Второе дыхание

Час. Прошел час. Прошел час, а его все нет. Он меня бросил? Нет, быть такого не может. Невозможно. Мы же… он же… вчера целовал, сегодня утром чай заварил, сказал «скоро вернусь». «Скоро» — это сколько? Для него? Для меня? Час — это много или мало? Может, он лежит внизу, у вышки? Шея сломана, глаза стеклянные, а я тут сижу и жду? Или… или он просто нашел кого-то другого. Взрослее. Полезнее. Того, кто не трясется от каждого скрипа двери. Просто опаздывает. Опаздывать. Я часто опаздываю. Но я — это я. А он — другой. Он не опаздывает. Он либо приходит, либо не приходит. У него либо все под контролем, либо все кончено. Нет. Я так больше не могу. Санчез сорвался с кровати, и комната накренилась. Пол поплыл под ногами. Он бросился к двери, рука вытянулась к ручке — и в тот же миг дверь распахнулась извне. В проеме стоял он. Высокий, но не выше Санчеза. Всего на пару сантиметров. Всего. Но этих сантиметров хватало, чтобы чувствовать разницу всегда. — Санчез, — голос парня был как всегда, сдержанный, чуть хриплый от усталости. — Ты опять за свое? Пришел. Но опоздал. Санчез лишь выдохнул. Звук получился странный, сдавленный. — Я опоздал, потому что дело оказалось чуть сложнее, — парень прошел мимо него, сбросил на стул куртку, пахнущую дымом и чужим потом. Он прошел к кровати, оставив Санчеза у двери. Но почти сразу развернулся. Взгляд его, обычно скрытый чёлкой, теперь был пристальным. — Я же вижу, что ты жаждешь больше информации? Просто скажи «да». Я расскажу. Говорить? Не говорить? Если спросит, покажется слабым. Если промолчит — сойдет с ума от догадок. Мысли спутались в липкий клубок. — Расскажи. Пугод подошел ближе. Его пальцы, теплые и шершавые, потянули Санчеза за щеки. Санчез ненавидел этот жест. Как с ребенком. Но кожа под его пальцами вспыхивала, предательски радуясь любому прикосновению. — Это, конечно, не «да», но я не могу устоять перед такими глазками. — Так что тебя там удержало больше часа? — Санчез вырвался, стараясь звучать твердо. — Работа, Санечка. Работа. — Понятно… Парень цокнул языком, звук был сухим и отчетливым. — Просто один человечек пробрался на базу и стырил кое-какие данные. Пришлось разобраться. — Аа… понял. Пальцы снова потянули его за щеку. Но на этот раз движение закончилось неожиданно — быстрым, влажным прикосновением губ к его губам. Санчез отпрянул, кровь ударила в виски. — Du bist so doof… — вырвалось у него шепотом. Он отводил взгляд, но краем глаза видел улыбку Пугода. — Я готов быть и дураком, — усмехнулся тот, — зато твоим дураком. Это «твоим» повисло в воздухе, сладкое и ядовитое. Санчез хотел что-то сказать, но в дверь постучали. Три четких удара. Парень тяжело вдохнул. Он же только вернулся. И сразу уходит? Опять? — Да? Дверь открылась. На пороге — мужчина средних лет, в потертой форме. Его глаза бегло скользнули по Санчезу, будто оценивая степень ненужности. — Мистер Пугод, это по поводу того парня. Нашли в лесу. Он протянул что-то. Вещь сверкнула в тусклом свете лампы. Это нож? Санчез сделал шаг вперед, заглядывая через плечо Пугода. Не нож. Форма была… неправильной. Слишком плавной. Слишком игрушечной. Или это был нож, но такой, каким он мог бы быть в кошмаре — с изгибами, которые режут глаз? Он не мог разглядеть. На него было больно смотреть. Буквально. В висках застучало. Пугод, заметив его движение, резко развернулся, заслонив предмет собой. Спрятал. От меня. — Это по работе, — голос Пугода стал плоским, командирским. — Отнеси в офис. Я потом зайду. Мужик кивнул и исчез. Дверь закрылась. Тишина стала густой, как кисель. — Санчез, я так уста… — Щас сделаю. Лицо Пугода осветилось детской, внезапной улыбкой. — Ты лучший! Санчез фыркнул, смущенно. Движения стали автоматическими: чайник, плита, чайный пакетик — любимый, травяной, на который у Пугода была глупая, трогательная зависимость. Мир сузился до простых действий. Вскипятить воду. Налить. Не думать о сверкающей штуке. Не