда не действовала на меня, Тео, — едва слышно проговорила она. — Ты придумал себе демона, чтобы не принимать самого себя. Она сделала шаг в сторону. Полы юкаты скользнули по полу, как волны, отбрасывая лёгкую тень. Ткань почти коснулась его кожи. Или он это вообразил? Тео не отступил. Даже не моргнул. — Нарисованная руна мне не нравилась, — продолжила она. — Но я признаю татуировку. Знаешь, почему? Он не ответил. Цукико прищурилась, и на лице её промелькнуло…  восхищение? Или удовлетворение? Она обошла Тео по дуге, едва касаясь пола. Говорила негромко, но каждое слово разрезало тишину. — Потому что мне куда интереснее, когда ты живой. Когда твои эмоции необузданные, противоречивые, болезненные. Она остановилась за его спиной и сказала шёпотом: — Ты становишься по-настоящему красивым, когда не пытаешься контролировать. Сложным. Тео медленно повернул голову. «Сложный — значит настоящий? Или опасный? Или и то, и другое?» Цукико стояла рядом, не касаясь. Но близко. Слишком близко. И от её присутствия веяло не жаром, а многовековым, глубоким холодом. Как от вечности. — Твоя метка не сдерживает меня, — продолжила она мягче. — Она занимается огранкой твоих острых углов. И это гораздо увлекательнее нарисованной руны. Потому что ты можешь чувствовать всё, ходить по краю, но никогда сорвёшься с этого обрыва. Это редкое зрелище. Тео шумно выдохнул. Поздно понял, что затаил дыхание. — Скучны существа те, кто знают границу. Скучны и безопасны. А ты… — её голос стал нежным: — Ты как костёр, который умеет говорить. И я всё ещё жду, когда ты перестанешь бояться пламени. Лёгкая прохлада татуировки чуть усилилась, будто услышала диалог. Или почувствовала, что он снова на грани. Тео впервые за долгое время ощутил не страх… а странное принятие. Такое, от которого хотелось и сбежать и остаться. «Неужели я всё это время… сам чувствовал, сам горел, сам сгорал? Неужели я жил и свою жизнь тоже?» Цукико обошла его. Протянула ладонь. Коснулась чуть выше ключицы. Там, где лёд и огонь пересекались, переплетались, сосуществовали. От прикосновения у него едва заметно дрогнули веки. Кожа отозвалась мгновенно, вспыхнула изнутри. Но девушка не прикасалась по-человечески. Это был жест, полный памяти. Признания. Претензии на что-то большее. Она была очень красивой. Тео не смог бы объяснить, что его так пленило. Она не выглядела по-женски вызывающе. В ней не было тех уловок, которые таились в красивых девушках из его окружения. От неё веяло вечностью, запретной магией и тонким соблазнением, который был её образом жизни. Её сущностью. «Я… не должен тебя хотеть. Но я не могу не хотеть себя в тебе.» — Ты боишься себя в такие моменты, — прокомментировала она с лёгкой насмешкой. — А мне они особенно дороги. Он усмехнулся. — Ну, конечно. Это ведь твоя пища, не так ли? Её губы чуть дрогнули. Возможно, от удовольствия. — Ты всегда был щедрым на эмоции, — сказала Цукико. Её чёрные глаза опасно сверкнули. — Сосуд. Полный, до краёв, — съязвил он. — Повезло же тебе. — Ты не сосуд, — возразила она, и в голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то… личное. — Ты — мой выбор. Она взглянула на него прямо. — И мне совсем невыгодно, чтобы ты исчез. Её спокойствие, её собственническая мягкость взбесили Тео. Он резко отступил на шаг назад. — Ты хотела запереть меня здесь, — со злостью сказал он. — Ты хотела жить вместо меня. Цукико не пыталась оправдаться. Кивнула. — И это бы сработало, если бы не Луна. Он нахмурился, склонив голову чуть вбок. — Но… почему? Девушка окинула его взглядом, будто это был не Тео, а мраморная статуя. Недоделанный образ, который всё ещё можно было спасти. — Потому что в войну ты сдался. Перестал быть собой, — терпеливо поясняла она. — Стал… упорядоченным. Безликим. Перестал создавать не только огонь, но и вообще любую магию. Ты ушёл в мир, где ей нет места. Где нет риска. Ты выбрал животную выживаемость, но не жизнь. Цукико медленно подняла ладонь и едва коснулась его щеки. Этого хватило, чтобы внутри что-то сжалось до боли. Не от вожделения. От бессилия. — Я знала тебя до войны. До твоей первой дуэли. До Хогвартса, — шептала она. — Я смотрела, как ты спишь. Как впервые врёшь. Как впервые мучаешься от чувства вины. Я терпеливо ждала, когда ты вырастешь в того, кем можешь быть. Она сделала шаг ближе. Не угрожающе, но как будто хотела дотянуться до чего-то невидимого между ними. — Ты мой шедевр. Я растила тебя, Тео. Как сад. Как музыку. И ты хотел бросить это всё и исчезнуть в магловском мире сразу после выпуска, — она сделала паузу. — Поэтому мне пришлось вмешаться. — Почему же ты остановилась? — растерянно спросил Тео. Она не сразу ответила. Её взгляд немного рассеялся. — Луна разожгла в тебе то пламя, к которому я никогда не могла подобраться, — тихо сказала она. В её речи были постоянные отсылки к огню. К пламени, которое ни одна кицунэ не умела создавать. Но именно Цукико была одержима этой идеей. Он отвернулся. — Я не настоящий пиромант? Девушка вновь обошла его, шаг за шагом. Остановилась за его спиной. — Ты не был рождён с этими умениями, как многие другие пироманты. Но у тебя довольно сильная предрасположенность к этой стихии. Она сделала паузу и встала лицом к нему. — Я лишь показала тебе радость пламени, всё остальное — ты уже сам. Цукико подняла глаза, и впервые за весь разговор в них была не сила, а уважение. В этот момент в груди, в животе, в самых сломанных местах, ослабло. Наконец-то упала тяжесть, которая давила месяцами. Тео старался дышать ровно, но всё равно вздохнул. — Если я тебя изгоню… — Он смотрел в точку перед собой. — Что от меня останется? — Осколки. Он кивнул, переводя взгляд в окно. Пустое небо с четырьмя созвездиями и луной. Напоминание об ещё одной силе, за которую стоило держаться. — А от тебя? — Растворюсь, — она ответила так просто, будто её это вообще не пугало. Цукико вновь коснулась его лица. Кончиками пальцев. Почти церемониально. Как будто завершала жест, начатый в прошлой жизни. — Каким бы я был, если бы ты не вселилась в меня тогда? Она улыбнулась тонко, сдержанно. Её взгляд был внимательным. — Тео… ты слишком живой, чтобы быть слизеринцем. Слишком умный, чтобы выжить без защиты. Он усмехнулся, почти презрительно. — Мой отец учился в Слизерине. Меня определили правильно, — тихо заметил он. Она не ответила. Только посмотрела. И это было ответом. «Мерлин, чего я ещё о себе не знаю?» — И что теперь? — с вызовом спросил Тео. — Ты переступила через себя, назвала своё имя. Теперь просишь остаться? — Нет. Я прошу жить рядом, — ровно произнесла она. — Когда-нибудь ты поймёшь, что сила рождается из уязвимости. Цукико кокетливо убрала руки за спину. — Я предлагаю контракт со мной, — сказала она с улыбкой. — Мы равны. Каждый со своей властью и обязанностями, и ни один не может подчинить другого без согласия. Тео вновь долго смотрел на неё. Медленно, не отводя глаз. Будто выжигал на её коже клеймо. — Ты никогда