Исповедь благородного омеги

Салон графа д’Энваля. Полдень. Зал полон шума голосов; кресла полукругом, стол с фарфором, веера, карточные столики. Слуги разносят кофе и шерри; смех перемежается с шёпотом. Господин де Ферье (взмахивая веером): Вы видите, господа, как этот художник — что там, Дидро его восхваляет! — дерзает изображать простолюдинов! Крестьян, торговцев, ремесленников! Словно всё это достойно кисти мастера. Что дальше? Прачка на алтаре искусства? Господин де Рамон (вяло улыбаясь): А разве не достоин человек, сударь, быть изображённым таким, каков он есть? Я нахожу в этом смелость — почти добродетель. Господин де Ферье (вздыхает): О, добродетель! Вечное прикрытие для дурного вкуса! Маркиз де Серж (с мягкой усмешкой): И всё же, господа, разве не мило, что теперь мода велит восхищаться бедняками? Ах, как трогательно — плакать над чужой грязью, сидя в бархатных креслах. Маркиз де Лафер (лениво откидываясь на спинку кресла): Но, согласитесь, в этом есть очарование: наблюдать, как те, кто боится собственного отражения, ищут благородство в чужих страданиях. Грез, Дидро… они заставляют плакать тех, кто давно разучился чувствовать. Разве это не искусство? Граф д’Энваль (с довольной улыбкой): Вы, маркиз, как всегда, видите суть в язве. Но, право, в этих картинах есть утешение для души. Ведь разве не прекрасно, когда художник видит красоту даже под грубой крестьянской рубахой? Де Серж (поднимая бровь): Ах, сударь, красоту под рубахой — это уже другой жанр! (смех, лёгкий, изысканный, как перезвон стекла) Д’Энваль (после короткой паузы): К слову о красоте под рубахой… Вы слышали, господа, что граф де Ла Тур намерен заключить брак? (все оживляются, веера колышут воздух) Де Рамон: Неужто это правда? Я думал, он давно утратил вкус к семейным добродетелям. Де Ферье: Говорят, его избранник — не кто иной, как юный виконт де Валуа. Мальчик, воспитанный в монастыре, если верить слухам. Де Рамон (после короткой паузы, задумчиво): Монастырь… Вот откуда у нас новая мода на святость. Быть может, и искусство скоро вновь обратится к темам поста и молитвы? Кисти художников вспомнят как писать не тела, а души — бесстрастные, неподвижные, с опущенным взором. Де Ферье (с оживлением): Ах, сударь, не насмехайтесь над святостью! Ведь что может быть благороднее чистоты, запечатлённой на полотне? Я бы с куда большим удовольствием смотрел на лик юного монаха, чем на очередную вакханалию, пусть и в золоте мазков. Д’Энваль (вкрадчиво): Вы, господин, выражаете мысль весьма современную. Общество жаждет примера. Утомлённые роскошью ищут простоты, развращённые — добродетели. Быть может, художники и впрямь должны напоминать нам о ней. Де Лафер (с тонкой насмешкой): Возможно, добродетель и есть новый каприз вкуса. Ведь всё, что редкость, становится драгоценным, а святость ныне — редчайшая из роскошей…. **** Итак, дорогой мой друг, как вы изволите заметить, новость о предстоящей помолвке облетела весь высшей свет быстрее, чем осенний сквозняк успел бы погасить свечи. В этих кругах слухи распространяются точно холера: стоит одному шепнуть — и уже через час о том знают все, кто умеет держать чашку и приподнимать бровь в нужный момент. Вот взять, к примеру, недавний случай с месье де Ферье. Да-да, всё тем же ненавистником новой живописи. Так вот, как-то раз его молодой лакей случайно уронил на балконе горшок с розмарином. Событие, казалось бы, не достойное даже примечания. Но — ах! — на следующее утро половина столицы уже знала, что у месье де Ферье рухнул дом, другая половина уверяла, что он разорился, а к вечеру особо впечатлительные начали собирать пожертвования «бедному вдовцу», лишившемуся семьи и чести. Представьте себе его удивление, когда к нему пришёл сосед выразить соболезнования! А через день — аббат с предложением молебна. Вот так и рождаются сплетни. Из упавшего горшка — трагедия, из чиха — эпидемия. Так или иначе, я, кажется, снова отвлёкся от сути своего рассказа. Вернёмся же лучше в дом уже знакомого нам графа де Ла Тура, где все готово к долгожданной встречи. **** Поместье графа де Ла Тура. Приемная зала полнится голосами. Хозяин дома восседает в кресле у камина, одной рукой небрежно касаясь подлокотника, другой — держа бокал. Напротив — виконт де Валуа, высокий альфа с холодным лицом и суровыми жестами, огрубевшими за годы службы. Чуть позади сидит Анри — скромно, почти незаметно, сложив руки на коленях. А на кушетке сбоку вальяжно, но как бы помня о манерах расположился Шарль де Бельмар. Виктор (с лёгким поклоном): Уважаемый виконт де Валуа, как же приятно вновь видеть столь достойного гражданина нашего общества в моём доме. (Взгляд переводит на Анри) А это, полагаю, ваш сын? Судьба, должно быть, благосклонна ко мне, раз свела меня с этим ангельским юношей. Виконт де Валуа (строго, но сдержанно): Вы слишком любезны, граф. Мой сын воспитан в духе благопристойности и почтения. Я надеюсь, он оправдает честь, оказанную ему вашим вниманием. Виктор де Ла Тур : О, в наше время почтение — уже добродетель редкая. Нынче сложно встретить тех, кто ещё помнит заповеди Господни. (Пауза; граф задумчиво) Мой близкий друг…… ( Начал было он, чуть запнувшись) увы покойный, был тем нечастым исключением, чья честь и достоинство делали этот грешный мир лучше. (Голос едва заметно дрогнул не удержав сарказма) Позвольте же представить вам его супруга, не менее достойного, — маркиз Шарль де Бельмар. Шарль (с плохо скрываемым сарказмом): Вы преувеличиваете, Виктор. Я лишь стараюсь поддерживать тень той добродетели, что осиротела со смертью моего супруга. (Он поворачивается к гостям с вежливой маской улыбки.) Для меня честь познакомиться с вами, господа. Виконт де Валуа: Наслышан о вас, маркиз. Ваш покойный супруг оставил после себя безупречную репутация как генерала, так и человека, я имел честь знавать его лично. Шарль (едва слышно): Да… он умел произвести впечатление (Виктор бросает на маркиза взгляд, полный сдержанного укора; Шарль отвечает полуулыбкой, будто нарочно дразня.) Виктор (возвращая разговор к насущному): Кхм-кхм, я хотел бы, если позволите, обсудить несколько обстоятельств, касающихся предстоящего союза. Боюсь, что эти скучные формальности — удел нас, старших. Виконт де Валуа: Разумеется, граф. Омегам не пристало решать подобные вопросы. (Виктор кивает Шарлю, в намеке) Шарль (с лёгкой тенью презрения в улыбки): Если господам предстоит обсудить серьёзные дела, позвольте мне тем временем занять юного виконта. Виктор: Превосходная мысль, Шарль. Покажите ему наш сад — то по истине прекрасное место. (Шарль небрежно кланяется; обращается к Анри; голос его ровен, почти ласков.) Шарль: Пойдёмте, виконт. Поверьте, воздух сада куда честнее воздуха переговоров. (Анри неуверенно кивает; следует за Шарлем)