думать о том, почему спрятал. — Вот чай. — Поставь на стол, пожалуйста. Санчез поставил кружку на тумбочку и скрестил руки на груди. — А спасибо? Пугод прикрыл глаза, засмеялся тихим, грудным смехом. А потом его рука метнулась вперед, схватила Санчеза за запястье и резко потянула. Санчез не удержал равновесие и рухнул на него. Пугод обнял его, крепко, почти болезненно. Санчез, не раздумывая, сунул ледяные ладони под его футболку. Пугод аж подпрыгнул от неожиданности. — А-ай, холодяра! Санчез не убрал рук. Он чувствовал, как под его пальцами вздрагивает теплая кожа, как учащенно бьется сердце. Это была власть. Маленькая, жалкая, но власть. И тут мысль ударила, как молния. Четкая, оголенная, лишенная всех покровов. Он резко сел, вырвавшись из объятий. — Что такое? — Пугод приподнялся на локте. Санчез посмотрел на него прямо. Слова вырвались сами, прежде чем мозг успел их остановить: — Почему мы с тобой не занимаемся сексом? Воздух в комнате застыл. Пугод поперхнулся, будто его ударили в солнечное сплетение. Его глаза округлились. — К-кто тебя научил таким словам?! я убью его.  Последнее пронеслось тише.  «Ребенок, — пронеслось в голове Санчеза. — Он видит ребенка.» — Мы можем завтра умереть! — голос Санчеза сорвался на визгливую, не свою тональность. — Мы можем завтра умереть, а мы даже не были вместе по-настоящему! Чего мы ждем? Твоей пенсии? Пугод закрыл глаза. Он дышал глубоко и шумно. — Именно потому, что завтра мы можем умереть, — его голос был тихим, но каждое слово било, как гвоздь, — я не хочу, чтобы твой первый раз был в этом аду. Чтобы он был от отчаяния. От страха одиночества. С чувством, что у тебя не было выбора, кроме как быть с тем, кто оказался рядом. — Ну, Пугод… — Нет. — Пугод открыл глаза. В них не было уступки. — Если уж так хочется — подожди пару недель. А там… там посмотрим. — Ты такой скучный. — Это называется ответственность. Всё, — он резко махнул рукой, словно отсекая тему. — Я не хочу это обсуждать. Иди погуляй. Проветрись. Собери… цветочки мне. В последних словах прозвучала странная нотка. Не нежность. Что-то другое. Усталость? Раздражение? Или… приказ, замаскированный под просьбу?  Санчез ничего не ответил. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Звук был жалким, невыразительным. Вышка. Не дом. Укрытие. Пугод выбирал такие места — высокие, с одним входом, контролируемые. Он платил за ночлег не деньгами — они были, много было, но сейчас они были бесполезны. Он платил патронами, информацией, охраной. Санчезу нравилось быть на высоте. Сверху мир казался проще, дальше, менее готовым тебя схватить. Он не заметил, как ноги сами понесли его в лес. Обычно он гулял только на поляне — той, что Пугод «обезопасил» для него. Выкосил траву, расставил датчики движения. Особенная клетка. Но сейчас Санчеза потянуло за периметр. Туда, где стволы деревьев стояли тесной, подозрительной толпой. Где тени были длиннее и гуще. Зачем? Цветы. Он же просил цветы. Шутил? Да какая разница. Санчез хотел сделать ему подарок.  Цветы нашлись быстро. Желтые, незнакомые. Они пахли сладко-приторно, этот запах кружил голову. Санчез принялся их рвать, бормоча под нос бессвязные извинения. Пальцы двигались сами, а мозг отключился, уйдя в безопасные, далекие воспоминания. Другие дети. Никто не родной, но все — единственная семья. Потом колледж. Тот парень на общих занятиях. Тихий, в розовой толстовке. Он научил плести венки. У него были тонкие, ловкие пальцы. Санчез хотел с ним заговорить еще, но не решился. А потом узнал, что над тем парнем издевались. За розовое. За тихость. А над тобой? Над тобой не издеваются. Тебя берегут. Как хрустальную вазу. любят. Оказывается кто-то может и не любить людей. Как так вышло, что существует ненависть? Люди они же… такие хорошие. Не все, но какая разница? санчез любил всех. Даже тех, кто не заслуживают это. Но Пугод заслуживал.  