не берёшь надо мной контроль. Ни над разумом, ни над телом, — он сделал паузу. — Без моего разрешения. Цукико едва заметно шагнула ближе. — Ты создаёшь огонь для меня каждый день, — прошептала она, и голос её зазвучал ниже, чуть хрипло. — Особый. Для меня. Живой. Прекрасный, как искусство. Он фыркнул про себя в попытке вернуть контроль. «Предсказуемо. И обоим приятно.» — Ты не вредишь моим друзьям, ни Луне, ни Драко. — Луна и Драко дают непреложный обет. Защищать меня и хранить мою суть в тайне, — она говорила всё так же мягко, но в этих словах звучал первозданный металл. — Ты уважаешь Луну, — голос Тео стал чуть ниже, бархатным. — И в случае опасности ты обязана помогать её защищать. Цукико стояла прямо, без движений. Вся её фигура олицетворяла суть покоя. Но от этой неподвижности исходила такая мощь, что Тео ощутил: если она захочет, то может сжечь весь Хогвартс одним жестом. Руками Тео. И улыбаться при этом. Затем пожала плечами. — Идёт, — сказала она наконец. Без улыбки. Только взгляд был пристальным, будто могла раздеть одним намерением. Конечно, могла. Затем она неожиданно замялась, словно впервые была не уверена в том, что может что-то озвучить. Тео уловил тонкое движение ресниц. Едва заметное. — Ты… придаёшь нашему союзу элементы красоты. — Она отвела взгляд. — Эстетику. Уважение к моей культуре. Ты… устраиваешь чайные церемонии. Украшаешь сон и пространство, где живёшь. Делаешь подношения на алтарь… Тео приподнял бровь. — Жертвоприношения? Цукико вскинула на него взгляд. — Лакомства, Тео! — неожиданно громко воскликнула она. — Мандарин. Печенье. Можно красивый камень. Бумажный журавль. Это не сложно. Он пожал плечами. — И где я тебе алтарь возьму? Она резко выдохнула, почти со злостью. Впервые. — Так построй его, Тео! — в голосе мелькнуло что-то живое. Даже… подростковое. — Ты тратишь огромное состояние за один вечер в ресторане, а алтарь построить не можешь? Повисла тишина. Она отвела взгляд, снова став сдержанной. — Прости, — добавила она тише. — Просто… это важно. Для меня. И в этот момент Тео вдруг понял: она не требует. Она просит. По-своему. — Это… часть контракта? — уточнил он. — Это часть уважения, — сказала она обиженно, не глядя на него. — Могу организовать, — осторожно ответил он. — Договор заключён? Теперь девушка растерялась окончательно. — Есть ещё кое-что… Тео моргнул. Смущение? От неё? — Я хочу стать ками, — пробормотала Цукико и отвернулась. Голос был тише, чем обычно. Будто стыдливый. Тео издал нервный смешок. — Ты хочешь стать дзенко? — удивлённо спросил он. — Это вообще возможно? — Без тебя — нет, — прошептала она. Она всё ещё не смотрела на него, словно сама не верила, что озвучила это вслух. — И что ты от меня хочешь? — строго спросил Тео. — На протяжении шести лет после Хогвартса ты будешь ежегодно приезжать в Японию и месяц служить в храме Инари, — выдала она инструкцию. — Каждый год — новый храм. По завершении службы ты будешь получать печать на офуду. Когда их станет шесть, по числу моих хвостов… я из ёкая превращусь в ками. Тео напрягся. От пальцев повеяло жаром. — Шесть лет, шесть храмов… Ты хоть понимаешь, как это звучит? Как проклятая стажировка у богов, — сорвался он. Слишком серьёзно. Слишком близко к реальности. Цукико молча теребила рукав. — Я знаю, как это звучит, — сказала она наконец. —  Я… хочу стать цельной. Это единственный путь. «Подметать полы в храмах?! Ты ничего более унизительного не могла для меня придумать? Из ёкая в божество?! Чтобы ты высвободилась и уничтожила меня?» — Я уже неразрывно связана с тобой, кем бы я ни стала, Тео. «Ах да, она же слышит мои мысли.» — Тогда зачем тебе это? Что ты вообще получишь? Она подняла глаза. Медленно придвинулась вплотную. — Я питаюсь хитростью, Тео, — воодушевлённо поясняла она. — И если стану ками — это будет не конец. Я останусь той же. Но мои уловки будут иными. Я не исчезну. И перестану играть с отдельными людьми. Начну играть с миром. Просто представь интриги, влияющие на ход истории. Не просто коварство — это уже стратегия. Цукико была в опасной близости. На ней не было запаха духов, но кожа её пахла терпкой незнакомой магией. В груди сдавило. — Я прожила шесть веков в шёпоте, — с придыханием еле слышно сказала она. — Настало время говорить в полный голос. Тео стоял неподвижно. Он даже боялся опустить голову, поэтому опустил только взгляд. Смотрел, как миниатюрная японка уже касалась его одежды. — Ты останешься по-прежнему умён, саркастичен, полон страсти. Но твоя сила будет переплетаться с моей божественной хитростью, — шептала Цукико. — У наших поступков появится новое измерение. В каждом действии будет эстетика. Тонкость… Он невольно закрыл глаза, чувствуя, как её голос, тише шелеста, разливается в висках. Он мог бы назвать это соблазном, если бы она не казалась такой… естественной в своей дьявольской красоте. — У тебя уже есть план? — хрипло выдохнул он. — Первые шесть лет живи, как хочешь. Служи Инари. Бери всё, что мир может дать, — она звучала так, будто репетировала это ночами, пока он спал. — Потом мы идём в политику. Магическая Британия слаба. Министерство трещит по швам, аристократы дерутся за власть, запретная магия на грани взрыва. Это сцена для нас. Он медленно открыл глаза. — Политика, храмы, божественная эстетика… Тебе не кажется, что ты немного увлеклась, Цукико? Она смотрела на него, высоко запрокинув голову, и… ждала. Без страха, но с затаённым напряжением. — Ладно. Согласен, — выдохнул он, слабо соображая на что согласился. — Но только потому, что хочу посмотреть, как ты разнесёшь это Министерство к чертям. Что-то ещё? Она качнула головой. Волосы скользнули по её ключицам. Он невольно проследил взглядом за этим движение. — Когда ты умрёшь, я уйду с тобой и больше никогда ни в кого не вселюсь. Тео резко нахмурился. — Зачем? Ты же можешь жить сотни лет. Весело, свободно. Без меня. Цукико прижалась к нему. Теперь уже совсем вплотную. Ладони скользнули к его лицу. Большие пальцы касались скул так невесомо, будто пыль. — Потому что ты — единственный человек, имя которого я никогда не забуду. Примешь моё последнее условие? Он ощущал, как сердце стучит в горле. Осторожно кивнул. Цукико поднялась на цыпочки и потянула к себе Тео. Её веки дрогнули. Дыхание было влажное и прохладное. Всё это не было вульгарным. Просто близко. Слишком близко. Тео потянулся. Коротко, неловко. Его губы коснулись её губ. Он замер и с нежностью ждал, когда она ответит первой. Но ответа не последовало. Он открыл глаза. Цукико не отстранилась. Только смотрела. Бесстрашно, непонятно. Тео напрягся. Сердце застыло. Не успел он понять, что ему делать, как Цукико тут же прижалась своим лбом к его и Тео почувствовал как воздух уплотнился. Непонятно откуда взявшийся ветер обвился вокруг них. Когда всё прекратилось, он открыл глаза, но её уже не было. Он стоял в пустоте, посреди комнаты. «Прекрасно. Блестяще. Гениально, Тео. Читаешь древние трактаты и забываешь их в нужный момент. Ики но кандза. Ритуал. Всё было ясно. Так какого хрена я полез с этим… поцелуем?» «Если бы я хотела поцеловать тебя, ты бы это запомнил на всю жизнь.» Это был первый раз в его голове, когда она говорила в полный голос. Тео усмехнулся. И, решив, что и этот свой жизненный провал он никогда не забудет, пошёл в кровать, не снимая юкаты. Он не знал, почему не снял её. Просто… так было правильно. Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Затем — от возмущённых воплей, разлетающихся эхом по комнате. — Мерлин, Нотт! Ты что, голый?! Тео моргнул. С усилием открыл глаза. Перед ним метался Драко. Он был побледневший, с растрёпанными волосами, в пижаме и с выражением лица, будто только что заглянул в бездну и та ему подмигнула. «Жаль, пропустил такую реакцию.» Тео зевнул, закрыл глаза и потянулся, прикрываясь краем одеяла. — С Рождеством, Малфой, — пробормотал он. Драко поднял голову. — У тебя ни единого волоска на теле! — выдохнул Драко. — Это ненормально! Мужчины так не должны выглядеть! «Расскажи мне ещё, как правильно жить.» Друг нервно ходил, распахивая занавески взмахом палочки, чтобы впустить в спальню ледяной свет. — …Верни себе хоть каплю человечности! Мерлин, я чувствую себя оскорблённым и напуганным одновременно… Тео вновь начал проваливаться в сон. Кто-то стал бить его по щекам. — Тео, не спать! — хлопотал Драко. — Чёрт, я тебе дал слишком мощное зелье. Оно моё экспериментальное, у тебя галлюцинаций не было? Вдруг снилось что? Неудивительно, что ты не смог даже пижаму на себя нацепить. Тео забыл, как дышать. «Галлюцинации?» Он резко сел. «Неужели… всё это… только зелье?» Он вспомнил голос. Которым она никогда ранее с ним не говорила. Как она стояла впритык. Как пальцы обвивали его лицо. Как от её дыхания в животе сжималось. Он почувствовал, как тело напряглось само собой. Сердце ударило дважды — быстро, болезненно. В груди вспыхнуло. Драко покачал головой. — Впервые вижу, чтобы ты спал голым, — цокнул он. — Ладно, надень пижаму и бельё, да спускайся. Нарцисса нас уже ждёт. Драко кинул в него пижамой и вышел, ворча. «Неужели договор…» Тео остался сидеть. Всё ещё сжимая одеяло. Потому что если всё это не было правдой… «Настоящий. Договор настоящий.»

☾☾☾

Луна с трудом открыла глаза. Она ещё не до конца проснулась. Скорее всплыла на поверхность, будто пузырёк воздуха, поднявшийся со дна озера. Мир был мягким, приглушённым, как под ватным одеялом. Оказывается, рождественский ужин можно устраивать и за день до самого Рождества. И это ей, пожалуй, нравилось даже больше. «Чем раньше можно начать праздновать Рождество — тем лучше!» Не вставая с кровати, она осторожно потянулась за дневником и карандашом. Движения должны были быть почти невесомыми, чтобы не спугнуть тонкую оболочку снов, ещё лежавшую на плечах. Писать нужно было сразу. Пока не вмешался сегодняшний день. Пока не начались новые чудеса, и старые не отступили на шаг в сторону. Луна не успела записать всё вчера вечером: она заснула за полночь, убаюканная свечами, голосами на первом этаже и своими мыслями. Сейчас ей казалось, что любое резкое движение может нарушить хрупкий порядок вещей. «Нельзя, чтобы впечатления убежали, пока я не впишу их в бумагу.» Где-то в горах Шарлевуа (я не знаю, как называется это место по-волшебному, но снег здесь точно живой) Папа снова устроил сюрприз. Вчера он повёл нас в дом своих старых друзей, Жана и Мари-Соль. Их дом стоит высоко, на склоне, над самой рекой Святого Лаврентия. Мы долго шли, и я почти не чувствовала пальцев ног, а потом увидела дым над крышей. Дом выглядел так, будто вырос из самой земли. Всё вокруг было укутано снегом. Он был как ребёнок, которому сказали: «Спи, пока не проснёшься счастливым». Терраса под нами скрипела, а трубы пускали сказочный дым, будто разговаривали между собой. Это очень старая чародейская семья. Не из тех, кто громко говорит о магии. Эти бережно молчат о ней. Я сразу заметила, как в доме всё переплетено: индейские узоры, французские кружевные заклинания, и в самом воздухе ощущались соль, сухие травы и что-то забытое временем. Или почти забытое. Папа сказал, что познакомился с ними на какой-то магической конференции в Лондоне. Думаю, там обсуждались редкие существа (может, мозгошмыги). У них двое детей. Гийому девятнадцать, и он почти не разговаривает. Всё время играет на флейте, которая звучит как ветер сквозь иглы ели. У него есть ручная сова и она не посыльная! Просто друг. Мне этот мальчик немного непонятен, хотя его сова пыталась атаковать Ингри. А вот с Сириль, моей ровесницей, мы подружились сразу. Она травница. Ходит по сугробам босиком, разговаривает с животными и плетёт обереги, в которых правда что-то движется. Мы вместе собирали можжевельник и клюкву для чая. Оказывается, можжевельник звенит, если к нему прикоснуться правильно. На ужин пришла Флоренс, вдова и подруга Мари-Соль. Я сразу увидела, как она смотрит на папу. Ненавязчиво. Просто… по-настоящему. А папа вдруг поправил ворот рубашки. Неловко. Как будто вспомнил, что его кто-то может видеть. Я не знала, что на него можно так смотреть. Или что он умеет смущаться. Если он когда-нибудь снова улыбнётся не потому, что так вежливо, а потому, что хочет — это будет правильно. Честно. Мама ведь хотела, чтобы он был счастлив. Флоренс приготовила арктическую форель, как символ мира и благодарности. Я ела в основном только её. Запечённая, с травами и лимонным соком — она была как песня. Сириль уговорила меня попробовать тушёное мясо карибу с лесными ягодами. Она сказала, это символ зимы и земли, и что не попробовать — это как не сказать зимним духам спасибо. Было вкусно, хотя немного тянуло морозом. Но я так и не решилась на лепёшки на тюленьем жиру. Они выглядели как камни из сказок. Папе очень понравились. Он съел три. Даже не поморщился. После ужина мы вышли на улицу, там всё сияло: снег, небо, воздух, дыхание. Мы сели вокруг костра, пили горячие напитки, кто-то — спиртное, но мне хватило немного вина и дыма. Сириль вдруг сказала: «Давайте вызовем духов снежной зимы». Я не знала, насколько это безопасно. Пока взрослые смеялись и спорили, я тихо нарисовала руну защиты на снегу. Она немного вспыхнула, а значит, сработала. Папа произнёс тост о предках. У него вдруг дрогнул голос, но он не остановился. А я рассказала сказку о северном звере, который много лет искал путь домой. Ему снились звёзды, но он всё не мог понять, какие ведут к дому. Пока однажды не понял, что звезда — это не направление, а чувство. После этого все написали пожелания на кусочке бересты и сожгли в костре. Дым был синий. Наверное, хороший знак. Когда всё закончилось, была уже глубокая ночь. Снег шёл тихо, но прямо в душу. Я легла в кровать, а огромный ловец снов из перьев филина тихо зашептал, что всё будет хорошо. Пожалуй, я ему верю. Он смотрел на меня всю ночь, и я почему-то спала очень глубоко. Луна захлопнула