Исповедь благородного омеги

Желания… Ах, мой дорогой друг, как странно устроена их природа! Они властвуют над нами с такой утончённой жестокостью, что мы принимаем их власть за собственную волю. Мы совершаем поступки, уверенные, что движимы рассудком, честью или добродетелью, — и лишь много позже, оглядываясь, изобретаем благопристойные объяснения нашим порывам. Человеку свойственно облачать страсть в тогу морали; так легче любоваться собой в зеркале совести. А между тем истинная причина — всегда где-то глубже, в темных водах несознаваемого, куда разум не смеет опустить взгляд. Так и в нашей истории — всё началось почти шуткой. Шарль де Бельмар предложил спор. Виктор де Ла Тур, человек казалось бы рассудительный и зрелый, согласился на пари дабы развеять скуку. Но скука ли толкнула его на игру? Ах нет, мой друг! Скука — лишь форма страсти, подавленная стыдом и подчиненная приличием. Она — не отсутствие желания, а его изысканная форма, заключённая в шелка утомлённого благопристойностью духа. Так и Виктора де Ла Тура, уставшего от собственных обетов и притворной святости света, она подтолкнула к жажде искушения. А рядом оказался тот, кто умел превращать стремление в действие, — маркиз Шарль де Бельмар. Он владел редким талантом к побуждению других делать то, что ему угодно, внушив им, будто это — их собственная воля. Одним словом, истинный наследник искусства соблазнения, что, по справедливости, следовало бы преподавать не в спальнях, а в академиях. Так он поступил и с Альфредом де Монтелем — тем самым красавцем, уверенным, что ни одна душа не устоит перед его взглядом. Уязвить такого человека — дело тонкое: прямой вызов он отверг бы, но лёгкое сомнение, произнесённое вполголоса, рождает в подобных натурах не гнев, но азарт. Шарль медленно провёл пальцем по краю бокала и, как бы рассеянно, произнёс: «Увы, милый Альфред, не каждый способен соблазнить истинно невинного. Для этого нужно не дерзновение, а искусство; не сила, но… вкус». Никакой прямой насмешки, ни тени вызова — только лёгкий аромат иронии, растворённый в воздухе. Но тщеславие де Монтеля взвилось мгновенно, как пламя на ветру. Он выпрямился, усмехнулся — слишком громко, слишком уверенно, — и с жаром, достойным незрелости, заявил: «Вы сомневаетесь во мне, сударь? Что ж, я докажу обратное. Увидите, насколько изыскан мой вкус». Шарль, не меняя выражения лица, лишь наклонил голову — едва заметно подавая знак началу симфонии. И сразу же страсти, до того молчаливые, зазвучали: тщеславие — первая скрипка, желание — виолончель, а каприз — тонкий флейтовый пассаж, едва уловимый, но ведущий всю мелодию. Ах, как легко человеческая душа подхватывает мотив, которого не сочиняла! Итак, декорации расставлены. Свечи трепещут в ожидании, маски приготовлены, актеры стоят на своих местах. Остаётся только приподнять занавес — и спектакль начнётся. А нам с вами уже пора бы поспешить, мой друг, ведь мы же не хотим пропустить столь увлекательную постановку! **** Поместье де Бельмара — ансамбль света и линий. Сквозь аллею лип наша с вами карета въезжает во cour d’honneur: фасад строг, колонны вытянуты, фронтон увенчан аллегорическими фигурами Времени и Славы. Из пространства вестибюля с мраморными бюстами и нишами путей внимает grand escalier: ступени широки, перила тонко резные; свет множества свечей падает сверху, точно софит, и ведёт нас к анфиладе залов. С первыми поклонами растворяются двери: один зал сменяет другой, и динамичный такт canarie подхватывает вошедших, ленты и шлейфы описывают плавные дуги, будто сами подчинены музыке; на руках — перчатки молочного цвета, на плечах — шёлк и парча, на груди — ордена и каменья; веера шепчут тайны; каватина скрипок уступает место флейтам, флейты — буре аккордов, и весь зал дышит в едином ритме: поклон — ответ, шаг — поворот, улыбка — приглашение. Всё здесь — условность, отточенный ритуал жестов и фраз. О, как легко в этой какофонии символов спутать страсть с вежливостью, восхищение с приличием, интерес с обязанностью! Даже смех здесь звенит точно репетированная ария в опере. Любезный друг мой, как вы изволите заметить, жизнь лишь спектакль, а люди в ней — актёры: один господин в пестром сюртуке с усердием разыгрывает чувственность, другой, почтительно кланяясь, принимает на себя роль джентльмена; третий, приметив аплодисменты, поспешает прибавить к ним пару благопристойных вздохов. Но где же наш главный герой этого вечера? Ох, не ищите его в кругу свечей и поклонов: он ещё не явил себя свету. Юный