Он очнулся, уже держа в руках готовый, неровный венок. Сколько времени прошло? Небо между верхушками деревьев потемнело. Пора назад. И тут он услышал голоса. — Мы уже кругами тут ходим, блять! — Сам веди, если такой умный! Голоса были чужие, грубые, не из их группы. Санчез инстинктивно юркнул за широкий ствол, прижав к груди венок. Сердце заколотилось где-то в горле. Потеряшки? Или разведка? Или они пришли за мной? Он прислушался. Шаги приближались. Неровные, спотыкающиеся. Нельзя, чтобы они увидели. Надо предупредить Пугода. Но ноги не слушались. Он выглянул из-за дерева. И прямо перед собой увидел грубые ботинки. Поднял голову. Высокий парень, лицо в глубоких тенях. Они стояли так близко, что Санчез чувствовал его запах — пыль, пот, металл. Рефлекс сработал быстрее мысли. Парень рванулся за пояс, и в следующее мгновение ствол пистолета холодным глазом смотрел Санчезу в лицо. — Я свой! Свой! — Санчез вскинул руки, венок полетел в грязь. — Уберите пистолет, ради Бога! Парень с пистолетом недоверчиво его оглядел, потом перевел взгляд на напарника. Что-то беззвучно пронеслось между ними. Пистолет опустился. — Ты че тут делаешь, мелкий? — спросил второй, пониже, с хрипотцой в голосе. — Я… гулял. Вам куда? Вас… вы потерялись? Высокий кивнул, наконец убирая оружие в кобуру. Он протянул руку, чтобы помочь Санчезу встать. Тот колебался секунду, потом принял помощь. Ладонь была шершавой, сильной. — Спасибо. — Слушай, а ты не знаешь, как выйти из этого леса?  Ледяная игла прошла по спине Санчеза. Он знал. — Вам… вам надо только прямо. Всегда прямо. Не сворачивать, — выдавил он. Парни переглянулись снова. — Говорил же тебе, — проворчал низкий. — Идти и сворачивать — плохая идея. Они что-то еще сказали друг другу, слишком тихо, чтобы расслышать. Санчез хотел спросить, кто они, откуда, но не успел. Они уже растворялись в сумраке между деревьями, будто их и не было. Осталось лишь ощущение холода от ствола и липкий страх. — Ты чего тут забыл? Голос прозвучал прямо у него за спиной. Санчез вздрогнул так, что чуть не вскрикнул. Пугод. Он стоял в двух шагах, беззвучно, как призрак. Как он нашел? Следил? — Куда ты смотришь? — спросил Пугод, положив тяжелую руку ему на плечо. Санчез смотрел туда, где растворились незнакомцы. Сказать? Но тогда Пугод узнает, что он вышел за пределы. Что разговаривал с чужими. Будет разговор о том, что с незнакомцами общаться лучше не стоит. Или… или эти парни были «работой»? Теми, кого надо было «разобраться»? — Я… венок тебе делал, — пробормотал он, отводя взгляд. И тут увидел его. Желтый венок, мятый, испачканный землей, валялся у его ног. Он наклонился, поднял. Лепестки осыпались. Пугод взглянул на этот жалкий букет и прикрыл рот кулаком. Из-за пальцев вырвался сдавленный, непонятный звук — то ли смешок, то ли стон. — Он был таким красивым… — сказал санчез, и голос его дрогнул. — Он и сейчас красивый, — огрызнулся Пугод, чувствуя, как горит лицо. Пугод перестал «смеяться». Он взял венок из рук Санчеза, внимательно, почти нежно, разгладил помятый цветок и надел его себе на голову. На темные волосы. На спрятанную чёлку. — Спасибо, — тихо сказал Пугод. И в этом «спасибо» было столько усталой, бездонной грусти, что у Санчеза свело живот. — А ты почему не показываешь глаза? — спросил он снова, уже не в силах терпеть. Пугод замолчал. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то напряженное, почти испуганное. Но через мгновение маска вернулась. — Когда-нибудь я тебе расскажу. А сейчас пора домой. Иначе, — он сделал преувеличенно страшное лицо, но оно не вышло смешным, — иначе зомби нас загрызут. Санчез не засмеялся. Он просто молча взял протянутую руку. Рука Пугода была очень теплой. И очень крепко держала его, почти не позволяя вырваться. Они пошли обратно к вышке. Санчез чувствовал на своей спине тяжесть чужого взгляда. Того, из леса. Или это просто тени смотрели? А на голове у Пугода желтый венок пламенел в сгущающихся сумерках, как сигнальный огонь. Или как мишень.