дневник. В доме, кажется, ещё спали. — Доброе утро, Ингри, — прошептала она, коснувшись её головы. Та сонно зашевелилась, но не проснулась. Луна осторожно высвободила ноги из-под одеяла. Пол был холодный, как лёд под снежной коркой. Она вздохнула и, затаив дыхание, потянулась к своему рюкзаку. Драко и Тео спрятали свои подарки в её чемодане под чарами невидимости. Но у неё всегда вещи помещались идеально. Она сразу заметила, что что-то не на месте. Она не стала расстраивать Драко своими догадками и просто сняла чары с подарков и взяла их с собой. Перед ней было две некрупных коробочки. Луна выбрала одну наугад и потянулась к ней, как будто выбирала карту в колоде. Внутри лежала записка. Почерк был знакомый до мурашек: острый, колющий. Выведенный с точностью до удара сердца. Я понятия не имею, что тебе нужно. Но ты восхищалась этой дрянью. Вот тебе ещё одна дрянь, только дороже. — Д. Луна усмехнулась, коснулась пальцем угла пергамента. Язвительность Драко была даже нежной. Внутри лежала вытянутая, лёгкая, как снежинка, коробочка. Она приподняла крышку — и её лицо сразу изменилось. Улыбка получилась тихой и тёплой, непрошеной. Внутри было перо. Но не просто перо. Белоснежное, с тончайшим серебряным обводом, будто иней по краю крыла. На вид оно было сделано на заказ. Наконечник несъёмный, но идеально подходящий под её почерк. И даже длина была короче, чем те, что продавались в лавках. Та, которой она пользовалась, всегда была неудобно длинной. Значит, он заметил. Или… помнил. «Неужели не стирал моё сообщение с игральной карты и показал её мастеру?» Луна немного смутилась. Этот подарок оказался куда более личным, чем она ожидала. Она заглянула в коробочку и заметила второе перо. Совсем другое. Её пальцы осторожно коснулись старого пера Драко — того самого, которое она когда-то подобрала с парты. Оно снова было целым. Драко незаметно забрал его и починил, хотя трещина осталась. Намеренно. Починенные перья обычно не использовали, потому что они ломались ещё быстрее. Но в этом жесте было что-то совсем другое. «Оно как Драко. Сломано, но всё равно пытается быть полезным.» Луна тут же схватилась за игральную карту, собираясь написать ответ. Но там уже что-то было. Только не вздумай говорить спасибо. Это всё не настоящее. Луна улыбнулась и написала в ответ: Ты про перо? Затем с нетерпением потянулась ко второй коробочке. Та была тяжёлой, увесистой. «Может, Тео выбирает тяжёлое, чтобы я не могла просто сунуть это в карман и забыть, что это от него?» Она сняла крышку. Внутри лежала шкатулка — прямоугольная, с плоской крышкой и уже чуть выцветшим растительным узором. Тонкие витиеватые линии вились по металлу, как переплетения корней под землёй. В центре располагался странный полу-вензель, уже практически целиком стёртый, но когда-то наверняка что-то значивший. Шкатулка ощущалась древней, домашней. Сбоку — герб семьи Ноттов, еле видимый, будто позабыт. Эта вещь точно не предназначалась для парадных визитов. Она была тихой, приватной, как дыхание во сне. Луна открыла крышку и… ахнула. Внутри лежали пасмы серебряных нитей. Они сияли ровным, спокойным светом. Как отражение луны в колодце. Это не были просто дорогие материалы. Это был артефакт на грани между рукоделием и магией. Изготовление требовало чистого серебра, вытянутого до микронов, и закалённого в особом зелье. Рецепт этого зелья был утерян в большинстве регионов Европы и уцелел только в тайных мастерских Швейцарии и Скандинавии. Нити использовали целители, мастера артефактов, создатели живых тканей. И точно не для красоты. Луна ощутила, как сердце стало биться чуть быстрее. Ей никогда не приходило в голову мечтать о таком. Даже мысли об этом казались неприличными, потому что несколько дюймов нити могли стоить десятки галеонов. Её собственные серебряные нити, те, что она использовала для вышивки, были найдены на чердаке редакции «Придиры». Когда-то, разбирая старые коробки, Луна нашла истлевший платок, кайма которого была расшита настоящим серебром. Она аккуратно распорола край и сберегла каждую нить. Потом вышила ими зрачки оборотня на пижаме, в отпугивающие свойства которой никто, кроме неё, не верил. И вот сейчас перед ней была целая шкатулка этого материала. Она осторожно вынула одну пасму. Свет на её поверхности колебался, будто нить дышала. Ингри спрыгнула с изножья кровати и уселась на плечо, наклонив голову к подарку. — Слишком яркие для старых воспоминаний, — заметила она и спрятала клюв за крылом. — Они просто ещё не знают, что будут вышиты, — прошептала Луна, — они совсем новые… И в этом ответе было столько нежности, что у неё защемило где-то под ключицей. Да, нити можно было достать в Англии. Теоретически. Если искать. Но дело было не в материале. Он запомнил. Запомнил её пижаму. Её оборотня. Верил в то, что вышивка серебром может отпугнуть их. И знал, что Луна продолжит вышивать, если ей дать больше. И всё это в шкатулке, которая была частью прошлого Тео. К подарку не прилагалась записка, но содержимое говорило куда больше, чем любые слова. Тео никогда ничего не делал просто так. И в этом подарке было больше смыслов, чем Луна решилась бы расшифровывать за один день. Луна спрятала подарки так бережно, будто это были хрупкие воспоминания, и спустилась вниз. На кухне уже хлопотала Мари-Соль, рассыпая у порога какие-то травы. — С Рождеством, Луна! — воскликнула она, не оборачиваясь. Луна улыбнулась и с деловым видом направилась к кухонным полкам, помогать накрывать завтрак. — С Рождеством, Мари-Соль! — Она склонилась к порогу. — Это ваша традиция? Женщина обернулась, взглянула на травы и вдруг рассмеялась. — Нет, милая, я отпугиваю духов зимы. Слишком уж они любопытные в этом году. Луна застыла. «Тогда зачем ваша дочь так настойчиво их призывала вчера?» Она покачала головой. Пытаться понять другую культуру — это всё равно что смотреть сквозь воду. Иногда образы искажаются, и ты не знаешь, где реальность, а где отражение. Но её не покидало ощущение, что ей чего-то не договаривают. Когда стол был накрыт, все проснулись. В дом вошла Флоренс, с дымящимся пирогом, ароматным, как детство. Она села рядом с папой и рассмеялась над его шуткой — легко, красиво, чуть наклонив голову. Луна ощутила укол. Не нож, не боль. Скорее, будто иголочка прикоснулась к внутренней поверхности кожи. Бессмысленно ревновать. Глупо. Но чувства не всегда слушаются голос разума. Даже у Тео, хотя он и пытался держать свои под контролем. Флоренс была грациозна, красива. Голос у неё был мягкий, округлый, как мех на её капоре. Но Луна не могла не видеть, как папа смотрел на неё. И как канадка смотрела в ответ. В этих взглядах было слишком много: нежности, вины, сожаления и капля надежды. Такая тонкая, что могла бы испариться при первом сквозняке. Когда завтрак закончился, папа предложил пройтись в лес, вдоль замёрзшей реки. Луна ушла в свою комнату, переоделась, обмотала шарф вокруг шеи и уже собиралась