виконт де Валуа затаился в тени тяжёлых колоннад — там, где шум редеет и тишина камня возвышает ум над праздной болтовней; он вполне обходится без рукоплесканий, ибо не толпе принадлежит, а своему намерению. Признаться я был глупцом, раз принял эту сдержанность за скромность, вообразив себе, будто молодость смущена тревожным множеством взглядов. Теперь же сознаю: месье де Валуа вовсе не скрывается — он наблюдает. Его взгляд размечает мизансцены: отмечает ходы и повороты, паузы и маски, счёт дирижёрской руки, что ведёт толпу. В этой гармонии лицемерия, где каждая нота просчитана, именно он становится диссонансом — единственным подлинным звуком в партитуре блестящей фальши. И как заведено, стоит прозвучать аккорду несогласия, зал поспешит ответить привычной мажорной темой: сцена оживляется. Двери распахиваются с грохотом, как бы приветствуя героя любовника. Виконт Альфред де Монтель — безупречная консонанса вечера. Высокий, ладно сложенный, с улыбкой, что обещает больше, чем позволяет приличие, он был из того типа альф, что тешатся собственным превосходством. Альфред входит не спеша, будто делает милость самому балу своим присутствием, его взгляд чинно окидывает собравшихся, пока на миг не замирает на отстраненной фигуре. Анри. В тот миг всё вокруг растворяется в оркестровом шуме, а де Монтель, уверенно рассекая толпу, направляется прямо к нему, с видом актёра, уже предвкушающего свою блестящую реплику. Занавес поднят— спектакль начался: Альфред де Монтель (приближаясь, с ослепительной учтивостью): О таинственный незнакомец с того мгновения, как я увидел вас, всё прочее утратило очертания. Музыка, свечи, лица — всё смешалось в зыбком свете. Окажите же мне честь узнать имя столь прелестного создания. Анри (отстроено): Виконт Анри де Валуа. Альфред: Де Валуа… Ах, сколь благозвучно, достойно вашей умопомрачительной красоты! Месье де Валуа позволите ли мне дерзновение украсть ваш танец? Пауза. Взгляд Анри поверх плеча кавалера, отнюдь не заинтересован новым знакомым, но весьма увлечен разглядыванием маркиза де Бельмара. Тот стоит чуть поотдаль с ленивой скукой на лице, глаза следят за разворачивающейся сценкой, на губах — тень насмешки. Анри (чуть приподняв уголок губ, не отрывая взгляд от Шарля): Раз уж вечер требует участия, я не стану противиться его воле. Он протягивает руку. Гавот сменяется минуетом. Ритм романтичен и плавен. Альфред (ведя партнёра, вполголоса, с горячностью, имитирующей искренность) Как странно… Мне кажется, я знал вас прежде, во сне, в иной жизни. Ваш лик — он словно из света соткан, и этот зал, этот блеск — всё меркнет рядом с вами. Анри (с чуть заметной иронией) Какие романтичные образы, сударь. Быть может, вы поэт под маской кавалера? Альфред (с жаром) Поэт? Ах, месье, я лишь человек, впервые узревший совершенство. С первого взгляда… я не знаю, что со мной… будто всё прежнее существование было бессмысленно до нашей встрече. Анри (Обращаясь к виконту, но глаза его прикованы к Шарлю, наблюдающему издали; тот кивает едва заметно, как дирижёр, уверенный в ритме своего оркестра) Пылкость, сударь, есть добродетель юных сердец. Но она опасна тем, что часто обращается внутрь. Альфред (Усмехается сконфужено) О, если вы намекаете, что я слишком влюблён, — то да, но ведь это вы причина моих чувств! Анри (наклоняясь ближе, шёпот почти касается уха) Признайтесь, сударь, Вы давно разучились замечать хоть кого-то помимо себя. Моё лицо — всего лишь зеркало, где вы ищете собственное отражение. (Виконт де Монтель сбивается с такта. Музыка не умолкает, но танец рушится.) Альфред Виконт, вы шутите весьма странно. Анри: Ох, я вовсе не настроен шутить, как впрочем и участвовать в вашем спектакле. Извольте уж тешить эго не за мой счет, господин де Монтель. (Альфред резко отпускает его руку, делает поклон — едва помятую об этикете— и отходит. Шепот пересудов наполняет пространство. Виконт де Валуа остаётся неподвижен, продолжает смотреть на Шарля. Тот удивленно изгибает бровь.) Анри (без слов) Что скажете, маркиз? Ваши актёры, похоже оказались весьма некудышными. **** Ах, как изысканно рушатся тщательно отрепетированные сцены, мой друг! Всего одна неверная нота — и оркестр светского приличия превращается в какофонию смущённых взглядов. Альфред удалился, топча собственное достоинство, а публика, не понимая, то ли судить, то ли смеяться, уже ищет новую тему для сплетен. Но, согласитесь, самое любопытное начинается тогда, когда зрители отворачиваются. Истинная драма разворачивается за кулисами!