Боязнь света / Fear of light

...Четыре. Пять. ...Десять. Я чувствую, как это происходит. Сначала разжимается узел в желудке. Медленно, неохотно, словно кто-то ослабляет затянутую удавку. Затем холод растекается от желудка к конечностям, делая пальцы тяжелыми, чужими, ватными. Мышцы слабеют. Голова становится пустой и звонкой, как пустая консервная банка. ...Пятнадцать. Шум в классе меняется. Секунду назад голоса одноклассников ввинчивались мне в уши раскаленными иглами. Теперь они звучат глухо, словно через толщу воды. Словно кто-то накрыл мир плотным, непробиваемым куполом. Хотя какой мир. Накрыло только меня, остальные продолжили существовать так же как существовали. Голова теперь кажется весит тонну. С невероятным усилием, я отрываю лоб от столешницы. Шея не держит. Я подставляю руку, и моя голова безвольно падает в ладонь. Щека тут же расплывается по ней, кожа неестественно натягивается, губы перекашивает, но мне лень пошевелиться, чтобы сесть ровнее. Я - желе. Я - лужа. Глаза полуприкрыты. Страх исчез. Его просто вырезали. На его месте осталась звенящая, ледяная пустота. И... Омерзение. Я лениво скашиваю глаза вбок. Мэдока всё ещё здесь. Он никуда не делся. Он сидит, развернувшись ко мне всем корпусом, и продолжает пялиться. Его рот приоткрыт, брови сведены домиком. Он выглядит взволнованным. Раньше, всего минуту назад, этот взгляд заставил бы меня сжаться в комок и молить о том, чтобы стать невидимым. Сейчас я смотрю на него и не чувствую ничего, кроме тупого раздражения. Он похож на сломанную игрушку, которая продолжает издавать звуки, хотя батарейки давно потекли. -Такаюки? Снова этот голос. Скрипучий. Мерзкий. -Тебе лучше? Может, всё-таки к медсестре? Ты... ты какой-то странный. Я смотрю на его губы. Они шевелятся, выплевывая слова в мой воздух. «Заткнись» проносится в голове. Мысль четкая, холодная, не окрашенная эмоцией. Просто захлопни свой ебальник. Твой голос похож на скрежет пенопласта. Если ты сейчас же не заткнешься, меня вырвет от твоей убогой физиономии. А кстати об этом.. ​Желудок внезапно дергается в болезненном спазме, напоминая о том, что он пуст. Абсолютно пуст. Я ведь так и не позавтракал. Крошечная таблетка, брошенная в озеро кислоты, сейчас растворяется прямо там, прожигая слизистую. ​К горлу медленной, тягучей волной подкатывает химическая горечь. Меня мутит. Внутри всё переворачивается, будто там ворочается холодный, склизкий червь. Во рту скапливается вязкая слюна. Голова кружится, и от этого твое встревоженное лицо начинает плыть перед глазами, как в кривом зеркале. Меня укачивает от одного твоего вида. ​Блядь. Меня сейчас стошнит. Прямо на твою белоснежную рубашку. Вот это будет номер. Представляю, как ты завизжишь, когда я наблюю на тебя желчью и этой гребаной химией. ​Я сглатываю кислый ком, с трудом удерживая содержимое желудка внутри. Но моё лицо остаётся таким же спокойным. Ни один мускул не дрогнул. Я уверен, что сейчас мои глаза похожи на два куска мутного стекла. -Я в норме Мой голос звучит ровно. Безжизненно. -Точно? Он тянет руку, снова пытаясь коснуться моего плеча. Я не отшатываюсь. Мне лень. Мне просто плевать. Я смотрю на его руку, как на кусок тухлого мяса. -Не трогай меня. Мэдока замирает. В его глазах мелькает испуг. Не от моего тона, а от того, что он видит в моём лице. Там нет Такаюки. Там вообще никого нет. Я отворачиваюсь к доске. Накамура-сэнсэй что-то пишет шаркая. Белая пыль осыпается вниз. Мне всё равно. Мне абсолютно, восхитительно всё равно. В моей голове удивительно пусто. Никаких мыслей о том, что я не сделал домашку. Никакого страха, что меня спросят. ​-Аоки? Голос учителя пробивается сквозь вату. ​Я не вздрагиваю. Я даже не сразу понимаю, что это моя фамилия. По классу проходит шепоток. Кто-то хихикает. Сбоку я чувствую резкий толчок в ребро. -Такаюки! Шипит Мэдока. -Встань.. Тебя зовут! ​Я медленно, очень медленно поворачиваю голову к Мэдоке. В его глазах паника. Он выглядит так, будто это его сейчас расстреляют у доски. Глупый. Зачем так нервничать из-за ерунды? Мне лень вставать. Но, наверное, надо. Это такой ритуал. ​Я опираюсь руками о парту и поднимаюсь. Ноги словно налиты свинцом, но мне не тяжело. Мне никак. Я стою и молча смотрю на учителя. ​-Аоки, ты решил третье уравнение? Спрашивает Накамура, хмуря брови. Он явно ждет, что я сейчас начну заикаться, краснеть или извиняться, как это было вчера. ​Я смотрю на доску. Там мешанина из цифр. Они плывут. -Нет. Говорю я. Просто "нет". Спокойно. Равнодушно. Без "извините", без "я забыл". ​Класс затихает. Такая тишина бывает только перед взрывом. Обычно я бы уже умер от приступа паники. Сейчас я думаю только о том, что у Накамуры криво повязан галстук. «Уродливый галстук. Кто вообще носит такой цвет? Похоже на блевотину». ​-"Нет"? Переспрашивает учитель, опешив от моей наглости. -И это всё, что ты можешь сказать? -Я не хочу решать. Мой язык слегка заплетается, но голос звучит твердо. -Я устал. Можно я сяду? ​Кто-то на задней парте присвистывает. Мэдока закрывает лицо руками. Накамура багровеет. -Аоки! После уроков зайдёшь в учительскую! Садись! ​Я падаю обратно на стул, даже не дослушав его крик. Мне плевать на учительскую. Мне плевать на двойку. Я закрываю глаза и снова погружаюсь в спасительную темноту. Рядом Мэдока что-то быстро шепчет, кажется, он извиняется перед кем-то за меня. «Жалкий» лениво думаю я. «Какой же ты жалкий, Мэдока».