выйти, как её догнала Сириль. — Луна! У меня для тебя кое-что есть, — Она протянула небольшой свёрток. — С Рождеством! Луна развязала узел. Внутри оказалась баночка, наполненная густым янтарным мёдом. На дне лежали сосновые орешки. — Это лесной мёд с орешками, — торопливо пояснила Сириль, будто подарок мог потерять смысл, если не рассказать сразу. Луна, не сдержавшись, кинулась обнимать её. — Спасибо, — прошептала она. — Я возьму его с собой в Хогвартс. И буду пить с ним чай вечерами. И думать о тебе. Она оставила мёд на столе в своей комнате, поручив Ингри присматривать за всеми подарками. Та важно уселась рядом, вытянув шею и строго посмотрела вслед Луне. Луна улыбнулась, поправила шарф и поспешила вниз. Туда, где её уже ждал папа. Они шли по морозному лесу, хруст снега под ногами звучал особенно громко в этой тишине. — У тебя случайно нет с собой подарка для мамы? — спросил папа вдруг, будто знал, о чём она думала. — Давай соберём подвеску из лесных ягод и оставим под деревом для неё? Луне сразу стало теплее. А на душе — спокойнее. «Он никогда её не забудет.» Теперь прогулка превратилась в квест: они искали самые красивые ягоды, смеялись, дразнили друг друга, спорили о цветах. Спустя несколько часов, с красными щеками и промёрзшими пальцами, они собрали бусы: снежноягодник, рябина, калина. И в центр Луна добавила несколько ароматных ягод можжевельника. Когда они нашли подходящее дерево, достаточно старое, но с крепкими ветвями, вдали от тропы, уже стемнело. Небо было тёмным, как чернила, а воздух пах хвоей и инеем. Луна осторожно повесила бусы на ветку. А потом они сели под дерево. Ей казалось, что мама рядом. Не призраком, не тенью. Просто… как будто знала, что они пришли. — Папа, у меня для тебя тоже кое-что есть! — сказала она и торопливо достала свёрток из сумки. Пергамент был украшен рисунками магических существ, которых ещё никто не видел. Луна придумала и нарисовала их сама. Папа аккуратно развязал бечёвку. Внутри оказался блокнот в кожаном переплёте, на обложке выжжено: Те дни, которые нам показались. — Я написала двенадцать историй. Про то, что с нами случилось… в другой Вселенной, — пояснила Луна. — Чтобы ты не забывал. Он молча открыл первую страницу. История называлась: Как мы провели неделю в желудке трёхголового кракена. Его лицо озарила широкая, тёплая улыбка. Каждую историю Луна сопровождала рисунками и подписями «от папы» — смешными, нелепыми, иногда мудрыми. Папа переворачивал страницы, как будто боялся упустить детали. — Чтобы ты не забывал, что реальность — это то, на что мы смотрим вдвоём, — прошептала Луна. Он долго смотрел на неё, потом снова — в блокнот. Слов было не нужно. — Ты знала, что я очень тебя люблю? — с улыбкой спросил он, остановившись на странице с заголовком «Когда ты стал министром магии на один день». — Конечно, папочка! — Луна прижалась к нему. — И я тебя тоже люблю. Тепло его рук, его запах, потрескивание снега — всё было настоящее. — «Как мы открыли радио, которое передаёт только мысли умерших магловских поэтов»? — пробормотал он, листая. — У них хорошие поэты? Луна кивнула. — Гермиона иногда давала мне почитать. Местами не очень понятно… но интересный взгляд на мир. Они так и остались под деревом. Вдвоём, в тишине, которую не нарушал даже ветер. Папа разглядывал их маленький вымышленный мир, как что-то настоящее. И, может быть, именно этим он и был. — У меня тоже есть для тебя рождественский подарок, дорогая, — сказал папа, отрываясь от чтения. — Вспомни, Луна, о чём мы всегда мечтали? — ...Северное сияние? — Луна прищурилась. Папа рассмеялся, довольный её догадкой. — Точно. — Он вскинул голову к небу. — Давай устроим ещё один праздник, только для нас. Праздник, о котором никто, кроме нас, не будет знать. Что скажешь про… Ночь Танцующего Света? С этими словами он достал из рюкзака несколько маленьких пустых баночек. Они звякнули стеклом, как будто уже были полны чего-то волшебного. — Мы будем ловить аврору. А потом гадать по ней, — торжественно объявил он. Луна уже собиралась улыбнуться, как вдруг что-то уловила краем глаза. Мир будто замер. Она запрокинула голову, и небо вспыхнуло. Волны света — зелёные, голубые, чуть лиловые, мягко рассекали темноту. Северное сияние. Она смотрела, не моргая. Сердце застыло от восторга. Папа взял её за руку. Они сидели молча, дышали синхронно, и небо танцевало перед ними, как будто специально. Потом он протянул ей баночку. Они поднялись, подняли палочки, ловили свет. Или даже момент. — Папа… — наконец заговорила Луна. — Но разве оно бывает таким ярким? В прогнозе его вообще не было… — Не часто, — сказал он задумчиво. — Некоторые явления приходят не вовремя. Чтобы именно ты могла их заметить. Луна сжала баночку в руках. Для неё северное сияние с этого момента стало символом. Чего-то волшебного, но неуместного. Как чувства к Тео. В неподходящее время. В невозможное. — А давай завтра будет ещё один праздник? — засмеялась она. — День Теней! Мы будем бегать по лесу и гоняться за последней тенью, пока она не исчезнет в снегу. Папа подошёл, обнял её за плечи и поцеловал в макушку. — Согласен. — сказал он. — А летом… что скажешь про горы Норвегии? Я нашёл волшебный домик, он парит прямо над ледником. Говорят, там живут призрачные олени. Луна на миг прикрыла глаза. Домик над льдом. Руны. Олени, которых нельзя потрогать. Ещё одно место, где можно будет дышать. — Ты совсем замёрзла. Пойдём обратно? Луна кивнула. Они шли сквозь темноту, освещая путь палочками, и всё казалось таким настоящим. Вдали проскользнуло что-то светящееся, но не северное сияние. Скорее… белое. Луну пронзило странное беспокойство. Тео не было рядом. Она даже не знала, вспоминает ли он о ней. Возвращаться в Англию не хотелось. Но и Квебек… не был её домом. Чтобы остаться здесь, нужно было хотя бы выучить французский. Или хотя бы понять, зачем она здесь. И ещё — эта Флоренс. Слишком заботливая, слишком внимательная к папе. Луну сковало изнутри. Стянуло грудь. Как будто где-то внутри что-то хрупкое дало трещину. «Это путешествие бессмысленно. От себя ведь не убежать.» — Дементоры, — прошептал папа. Луна замерла. Сквозь снег и метель приближались они. Пятна белого света. Но это были действительно дементоры. Только другие. Они не летели, не парили, как в прошлый раз. Они скользили по ветру. Белые. Светящиеся. И, почему-то, страшнее. Луна сделала шаг назад. Поскользнулась. Сжала палочку. «Я не могу… Я же не умею…» Папа отчаянно пытался вызвать патронуса. Но он долго был в Азкабане. И если есть место, которое может вычерпать свет до последней искры, то это именно оно. Луна вжала ногти в ладонь. Ей нужно было вспомнить. Солнце. Луг. Смех мамы. Всё будто под водой. Глухо. Слишком далеко. А потом её озарило воспоминание. Его руки. Взгляд. «Ты сияешь». — Expecto Patronum! Из кончика палочки вырвался свет. Яркий. Жаркий. Как жар огня, как смех в груди. Как жизнь. Он взметнулся в воздух и