Исповедь благородного омеги

Вечер. Балкон поместья де Бельмар, обращенный к саду. Воздух свеж и прозрачен. Призраки света мерцают сквозь стекла. Анри стоит у мраморного парапета, пальцы его касаются прохлады камня. Вдали ещё доносятся звуки менуэта — глухо, как эхо чужой жизни. ……: красивы Анри (оборачивается на тихий голос): Маркиз де Бельмар? Шарль (смотрит куда-то вдаль): Звезды сегодня необычно красивы. Вы знаете, мой милый виконт, в древности верили, будто то огни предков, глядящие на нас сквозь отверстия небесной тверди, то божественные очи, то искры мирового костра. Затем вышли мудрецы-материалисты — Демокрит с Эпикуром: для них небеса суть бесчисленные огненные тела в беспредельности, и множества миров рождаются и гибнут, как искры в темноте. Им отвечали мыслители иного склада: у пифагорейцев кружение светил стало музыкой сфер, у Платона — сами звёзды признаны живыми божествами, вписанными в строй мировой души и призванными хранить порядок. Аристотель возвёл их над нашей изменчивой областью: выше лунного мира — эфир, пятое тело, неподвластное тлению; там светила несут вечное круговое движение, а первый двигатель, сам недвижный, движет всё прочее. Наступило Средневековье — и лампады ангельских чинов зажглись на своде: звёзды стали письмом Провидения, аккуратной азбукой судеб, что читают богословы и астрологи каждый по-своему. Наконец век наш потребовал счёта: месье Декарт наполнил вселенную тончайшей материей и вихрями: по его мысли, те носят светила, как водовороты — щепу. Ньютон, напротив, отверг вихри, допустил пустое пространство и связал небесное и земное единым законом притяжения: от яблока до кометы — и небеса покорно подчинились числу. (пауза; Шарль усмехается, бросает на Анри взгляд из-под ресниц) Так за несколько тысяч лет человечество превратило волшебство в арифметику. Разве не забавно? — чем больше знаем, тем холоднее небо. Анри: Холодеет, месье, не небо, а сердца. Одни смотрят вверх, чтобы верить; другие — чтобы считать. Звёздам, право, всё едино: горят, как горели, и лишь мы меняем имена их сиянию. Шарль (с ленивым интересом): Вы рассуждаете, виконт, как человек, видевший суть предмета, прежде чем ему дали название. Не диво, что один молодой актёр сегодня сошёл со сцены за долго до своей последней реплики. Признаться откровенно, мне не дает покоя вопрос: что же вы ему такого сказали? Анри (ровно): Ничего необыкновенного. Лишь то, что роль ему не к лицу, а страсть его — к собственной персоне. И ещё — актёр, выбранный вами, дурно соотнесён с пьесой. Шарль (чуть вскидывая бровь, с улыбкой): Ах, значит, вина за постановку — на антрепренёре? Быть может, вы подскажете, кто годился бы лучше? Анри (настойчиво): Скажу проще: чего вы хотите, маркиз? Шарль (чуть склоняет голову; голос бархатный, наигранно сочувственен): Хочу избавить вас, сударь, от той унылой участи, к коей ведут брачные обязанности до срока. Мир полон прелестей; было бы жестоко вести юношу к обету скуки, не показав ему прежде, от чего он отказывается. Разве это не милосердие — дать вкусить греха, прежде чем проповедовать добродетель? Анри (с обидой в упреке): Если уж вы вознамерились соблазнять, стоило делать это собственноручно. (Пауза; Шарль смотрит с недоумением) Шарль: Вы уверены, виконт, что именно этого желаете? (Сменяется музыка- аккорд, как дальний отголосок зала. Анри приближается ровно на ширину дыхание; его глаза неотрывны от глубин Шарля, в них теплица юная надежда) Анри (коротко) : Уверен. (Пауза; взгляд глаза в глаза) Анри (тихо, боясь отказа): Или вас страшат подобные отношения? Шарль (возвращая привычную усмешку): Страшат? О нет. Так даже проще. Анри (с облегчением): Тем лучше: без посредников — яснее. Шарль (голос ниже; рука очерчивает контур чужих губ): Без посредников — да. Но с условием: вы не станете притворяться тем, кем вас научили быть. Я предпочитаю правду — даже если она опаснее лжи. Анри (в неловкости отодвигает руку, краснея, но не отводит взгляд): А я — ясность. Начнём с неё. Шарль: Что ж ясность так ясность. Но позвольте узнать, мой дорогой, как же вы хотите познавать страсти греховные, коль столь невинное мое касание уже отразилось краской на ваших щеках? (Пауза; с дразнящей насмешкой) Кажется, вы здесь единственный, кто страшится. Или вы боитесь пламени ада? Анри (едва слышно; с обреченной уверенностью): Если быть тем, кто я есть, — грех, тогда рай, маркиз, будет ничем не лучше преисподнии. Шарль (с довольством): Смелые слова… Тогда, быть может, стоит подтвердить их делом. (Он вынимает из жилета небольшой ключ, играет им между пальцами, будто драгоценностью.) Вот ключ от моей спальни. Она рядом с кабинетом в южном крыле поместья. (Наклоняясь ближе, шепчет) Испытаем вашу храбрость этой ночью? (Вкладывает ключ в ладонь Анри, чуть сжимая пальцы) Шарль (бросает, уходя): До встречи, если осмелитесь.