***

11:30 (Большая перемена) ​Звонок прозвенел пять минут назад, и класс превратился в зоопарк. Моё тело - мешок с цементом. Я сижу, размазавшись по стулу, взгляд лениво скользит осматривая людей вокруг. Мне тяжело даже моргать, но мой разум... мой разум странно ясный. Вокруг стоит гул. Девчонки сбились в кучу у соседней парты. Они визжат, обсуждая какую-то чушь про айдолов. «Свиньи» лениво думаю я, глядя на их напомаженные рты. Визжат, как недорезанные свиньи. Хочется взять скотч и замотать им ебальники. Слой за слоем. Чтобы только глаза таращили. ​Одна из них, Сато, или как там её.. Она смеётся, запрокидывая голову. Юбка у неё задралась. Шлюха. Отец бы сказал, что ты напрашиваешься. Дырка. Просто глупая, дешевая дырка для члена. Чему ты радуешься? Тебя тоже используют и выбросят. ​Я перевожу взгляд. Мэдока. Он стоит в центре внимания, как всегда. "Солнышко" класса. Он что-то рассказывает, размахивая руками, и все вокруг него ржут. Он поворачивается и ловит мой взгляд. Улыбается. Машет рукой, зовет к себе. Не смотри на меня, убожество. Мысль течет медленно, как гудрон. Ты думаешь, ты особенный? Ты просто кусок мяса. Красивый, тупой кусок мяса. Если тебя вскрыть, ты будешь вонять так же, как и все остальные. ​Я не отвечаю на его жест. Я просто смотрю сквозь него, представляя, как его идеальное лицо покрывается трещинами, как фарфоровая маска. ​-Аоки-кун, ты не идешь в столовую? Пищит кто-то над ухом. Староста. Я медленно поднимаю глаза. У неё на носу прыщ. Огромный, красный, замазанный тоналкой. У тебя на лице гнойник, дура. Ты вызываешь у меня рвотный рефлекс. Исчезни. Растворись в кислоте. -Нет, спасибо. Выдыхаю я. Она шарахается от моего тона, как от огня.