превратился в лисицу — стремительную, сияющую, как пламя на снегу. Она обежала их кругом, проверяя, целы ли они, и замерла напротив дементоров. И те исчезли. Растаяли в метели. Ушли. А лиса осталась. Посмотрела прямо на Луну, будто что-то поняла. И только потом растаяла в снежной дымке. — Я чувствовал, что ты изменилась, — тихо сказал папа. — Но боялся, что это изменился я. Теперь понимаю, что изменились мы оба. И это хорошо. Очень хорошо. Твоя лиса… она прекрасна. Луна стояла, не дыша. Она боялась, что любое слово может разрушить это хрупкое состояние. Папа взял её за руку. Тепло. Надёжно. — Пойдём домой. Они шли шаг за шагом, освещая путь в метели. — Мы не должны держаться за тьму, Луна. Мы уже пережили её. А теперь у нас есть свет. И в этот самый момент Луна поняла. Она больше не сломана. Когда они добрались до дома, первым делом папа отправился выяснять, почему никто не предупредил их о дементорах. Слово «дементор» вызвало растерянность: ни Жан, ни Мари-Соль его не знали, пока Сириль вдруг не щёлкнула пальцами: — Ах! Духи зимы. Белые, холодные, молчаливые. У вас были с собой травы? Как вы их отогнали? Луна на миг застыла. «Дементоры свободно бродят по лесу… и никого это особенно не тревожит?» Сириль вглядывалась в неё задумчиво, почти с восхищением: — От тебя исходит белый лисий свет. Дух не коснулся тебя случайно? Луна и папа улыбнулись. По-английски. Загадочно. Позже, за горячим чаем с пирогами от Флоренс, они рассказывали о дементорах, об Азкабане, об истории заклинания патронуса. Это звучало как сказка — грустная, странная, но с теплом на финальных страницах. В конце Луна всё же продемонстрировала свою лисичку — мягкую, светящуюся, с хвостом, как у кометы. Она весело скакала по комнате, пробуя границы дозволенного, и почти сбила чашку со стола. Когда в окно влетела сова Гийома, Луна в последний момент успела развеять заклинание. «С Ингри она не подружится. Слишком шумная, слишком дикая…» Пока папа болтал с друзьями, она тихонько поднялась к себе, чтобы выдохнуть и записать день. Игральная карта на тумбочке светилась. Про жест. Перо настоящее. Моё. Просто оно сломано. Ты ведь любишь такие вещи, Лавгуд. Ненормальные. Луна улыбнулась. Но очень устала, чтобы тотчас отвечать. Она тихо пересказала всё Ингри, параллельно строча в дневник. Потом улеглась в мягкую постель, закуталась в шерстяной плед и раскрыла зеркальце. Внутри бушевал лёгкий шторм — серебристый, спокойный, как дыхание. «Тео никогда не забывал обо мне. То были… просто дементоры.» Луна положила зеркальце рядом на подушку. И уснула. Позже, уже глубокой ночью, сквозь полусон она услышала, как папа тихо говорил с Флоренс. Голос его был мягким, но усталым. — Ты мне дорога. Но во мне пока слишком много боли… и слишком мало глупости, чтобы всё начать заново. Луна улыбнулась во сне. «Однажды мы оба будем готовы к таким изменениям.» И нырнула глубже. Туда, где снежные лисы бегают по крышам, а свет внутри тебя — не защита, а дом, куда всегда можно вернуться. Авторские заметки: 🎧 «Through the eyes of a child» — Aurora World is covered by our trails Scars we cover up with paint Watch them preaching sour lies I would rather see this world through the eyes of a child (Мир покрыт нашими следами, Шрамы, что мы скрываем краской. Смотри, как они вещают горькую ложь. Я бы предпочла видеть этот мир глазами ребёнка.) Луна оставляет позади все свои тяготы и собирает ягоды для подарка маме. Мир тихий, магия нежна. Она идёт так, словно деревья её слушают. Она снова дочь своего отца. И ничего больше.

☾☾☾

Утро Рождества выдалось отменным. В том смысле, что оно началось с паники. Драко стоял на лестнице и смотрел, как мать забилась в угол гостиной, потому что один из подарков совершал маленькие неуверенные прыжки в сторону камина. — Нотт, ну это точно твой, — с ледяным спокойствием сообщил он, не спуская глаз с подозрительной коробки. Тео фыркнул. Но комментировать не стал. В глазах плясал ужас. «О, прекрасно. Значит, даже Нотт боится. Теперь-то мне спокойнее.» Потому что как можно быть уверенным в чём-то, когда в уравнении есть загадочная переменная с фамилией Лавгуд? Драко стремительно направился к скачущей коробке с дырочками по бокам. Он осторожно отлевитировал её в сторону Тео. — Ну что там? — спросил он, пытаясь не выронить сопротивляющуюся посылку. — Моё имя, — мрачно сказал Тео. Драко не заметил, чтобы друг торопился её распаковывать. Честно сказать, он даже… посочувствовал. «Если в этой коробке крестраж, я официально вычёркиваю себя из друзей Нотта.» — Тео! Тот медленно потянулся к подарку, как человек, подписывающий приговор самому себе. Нарцисса, очевидно, сделала верный выбор и умчалась в свои покои, оставив их разбираться с этим подарком вдвоём. Тео собрался с духом и осторожно поставил коробку на пол. Драко держал палочку наготове. Заклинанием сняли крышку. И оттуда высунулось… растение. По виду оно было хищным. Его многочисленные цветки развернулись в сторону огня. Если бы у него были глаза, они бы загорелись. — Нотт, это что? — завис Драко. — Твой внебрачный ребёнок от Лонгботтома? Тео не отреагировал. Казалось, время застыло. Если бы растение не дёргало коробку в сторону камина. — Я это трогать не буду, — заявил Драко. — Твоя девушка — тебе и расхлёбывать её идеи. Тео моргнул несколько раз, проигнорировав очередную колкость. Потом потянулся руками в коробку. Драко уже приготовился либо зажмуриться, либо применить Экспелиармус к… растению. Но оно не реагировало ни на пальцы, ни на другие части тела. Просто отчаянно рвалось в огонь. — Слушай, если оно так хочет покончить с собой, давай мы не будем мешать?.. — предложил Драко с максимально рациональной интонацией. Тео задержал взгляд на горшке. — Тут записка, — сказал он. — Сказано, что растение будет очень голодным. Драко подошёл ближе, но на всякий случай остановился на дистанции, подходящей для бегства. Почерк Лавгуд. «Мерлин, если она мне подарила тоже самое, то прошу. Пусть оно окажется уже дохлым.» Тео осторожно двинулся к камину. Растение буквально излучало нетерпение. Но стоило поднести его поближе, как в бутонах прорезались зубы, и они начали кусать пламя. Драко поморщился. «У нормальных людей растение тянется к солнцу. У Нотта — к пожару.» Тео усмехнулся. Сложно было сказать, получал ли этот сорняк ожоги, но скорее нет. Он выглядел довольным, как ребёнок, которого пустили пожевать ножку стола. Когда цветки перестали хватать языки пламени так жадно, Тео аккуратно поставил горшок на пол. Его рука задержалась на кромке, он словно проверял вес или температуру. Лист задел палец, и, вместо того, чтобы отдёрнуть руку, Тео чуть сжал стебель, поправив наклонившийся бутон. Драко прищурился. На лице Нотта мелькнуло что-то странное. Не улыбка, но и не раздражение. Скорее… узнавание. — Трансформация в Лонгботтома на моих глазах? — осторожно уточнил Драко. Тео не ответил. Просто передвинул горшок ближе к камину. Цветки