Мягкое принуждение

      — Я хочу это место так, блять, сильно, пожалуйста, Тото, пожалуйста…       Теперь ему восемнадцать. Он снова в слезах умоляет о том же самом, все так же в гостиничном номере, но на этот раз после аварии. Он пиздецки близко, только руку протяни. Тото еще не объявил о появлении Кими официально, и, возможно, теперь он этого никогда не сделает. В прессе Вольфа и так уже ненавидели, еще до катастрофического заезда на практике.       " Кими слишком молод. Слишком неопытен. Слишком зелен. Он все еще должен быть в Формуле-2."       Кими ненавидит себя: за чувство, что имеет право на место в команде; за то, что ощущает себя сорванцом, устраивающим истерику; за то, что не может заставить себя остановиться. Он думает, что если не получит желаемого, то может умереть. Всё во Вселенной сложилось так, чтобы он оказался здесь, чтобы у него было место в команде. Теперь же, когда появился риск упустить эту возможность, реальность будто начала раскалываться на миллион мелких осколков. Это было невыносимо.       Тото бросает на него взгляд, снисходительный и холодный, но такой знакомый. Настолько знакомый, что Кими точно знает его значение, и это почти заставляет его рыдать еще сильнее, но уже от облегчения.

***

      Он миновал «Формулу-3» и перешел сразу в «Формулу-2» всего в семнадцать лет.       — Мы бы взяли тебя туда и раньше, если бы не возрастной ценз, — прошептал ему на ухо Тото в ночь объявления, отчего у него мурашки побежали по спине.       Однако после «Формулы-2» между ними что-то изменилось. Упреки Тото по поводу его плохих результатов и не вызывающих восторга гонок вылились в нечто более физическое, осязаемое. Кими знал, что это неправильно, и точно знал, как это будет выглядеть, если кто-нибудь узнает. Он не был глуп и Тото никогда не приходилось просить его молчать о том, чем они занимались за закрытыми дверями.       По правде говоря, Кими, вероятно, боялся огласки даже больше самого Вольфа.       С тех пор как Тото пообещал ему место Льюиса, Кими чувствовал себя подавленным и постоянно был на взводе. Каждая ошибка и несовершенство во время его гонок казались непростительными, даже если все были так добры к нему, даже если он в итоге побеждал. Он начал заниматься в тренажёрном зале, выкладываясь до изнеможения, пока у него не начинала кружиться голова и он не падал в обморок.       А потом он начал поднимать веса, с которыми его тело просто не могло справиться, роняя их на колени-ноги-ступни. А потом он начал забывать поесть, и это тоже помогало. Когда он не занимался самоистязанием, он чувствовал нервозность, беспокойство. Синяки, боль и чувство голода успокаивали его, напоминая о том, что он расплачивается за свои ошибки. Что теперь у него есть видимое, осязаемое доказательство того, что в следующей гонке он выступит лучше.       Иногда это чувство настолько выходило из-под контроля, что Кими приходилось бить себя. Мир будто кренился, вращался и становился неподвластным ему. Приходилось давать себе пару хороших пощечин, прежде чем все вставало на свои места. В середине его первого сезона в Формуле-1 кое-кто застанет его за этим занятием в гараже «Мерседеса» в Баку. Тото отведёт его обратно в моторхоум, заставил во всем признаться и будет держать, пока тот плачет.       «О, малыш, — шептал он, покачивая Кими в объятьях, — что ты с собой делаешь?»       Но правда заключалась в том, что ничто из того, что Тото делал с Кими, не могло сравниться с тем, что Кими уже сделал с самим собой. И Кими заметил, что с тех пор, как началась эта негласная договоренность его желания заниматься саморазрушением стало меньше. Острота этого чувства притупилась. А когда у него случались рецидивы, интенсивность симптомов была заметно ниже. Степень тяжести состояния уменьшилась так резко, что иногда он стал почти забывать, что когда-то самоистязание было частью его жизни.       Конечно, общество этого не поймет. Кими даже не был уверен, что сам Тото понял. Но, по крайней мере, Тото понимал, что Кими пиздец как нуждается в этом. Для него это было не прихотью, а необходимостью. Не может быть успеха без боли, не может быть удовольствия без…       И нет, Тото не трахал его. И не делал с ним чего-то с сексуальным подтекстом, если уж на то пошло. Но иногда, поздно ночью, маленькая тёмная частичка сознания Кими шептала: «Я бы хотел, чтобы он это сделал». Когда эта мысль впервые пришла ему в голову, он испугался до полусмерти. Кими пытался заглушить её, похоронить под тренировками, синяками и порезами. Но она не уходила, нашептывая ему в моменты затишья.       Позже он нашел слова, обозначающие подобные мысли. «Назойливые». «Навязчивые». От этого определения ему стало легче, как будто Тото его совсем не привлекал. Может быть, это какая-то тень в его сознании играет с ним злую шутку. И всё же, как бы он ни старался отмахнуться от этого желания, оно не исчезало. Оно сидело там, спокойное и терпеливое, ожидая, когда он признает свою истинную природу.

***

      — Что он с тобой делает? — спросил Джордж однажды вечером после гонки.       — А?       — Не прикидывайся дурачком, — слова Джорджа были серьезными, но тон мягким и нежным, — Я знаю, что он что-то сделал после того, как ты разбил мою машину. Ты хромал весь следующий день.       Кими вздрогнул.

***

      Он помнил, как стоял на коленях в углу кухни в том гостиничном номере, а по полу были разбросаны мелкие обломки барьера, в который он врезался. Они пронзали мягкую плоть его коленей-ног-стоп. Он помнил, как рыдал часами — отчасти от боли, отчасти от облегчения. Он знал, что Тото поступил с ним так только по тому, что его место в «Мерседесе» было гарантировано. Он знал, что его собственные издевательства над собой, были бы намного хуже. «И всё же, — подумал Кими, глядя, как кровь стекает по его голеням на кафельный пол, — как же, блять, больно».       В какой-то момент у Кими перехватило дыхание, но он продолжал кричать, напрягая голосовые связки, пока у него не закончились силы. Ему это нравилось — нравилось, что у него есть повод и возможность кричать, рыдать и закатывать истерики, пока он не выговорится. СМИ никогда бы не простили ему, что он так сорвался на публике, но здесь он мог это сделать. Кими знает, что снова выбрал бы этот вариант.       В конце концов, он вырубился от усталости. Проснулся уже в постели гостиничного номера Тото - вымытый и перевязанный, завернутый в свое любимое одеяло. Рука Тото легла ему на талию и начала нежно поглаживать кожу. Он чувствовал себя совсем маленьким ребёнком, которого безмерно любят.       — Место в команде все еще мое? — прошептал он.       — Очевидно, — рассмеялся Тото.       Кими подумал, что, возможно, любит его больше, чем кого-либо другого.

***

      — Не ревнуй, Джордж, — шутливо поддел Кими.       Выражение лица Джорджа напомнило оленя в свете фар, как будто Кими только что узнал ужасающую, негласную правду.       «Оу», — подумал Кими, и в его голове наконец-то сложилась картина, которая уже давно не давала ему покоя.