***

4-й урок (Коммуникативный английский) Учитель - Танака-сэнсэй. Танака. Имя, как у моего «любимого» психолога. Забавно, да? Судьба, видимо, обладает просто охеренным чувством юмора. Каждый раз, когда он произносит свою фамилию, у меня перед глазами всплывают резиновые перчатки и тот кабинет. Пиздец как хочу плюнуть ему в лицо. Он мелкий, суетливый мужик с вечно мокрыми пятнами под мышками. Он бегает между рядами, как таракан, заставляя нас читать диалоги по ролям. Я ненавижу английский. Я ненавижу открывать рот. Но сегодня мне просто плевать. -Так, следующая пара! Танака хлопает в ладоши. Мелкая, противная пыль летит с его рук прямо на первые парты. -Мэдока-кун и Аоки-кун! Давайте, страница 45. Диалог "В аэропорту". Мэдока тут же вскакивает, сияя своим тошнотворным энтузиазмом. Он начинает читать реплику. У него ужасный, ломаный акцент. -Ай уиру гоу ту зэ... Заткнись. Твою мать, просто ЗАТКНИСЬ. Мысль пульсирует в висках в такт моему замедленному сердцебиению Ты насилуешь мои уши. Ты звучишь как умственно отсталый кусок дерьма. Какой же ты никчемный. -Аоки! Твоя очередь! Подгоняет учитель. Я не встаю. Я сижу, размазавшись по стулу, и смотрю в книгу. Буквы пляшут пьяную ламбаду. -Аоки? Голос учителя становится строже. Я медленно, словно шея заржавела, поднимаю голову. Смотрю прямо на его лоснящееся, потное лицо. На это мокрое пятно под мышкой, расползающееся по дешевой рубашке. Воняет. От тебя воняет старый ты козел. Ты такой же мерзкий, как тот ублюдок. Ты жалок. Ты учишь дебилов языку, которому они никогда не научатся. Твоя жизнь - дерьмо. И имя твоё — дерьмо. -Мне плохо... Можно выйти? • • • Дверь кабинки ударяется о стену. Я не успеваю её закрыть. Колени с глухим стуком врезаются в холодный кафель. Это больно. Наверное. Рывок. Моё тело складывается пополам, как перочинный нож. Желудок, пустой и скрученный, пытается вывернуть себя наизнанку. Изо рта выплескивается только горькая, едкая слизь. Желчь. Она обжигает горло, как кислота. Хотя ей она и является?... На белом фаянсе яркие желтые пятна. Никакой еды. Только химия. -Гххх... Звук отражается от кафельных стен, усиливаясь в сто раз. Я кашляю, сплевывая вязкую слюну, которая тянется изо рта длинной нитью. Слезы выступают на глазах. Горло саднит. Во рту привкус металла и полупереваренной таблетки. Я нажимаю на смыв. Шум воды оглушает. Водоворот уносит желчь, но запах остается. Кислый. Мерзкий. Я приваливаюсь спиной к перегородке кабинки и закрываю глаза. Холод кафеля пробивается сквозь тонкую рубашку, холодит потную спину. И вот тут... Туман начинает рассеиваться. Словно кто-то убавил дозу наркоза. Лоразепам всё ещё держит мои мышцы в состоянии желе, но мозг... Мозг начинает просыпаться. И ему не нравится то, что он видит. Что я наделал? Мысль вспыхивает, как спичка в темной комнате. Я нагрубил учителю. Я сказал «нет». Я вел себя как... как ненормальный. Или почему как? -Идиот... Шепчу я в пустоту туалета. Голос дрожит. -Какой же ты идиот. Я обхватываю голову руками с ужасом начиная "переваривать" этот день. Я вспоминаю лицо Мэдоки. Испуганное. Вспоминаю лицо Накамуры. Красное от злости. «После уроков зайдёшь в учительскую». Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Ледяная корка безразличия трескается. Под ней начинает бурлить горячая, липкая паника. Они расскажут. Они обязательно позвонят ей. Бабушка. Картинка перед глазами становится пугающе четкой: Бабушка с телефонной трубкой. Её лицо, полное той самой жалостливой тревоги. «Такаюки снова плохо? Он странно себя ведет?» А потом... Потом она позвонит ЕМУ. Танаке. «Нам нужно скорректировать лечение. Ему стало хуже». -Нет... Я мотаю головой, ударяясь затылком о стенку. -Нет, нет, нет. Только не к нему. Только не в тот кабинет. Я не выдержу его вопросов. Я не выдержу его глаз, которые раздевают меня, вытаскивая наружу всю грязь. Нужно собраться. Я опираюсь рукой о грязный пол и с трудом поднимаюсь. Ноги дрожат теперь уже не от лекарства, а от слабости. Подхожу к раковине. Из зеркала на меня смотрит призрак. Бледный, с мёртвым взглядом и впалыми щеками. «Уродище». Я плескаю ледяную воду в лицо. Один раз. Второй. Вода стекает за шиворот, но это даже приятно. Это отрезвляет. Я должен сыграть роль. Я умею. Я делал это годами. Притворись, что тебе просто плохо. Физически плохо. Не головой. Температура. Отравление. Что угодно. Только не... .