повернулись следом, один лениво клацнул зубами в воздухе. Тео едва заметно кивнул, как будто вёл диалог с… растением. Драко скривился. «Ну, конечно. Если бы Лавгуд подарила ему горшок с чёрной дырой, он бы тоже, наверное, нашёл, чем её кормить.» Они уселись под елью. Драко твёрдо решил открывать подарок Лавгуд последним. Желательно в другом доме. — Она что, воспользовалась службой отложенной доставки? — рассуждал он, разворачивая подарок матери. — Откуда у неё деньги? Тео молча пожал плечами, перебирая открытки. Дорогой друг мог своим унылым настроением испортить даже этот праздник. — Нотт, что случилось? Тео уже отсортировал приличную стопку открыток на своё имя. — Я узнал имя, заключил с ней договор и теперь мне нужно взять с тебя непреложный обет. Драко тихо рассмеялся, даже с облегчением. — Прости, зелье экспериментальное, от него слишком много побочек. — Он выдохнул и собрался с мыслями. — Тео, мы обязательно достанем её имя… — Нет, — прервал его Нотт. — Ты меня не понял. Я действительно заключил с ней договор. Улыбка сползла с лица. — Твою душу в обмен на то, что ты будешь для неё сжигать всё вокруг? Смею намекнуть, что это не выгодный союз. Тео даже не моргнул. Под рёбрами неприятно сжалось. Друг не шутил. — Расскажешь? — голос сам стал мягче, чем он планировал. Тео отвёл взгляд чуть в сторону. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Драко понял: он не просто думал. Он ждал разрешения. Наконец, он заговорил. Сначала Драко слушал, лениво крутя в пальцах ленту подарка. Улыбнулся, услышав про мандарины и уборку храмов на протяжении шести лет — слишком уж театрально звучало. Но чем дальше, тем меньше было желания усмехаться. Фразы складывались в картину, в которой слишком много деталей, чтобы это был выдуманный сон. — И я, значит, даю обет, — уточнил Драко, глядя на него поверх пальцев. — На защиту… твоей хвостатой квартирантки? Тео кивнул, серьёзно, без тени иронии. В горле пересохло. Воздух стал тяжелее. Всё это пахло чем-то очень опасным. И, что хуже, долгосрочным. — Знаешь, Нотт, — вымолвил он наконец, — иногда я думаю, что твой талант вляпываться в магическую… политику других миров — это уже врождённое. Тео пожал плечами. — Ты же рассказал не всё?.. — уточнил Драко. Друг глубоко вздохнул. — Всё, кроме имени. Драко попытался выстроить в голове все связи. И понял, что узнал ровно столько, чтобы не спать ближайшие пару ночей. — Неужели ты согласился на условие с наведением хаоса в Министерстве? — с недоверием уточнил он. Тео отвёл взгляд. — Нотт, дальше слизеринской гостиной никто никогда не слышал твой голос. Ты уверен? — Разве не идеально? — спокойно поднял голову Тео. — Обо мне никто ничего не знает, на меня нет компромата. Он говорил это с абсолютно нейтральным лицом, как будто зачитывал инструкцию к зелью. — Могу я уже взять с тебя этот чёртов обет? — Тео чуть раздражённо сдвинул брови. — Она всё утро мне про него твердит. Драко наклонил голову. — И кого возьмём свидетелем? Нам нужен третий. — Она через меня будет свидетелем, — выдохнул Тео, доставая палочку. «Сомнительно, что обряд сработает…» Когда Драко дал клятву, Тео резко повеселел. А Драко — нет. Стоило отвлечься. Он потянулся к коробке от матери, заранее настраиваясь на идеальный подарок. Аккуратно снял обёртку. Внутри оказался… новый парфюм. После утренних новостей от Нотта это было как вишенка на торте: сначала твой друг становится посредником между мирами, а теперь и мать намекает, что сыну пора «пересмотреть образ». Тео разрывал упаковку с подарком от Нарциссы и извлёк на свет роскошную шёлковую пижаму. Вид у него был такой, будто он только что получил ключи от нового мэнора. — Похоже, Нарцисса знает меня лучше, чем родного сына, — кивнул он на коробку в руках Драко. — Ты ведь не изменяешь своему парфюму? «Да меня и Нотт уже знает лучше, чем родная мать.» Драко уставился на стеклянный флакон. На нём висела карточка с аккуратным почерком. Мой дорогой Драко, Я знаю, что прошлое для нас — не просто память, а часть крови. Но оно слишком тяжёлое, чтобы носить его каждый день на коже. Этот аромат не заменит того, что ты любишь, он лишь напомнит, что впереди есть дни, в которых ты можешь быть собой без страха. Позволь себе их почувствовать. С любовью, твоя мама Краешком губ он усмехнулся. То был рефлекс на тепло, исходящее от почерка матери. Но улыбка тут же ушла, как только он вспомнил, что внутри коробки. Он пользовался одним ароматом годами. Густым, как полночь в гостиной Слизерина. Этот аромат был с ним тогда, когда мир был громким, а он сам — опасно молодым. Когда смех был резким, вечера длились до рассвета, а бутылки с дорогим огневиски передавались из рук в руки так же легко, как чьи-то секреты. Когда можно было позволить себе роскошь не думать о завтрашнем дне. Драко снял крышку нового флакона. Запах жасмина и нероли медленно вплёлся в воздух, лёгким, прозрачным облаком. Слишком светлый. Достаточно тихий и… правильный. Не про него. Вернее, про того, кем он должен был стать в глазах матери. Если бы захотел. Но он не хотел. Пальцы сжались на колпачке. Это было как надеть чужую мантию — идеальный крой, дорогая ткань, и при этом все видят, что она не твоя. Он положил флакон обратно в коробку. На Рождество он наденет этот запах. Ради матери. Ради её мягкой улыбки, которую он видел так редко. А потом… вернётся к прошлому. К аромату, который всё ещё знал его имя, но уже шептал его так, будто оно принадлежало кому-то другому. — Понимаю, — кивнул Тео. — Я бы свой ни за что не сменил. «Угу, ты бы скорее женился на кицунэ.» Дело было не в том, что Драко держался за привычку. Просто он застрял в ловушке, где всё остальное не нравилось, а прошлое пахло слишком громко. Он молча отставил коробку и перевёл взгляд на стопку открыток в руках Тео. — Это всё тебе?! Драко прищурился и, не дожидаясь разрешения, выдернул один из конвертов. — О… Оу… Староста школы? Финбар? — он замер, а потом хмыкнул. — Ты, конечно, сердцеед, Нотт. — У сердец нет пола, Малфой, — лениво отозвался Тео, поправляя манжет. Драко прочистил горло. Аккуратно вернул конверт, будто он мог взорваться. — Пожалуй, я не буду это открывать. Он протянул Тео свой подарок. — С Рождеством, Тео. Друг улыбнулся и протянул свой подарок Драко. Драко разорвал упаковку и застыл. В руках оказался дорогой футляр с набором старинных ключей. — Это магические отмычки, — пояснил Тео. — Любой замок, Драко. Вообще любой. Драко чуть не подавился воздухом. «И это хранилось под ёлкой в моём доме?!» — Нотт, это тёмный артефакт! — зашипел он, понижая голос. — Нас троих в Азкабан закинут, если найдут! — А Луну-то за что? — Нарциссу, мою мать! — Драко хотелось треснуть Тео по голове. — Она в этом доме живёт, если ты не заметил! Тео отмахнулся. — Ваш мэнор уже обыскали. Расслабься. Расслабься. Легко сказать. В руках Драко было десять, а то и двадцать лет тюрьмы — в зависимости от того, осмелится ли он это