Второе дыхание

Туман в этом мире был особенным, не романтичным, а удушающим. Он скрывал не тайны, а опасности, и от этого становилось еще страшнее. Душенька шагал за Альфушкой, стараясь повторять её движения. Она шла легко и уверенно, как будто знала каждый камень на этом заброшенном участке. «Интересно, она всегда такая? — размышлял Душенька. — Или просто привыкла скрывать страх, как все здесь?» Не выдержав, он окликнул её: — Альфушка, а можно вопрос? Та обернулась, приподняв белую бровь: — Только если он не про то, как я умудряюсь не пачкать волосы в этой грязи. — Нет... — он смущённо потёр затылок. — Просто... твой брат. Альфёдов. Он... он всегда такой... угрюмый? Альфушка замедлила шаг, и на её лице появилась лёгкая улыбка: — А, ты про его вечное ворчание? Не обращай внимания. Он не злой, он... просто волнуется. — Выглядит так, будто он ненавидит весь мир. И меня в частности. Она остановилась и повернулась к нему полностью: — Слушай, когда мы были маленькими, наш отец постоянно твердил: «В этом мире доверять нельзя никому. Каждый выживает в одиночку». Альфёдов принял это слишком близко к сердцу. Он верит, что если ко всему готовиться заранее, то ничто не сможет тебя ранить. — Но так же нельзя жить! — вырвалось у Душеньки. — Все время ждать подвоха от каждого... — А ты как думаешь, можно доверять людям? — внезапно спросила Альфушка, пристально глядя на него. Душенька задумался на секунду: — Доверять... наверное, нет. Но можно давать шанс. Иначе... иначе мы превращаемся в них. — Он кивнул в сторону заброшенных домов. — Просто в другие развалины, просто более новые. Альфушка смотрела на него с неожиданным интересом: — Знаешь, а ты странный. В хорошем смысле. Большинство новичков либо трусят, либо сразу лезут драться. А ты... философствуешь. — Просто кажется, что выживание — это не только про еду и патроны, — тихо сказал он. — Это про то, чтобы оставаться человеком. Хотя бы немного. Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей, без привычной насмешки: — Альфёдов мог бы поспорить. Он считает, что человечность, это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — А ты? — Я считаю, что без человечности мы вообще не сможем выжить. Просто превратимся в стаю зверей. Может, поэтому я и вызвалась идти с тобой. В её словах была какая-то невысказанная грусть. Альфушка шла впереди, ее белые волосы были единственным ярким пятном в этом сером унынии. В ее руках автомат выглядел как настоящий, взрослый. А его пистолет, врученный утром Альцестом, нелепо елозил по ребрам, словно говоря: «Прикинь, мы оба тут не в своей тарелке». «Господи, — лихорадочно думал он, — мне бы сейчас не геройствовать, а чай пить. Горячий, сладкий. И чтобы печеньки. С изюмом». Мысль о печеньке была настолько яркой и несвоевременной, что он чуть не прыснул от истерического смеха прямо в гробовой тишине. И тут его нога, подлая тварь, решила иначе. Он наступил на что-то скользкое, возможно, на дохлую крысу (лучше бы не думать), качнулся и, пытаясь удержать равновесие, локтем задел стоявшую у стены ржавую вешалку. Та с грохотом, способным поднять мертвых (буквально!), рухнула на асфальт. Тишина разбилась вдребезги. И из-за угла ближайшего дома послышался шаркающий звук. Потом еще. И еще. «Ну всё, — с почти философским спокойствием подумал Душенька. — Печенек не будет». — Назад! — резко бросила Альфушка, уже поднимая автомат. Грохот выстрела оглушил его. Один... существо, споткнулось и упало. Но на его место уже шли другие. Их было много. Больше, чем пальцев на руках. — Беги! — крикнула Альфушка, и в ее голосе впервые прозвучала не команда, а паника. Душенька не заставил себя ждать. Он рванул с места, забыв и про боль в боку, и про скользкий асфальт. Бежал, не разбирая дороги, с одной мыслью: «Только не догонят, только не догонят». И тут случилось неизбежное. Его пистолет, этот несчастный символ его несостоятельности, выскользнул из расстегнутой кобуры и с жалким звяканьем укатился в сточную канаву. «Ну конечно! — мысленно взвыл он. — Просто не хватало, чтобы я еще и без оружия остался!» Он метнулся к канаве, но из тумана уже вынырнула серая рука. Пришлось отпрыгнуть. Он пятился, озираясь в поисках хоть чего-то, чем можно отбиваться. И его взгляд упал на валявшуюся у забора ржавую трубу. Длинную, неудобную, но прочную. «Ну, хотя бы не голыми руками», — с горькой иронией подумал он, хватая ее. Дальше начался цирк. Гротескный, страшный и до идиотизма смешной. Альфушка, экономя патроны, стреляла короткими очередями и отбивалась прикладом. А Душенька, вооружившись трубой, носился вокруг, как сумасшедший робот-дворник черт возьми!  — Бей по ногам! — орала Альфушка, в это время отшибая челюсть одному из тварей. — Подсеки его! Душенька, вспомнив школьные уроки фехтования (которые он, разумеется, прогуливал), сделал неуклюжий выпад и ударил трубой по колену ближайшего зомби. Раздался сухой щелчок. Тварь рухнула, но тут же поползла за ним, хватая за штанину. — Он ползет! — завопил Душенька, тряся ногой. — Он ползет, Альфушка! — Так добей его, гений! — рявкнула она, швыряя в другого пустую банку из-под тушенки. — У него же голова есть, в конце концов! Он замахнулся и со всей дури треснул ползущему по голове. Тот затих. «Боже, — промелькнуло в голове, — я только что убил человека... бывшего человека... палкой». Его чуть не вырвало. Они отступали, превратившись в странный тандем: она — смертоносный и точный снайпер, он — паникующий метатель всего, что плохо лежит, и виртуозный бегун с шестом. В какой-то момент он, отскакивая, наткнулся на груду кирпичей и, недолго думая, начал швырять их в толпу. — Эй, береги патроны! — крикнул он Альфушке, запуская в зомби полкирпича. — Древнее оружие, бесплатное! — Молодец! — крикнула она в ответ, и в ее голосе снова прорвалась та самая, слегка истеричная, бравада. — Теперь добей того, что сзади, а то он на меня дышит! Воздух разорвал выстрел. Еще один. Третий. И за миг половина зомбарей рухнула на землю. От неожиданности Альфушка резко отпрыгнула назад, наткнувшись на Душеньку. Он не удержал равновесия, она тоже. Сцепившись, они кубарем покатились по склону, больно ударяясь о камни и корни, и с глухим шлепком рухнули на дно глубокой, заросшей бурьяном канавы. Лежали, не дыша, вживаясь в тишину. Шаги, выстрелы и рык медленно удалялись. Туман и высокая трава надежно укрыли их. — Ты... — начала Альфушка, ловя ртом воздух. — Ты живой? — Кажется... — прохрипел он. — А ты? Она попыталась приподняться и резко вскрикнула от боли. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь пелену тумана, он увидел, что ее рукав порван, а на плече, длинная, рваная царапина. И это было не от падения. Следы были слишком знакомыми — такими, какие оставляют гнилые, костлявые пальцы. Весь его недавний боевой пыл мгновенно испарился, сменяясь леденящим, тошным ужасом. Он смотрел на нее, и она смотрела на него. Но в ее глазах не было страха перед зомби. Там был страх совсем другого рода. трезвый и бездонный. — Душенька, — ее голос был тихим-тихим, но абсолютно твердым. — Ни слова. Никому. Ты меня понял? Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. — Ни о царапине. Ни о том, как это случилось. — Она сглотнула, глядя куда-то поверх его плеча. — Скажешь... что я упала на арматуру. Понял? — Понял, — выдавил он. Она откинулась на спину, закрыв глаза. Потом фыркнула — смешно и горько. — А с трубой-то ты... неплох, — сказала она, не открывая глаз. — Почти как самурай. Только... кривоватый. Он хмыкнул в ответ. Смеяться не хотелось. Хотелось плакать. Но в этом мире слезы были непозволительной роскошью. Они лежали в канаве, пропахшей гнилью и страхом, и отчаянно притворялись, что все в порядке. А самое страшное было уже не снаружи. Оно было здесь, с ними, и пускало корни глубоко внутри. Кто стрелял? — пронеслось в голове у Душеньки. Человек? Или что-то еще? Почему не показался? Почему помог? Мысли путались, набегая друг на друга. Но сейчас не время загружать Альфушку догадками. Ее рана... Черт! Скроют ли они это? Сможет ли он солгать так, чтобы поверили? «— Не сможешь» О, нет. Только не это. Только не голоса. Не сейчас. — Душенька, что с тобой?! Ее испуганный, резкий голос вырвал его из пучины, и он осознал, что вцепился в виски, сжимая голову так, будто пытался расколоть ее. — Со мной? — он вздрогнул и отнял руки, пытаясь отдышаться. — Просто... голова. Резко заболела. Альфушка прищурилась, изучая его бледное, искаженное напряжением лицо. Не верила. Но выпытывать что-то сейчас не было ни сил, ни смысла. Она лишь тяжело вздохнула. «Будь что будет», — сказал этот вздох. Они снова замолчали, прислушиваясь к тишине, которая была обманчива, и к тишине, что была внутри, куда более громкой и страшной.