***

15:40 (Учительская) Воздух здесь тяжелый, пахнет дешевым кофе и старой бумагой. Тиканье часов на стене бьет по нервам. Тик-так. Тик-так. Как отсчет до расстрела. Накамура-сэнсэй сидит за своим столом, проверяя какие-то тетради. Он даже не смотрит на меня сразу, заставляя стоять в дверях, как провинившегося первоклассника. Мои руки сцеплены за спиной. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить дрожь. Наконец он откладывает красную ручку и поднимает взгляд. Усталый. Тяжелый. -Ну что, Аоки. Пришел в себя? Я опускаю голову. Взгляд в пол. Это моя лучшая защита. Поза покорности. -Простите меня, сэнсэй... Голос выходит тихим, хриплым после рвоты. Это даже на руку. -Я... мне правда было очень плохо. Я не хотел грубить. Накамура вздыхает и снимает очки, протирая переносицу. -Ты бледен как смерть. Ты ел сегодня? -Н-нет... я вру наполовину. -Желудок... скрутило. Наверное, отравился чем-то вчера. Он молчит. Смотрит на меня оценивающе. Я задерживаю дыхание. Сейчас он скажет это. Сейчас он скажет: «Я позвоню твоей бабушке». -Аоки. Он барабанит пальцами по столу. -Твоя бабушка предупреждала, что у тебя... сложности с адаптацией. Но такое поведение на уроке недопустимо. Ты сорвал занятие. -Я больше не буду. Быстро, слишком быстро говорю я. -Пожалуйста... Я просто... Голова закружилась... Я не понимал, что говорю. От нервов мозг выдавал абсолютно не связный поток слов. Наконец я поднимаю на него глаза. -Пожалуйста, не говорите бабушке. Слова вылетают сами собой. -У неё... сердце. Она будет волноваться. Я обещаю, я исправлюсь. Я перепишу работу. Я сделаю всё что нужно. Накамура хмурится. Он смотрит на меня, потом на телефон на своем столе. Этот черный аппарат кажется мне орудием пытки. Секунды растягиваются в вечность. Внутри меня всё сжимается в тугой, пульсирующий ком. Не звони. Не звони. Не звони. -Сердце, говоришь? Он качает головой. -Ладно. Я шумно выдыхаю, едва не падая от облегчения. -На первый раз обойдемся без звонков домой. Но, Аоки... Его голос становится жестче. -Если ты ещё раз позволишь себе подобное или если твоя успеваемость скатится.. Я буду обязан сообщить опекуну. И мы поставим вопрос о твоем пребывании в этой школе. Ты меня понял? -Да, сэнсэй. Спасибо. Спасибо большое. Я кланяюсь. Низко. Ненавижу кланяться. Но сейчас я готов хоть пол лизать, лишь бы выйти отсюда. -Иди домой. И поешь нормально. Смотреть страшно. Я вылетаю из учительской, как пробка из бутылки. Коридор пуст. Я прислоняюсь к стене и сползаю по ней вниз, зарываясь пальцами в волосы. Пронесло. На этот раз пронесло. Но внутри, где-то под ребрами, всё ещё дрожит тот самый страх. Сегодня я выиграл. Но завтра... Завтра мне снова придется идти в этот ад. И Мэдока. Он ведь не отстанет. Я видел это в его глазах.