использовать. — Только моего отца не выпускай, — добавил Тео, уже жуя конфету из подарка Пэнси. У Драко опустились плечи. Он много раз обдумывал, как можно сократить срок Люциусу, но планировал это делать легально. Идея Тео выглядела как сценарий абсурдной пьесы: сбежали из Азкабана, вернулись домой, живём счастливо… А Министерство такое: «Какое совпадение, двери сами открылись. Ну ладно, гуляйте». Драко уставился на футляр. Оставить в мэноре — подставить мать. Перетащить в Хогвартс — подставить себя. — Да, Малфой, — протянул Тео, разрывая свой подарок. — Тебе никогда не угодишь. «Не угодишь?! Достаточно просто не подбрасывать мне вещи, из-за которых у моей семьи будет инфаркт или судебное разбирательство. Неужели это так сложно?» Отмычки были невероятно полезными, но стоило их спрятать на какой-нибудь нейтральной территории. Драко смотрел, как Тео всё ещё борется с обёрткой, и начал испытывать тихое удовлетворение. «Вот, как надо подбирать подарки — стильно, полезно, безо всякой драмы…» Тео открыл коробку. Замер. А вместе с ним замерло всё хорошее настроение Драко. «Мерлин… только не это.» Слишком поздно. Тео молча смотрел на маленькую бархатную коробочку и еле заметно покраснел. Пальцы задержались на крышке чуть дольше, чем положено для обычного подарка другу. «Прекрасно, Малфой. Гениальный ход. Не учёл романтического намёка. Осталось только встать на одно колено.» — Не выдумывай, Нотт. Открывай, — отрезал он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, хотя мысленно уже рыл себе могилу. Тео моргнул, словно возвращаясь из своих грёз, и раскрыл коробочку. Пауза. Ещё одна. Взгляд снизу вверх, прищуренный, с тем самым «я уже придумал, как тебя этим шантажировать». — Это… кольцо? — спросил он с притворным удивлением, будто перед ним было не оно. Драко тяжело выдохнул. — Да. Перстень. Для пироманта. Не помолвочный. — Но это кольцо, — с тем же упрямством повторил Тео, словно у него была одна цель — сломать Малфоя одним предложением. — Не вынуждай меня пожалеть о своём выборе, — устало парировал Драко. «Хотя я уже жалею.» — Внутри камень Феникса, — продолжил он. — Нагревается, если рядом есть чужой источник живого огня, и… Тео хмыкнул, перебив: — Ты на меня наезжал из-за подарка, а сам выбрал для меня слежку за другими? Драко приподнял бровь. — Это легально. Камень чувствителен к определённой магии. — Ага, — кивнул Тео, защёлкивая крышку и всё ещё улыбаясь. — Легально. И абсолютно без подтекста. Драко нахмурился. — Радуйся, что я не приложил открытку с надписью «в знак вечной преданности». Тео тихо рассмеялся, и этот смех раздражал ещё больше, чем вся сцена. Затем он резко нахмурился. — Луне ты тоже подарил… кольцо? — спросил Нотт без улыбки. Опасная территория. Надо будет записать: Лавгуд — никаких украшений. Никогда. — Я заказал ей перо от «Inkspire». Тео вскинул бровь. — Ты отправлял в мастерскую вашу личную переписку? Драко посмотрел на него так, как будто тот только что спросил, дышит ли он жабрами. — Я просто выдрал лист из её тетрадки, когда она в очередной раз разбросала их в гостиной. И отправил. Тео нахмурился. — И она не возмутилась?.. — Уверяю тебя, она даже не заметила, — закатил глаза Драко, протягивая руку к коробочке от Луны. Маленькая. Хорошо. «Только не живое. Только не живое.» Он открыл её под пристальным взглядом Тео, будто подарок был для него. Внутри что-то тяжёлое и холодное. «Если это галька с озера, клянусь Мерлином…» Но это были часы. Настоящие. Серебряные. С безупречным балансом веса, мягко скользящей крышкой, цепочкой… На крышке — филигранная гравировка в виде листьев омелы, а на цепочке болтался маленький перламутровый шарик. — Где… — Драко прищурился. — Где она вообще взяла… это? Тео усмехнулся. — Ты же всё время смотришь на часы на стене. Теперь сможешь пялиться в свои. Драко хотел сказать что-то язвительное, вроде «это называется пунктуальность, Нотт», но слова застряли в горле. Часы были… идеальными. Не кричащими о богатстве, но бесстыдно дорогими. — Это ты купил? Тео покачал головой и взял их в руки. — Надеюсь, она не украла их у своего отца, — выдал Драко. — Пойдём завтракать? Или уже обедать? «В любом случае, мне придётся вести себя так, будто я не собираюсь полировать их тряпочкой каждую ночь.» Этот день сильно выбивался из всех предыдущих. После завтрака они переоделись и устроили дуэль. Хотя это больше было похоже на попытки вывести друг друга из себя применяемыми заклинаниями. Потом Тео вдруг настоял на совместном чаепитии с Нарциссой. Драко чуть не поперхнулся, но мама была в восторге. В процессе Нарцисса с ходу определила, что Луна подарила Тео… саламандровый плющ. Растение, которое надо кормить огнём. Довольно редкое. — Ну, конечно, — сказал Драко, — потому что солнце и полив — это слишком сложно для Тео. Посреди всего веселья Драко получил сообщение от Луны. Это перо не сломано. Оно выжило. «Ага. Как я.» Он подошёл к столу с чернильницей, чтобы написать ответ. Я думал, ты подаришь что-то странное. Почти мгновенно пришёл ответ: Они и есть странные. Если ты посмотришь на них в полночь, увидишь себя в детстве. Драко моргнул. Он не знал, шутит она или нет. И решил, что проверять будет один. К ужину все вышли нарядные. Даже Тео. Впервые за каникулы был прилично одет. И, да, с подарком на безымянном пальце. Драко тяжело вздохнул. Вот почему не стоит дарить людям вещи, которые можно носить на теле. Сам он надушился новым парфюмом от матери. Не потому что аромат нравился. И не потому что подходил. Хоть ужин и был всего на троих, Нарцисса составила полноценное меню: Тео уплетал тарталетки с паштетом из фазана и брусничным соусом, Драко наслаждался копчёным лососем с лимонным кремом и укропом. На горячее эльфы подали семейную классику Малфоев: гусь с яблоками и каштанами. Но в голове Драко уже стоял десерт. Торт. Шоколадный. С вишнёвой прослойкой. — Ты мог заметить, — обратился он к Тео, когда подали горячее, — мы обычно не разговариваем во время еды… но ради тебя сделаем исключение. Он выдержал театральную паузу. — Я тебя ненавижу. Тео улыбнулся, не отрываясь от закусок: — Это чувство взаимно, Малфой. Если бы это была театральная постановка в магическом Лондоне, то заиграла бы весёлая рождественская музыка, и над сценой загорелись бы буквы: Счастливого Рождества от семьи Малфоев и случайного Тео. Авторские заметки: 💌 Нарцисса подарила Драко Reflection Man от Amouage. Этот аромат ассоциируется с чистотой и  роскошью без показухи. В нём есть аристократичность, но она спокойная, тёплая, не требующая доказательств. Нарцисса — символ старого мира, благородства, материнского контроля и вечного стремления сохранить лицо семьи. Её подарок — это вмешательство с благими намерениями. Мягкий и в тоже время настойчивый сигнал: «пора стать другим». Драко, принимая аромат, — не спорит, но не принимает до конца. Он уважает мать, однако остаётся верен себе, потому что пока не готов отпустить своё прошлое.