Мой маленький омега

Утро следующего дня Солнце уже вовсю заливало пентхаус золотым светом, когда Феликс проснулся от запаха свежесваренного кофе и чего-то сладкого — кажется, французские тосты с корицей. Он потянулся, чувствуя приятную тяжесть в теле после вчерашнего, и обнаружил, что Хёнджин уже встал. Постель рядом была пустой, но ещё тёплой, а на подушке лежала записка, написанная его аккуратным, резким почерком: «Не опаздывай к завтраку с отцом. Надень что-нибудь приличное. Я уже внизу. P.S. Твои чёрные джинсы и белая рубашка висят в гардеробной. Без трусов — это уже традиция 😏» Феликс фыркнул, комкая записку в кулаке, но уголки губ всё равно поползли вверх. Этот ублюдок знал, как одновременно бесить и заставлять сердце стучать быстрее. Он принял душ, быстро нанёс лёгкий уход на кожу (веснушки всё равно сияли, как будто насмехались над его попытками выглядеть «взрослее»), надел указанный комплект и спустился вниз. Хёнджин стоял у огромного панорамного окна гостиной, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём, как вторая кожа. В одной руке — телефон, в другой — чашка кофе. Услышав шаги, он повернулся, и его взгляд мгновенно потемнел, скользя по фигуре Феликса. — Доброе утро, мой маленький омега, — произнёс он тихо, но так, что у Феликса по спине пробежали мурашки. — Доброе, собственник хренов, — буркнул Феликс, подходя ближе. Хёнджин поставил чашку на столик и сразу притянул его к себе за талию. Носом уткнулся в шею омеги, глубоко вдыхая. — Ты пахнешь мной, — удовлетворённо промурлыкал он. — И всё равно слишком вкусно. — Ты вчера три раза кончил внутрь, конечно я пахну тобой, — Феликс закатил глаза, но руки сами легли на плечи альфы. — И хватит меня обнюхивать, как собака. Мы опоздаем. Хёнджин тихо усмехнулся, но отпустил, лишь слегка сжал ягодицу на прощание. — Машина внизу. Поехали.

***

Особняк Ли Минхо встретил их привычной тишиной и запахом дорогого дерева. Отец уже сидел во главе стола в столовой — седые виски, идеально выглаженная рубашка, взгляд, который мог заморозить воду в стакане. Когда они вошли, он медленно отложил газету. — Хёнджин. Феликс. Феликс сразу почувствовал, как напрягся воздух. Он сел рядом с отцом, Хёнджин — напротив. Между ними повисла тишина, которую нарушил только звук наливаемого кофе. Минхо посмотрел на сына, потом перевёл взгляд на Хёнджина. — Значит, он переехал к тебе. — Да, — спокойно ответил Хёнджин. — И не собирается возвращаться. Феликс чуть не поперхнулся кофе. Вот так прямо, блять. Минхо медленно кивнул, словно это не было для него новостью. — Ясно. — Он посмотрел на Феликса. — Ты сам этого хочешь? Феликс встретил его взгляд. Впервые за долгое время в его глазах не было ни вызова, ни страха — только честность. — Да, пап. Хочу. Минхо молчал долго. Потом вздохнул и откинулся на спинку стула. — Хорошо. — Он перевёл взгляд на Хёнджина. — Но если хоть раз я узнаю, что ты заставляешь его, давишь, используешь… я лично приду и пристрелю тебя. Сам. Без посредников. Хёнджин не улыбнулся. Только кивнул — коротко, серьёзно. — Я понимаю. И обещаю: он будет в безопасности. Всегда. Минхо посмотрел на сына ещё раз. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное — то, что Феликс видел крайне редко. — Тогда… будь счастлив, Боки. Хотя бы попробуй. Феликс почувствовал, как горло сжалось. Он только кивнул, не доверяя своему голосу. После завтрака отец ушёл в кабинет, а они с Хёнджином вышли на улицу. Чёрный Maybach уже ждал. Хёнджин открыл дверь, пропуская Феликса вперёд, и только когда машина тронулась, тихо сказал: — Теперь официально. Ты мой. Феликс посмотрел в окно, пряча улыбку. — А если я скажу, что хочу отдельную спальню? Хёнджин рассмеялся — низко, тепло. — Тогда я буду спать у тебя на ковре. Как верный пёс. — Идиот, — Феликс толкнул его в плечо, но тут же прижался ближе, кладя голову ему на плечо. Машина ехала по Сеулу, а Феликс впервые за долгое время чувствовал, что едет домой.

***

Новая квартира. Дверь открылась бесшумно. Хёнджин набрал код, пропуская Феликса вперёд. Омега шагнул внутрь — и замер. Просторная, светлая гостиная с огромными окнами от пола до потолка. Вид на реку Ханган, на мерцающие огни мостов и небоскрёбов. Белые стены, тёплый деревянный пол, минимум мебели — только диван, огромный телевизор и… пианино. Чёрное, блестящее, стоящее у окна. Феликс медленно подошёл к нему, провёл пальцами по крышке. — Ты… купил пианино? — Ты говорил когда-то, что в Австралии играл. — Хёнджин подошёл сзади, обнял за талию. — Захочешь — будешь играть здесь. Сколько угодно. Феликс молчал. Потом повернулся, обхватил альфу за шею и поцеловал — долго, глубоко, с благодарностью, которую не умел выразить словами. Когда они оторвались друг от друга, Феликс тихо спросил: — А спальня? Хёнджин улыбнулся — той самой, опасной и нежной одновременно улыбкой. — Пойдём, покажу. Они прошли по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. Огромная кровать, тёмно-синее постельное бельё, мягкий свет от скрытых ламп. На прикроватной тумбочке — маленькая чёрная коробочка. Феликс замер. Хёнджин подошёл, взял коробочку, открыл. Внутри лежало кольцо — тонкое, чёрное, с крошечным бриллиантом в форме звезды. — Это не предложение, — тихо сказал Хёнджин, беря руку Феликса. — Это обещание. Что я буду рядом. Всегда. Даже когда ты будешь орать на меня, курить у окна и говорить, что ненавидишь мою собственническую натуру. Феликс смотрел на кольцо, потом на Хёнджина. Глаза подозрительно блестели. — Надень. Хёнджин надел кольцо на безымянный палец левой руки омеги. Оно село идеально. Феликс сглотнул. — А метка? Хёнджин наклонился, коснулся губами его шеи — там, где пульсировала точка, где должна была быть метка. — Когда ты сам скажешь. Когда будешь готов. —Спасибо…правда спасибо Хенджин..—Феликс поднял взгляд на Хвана, смущенно улыбаясь. — Как прикажешь, мой маленький омега. Феликс смотрел на кольцо ещё несколько секунд, потом медленно сжал пальцы в кулак, будто проверяя — настоящее ли оно, не исчезнет ли, как всё хорошее в его жизни обычно исчезало. — Знаешь… — начал он тихо, почти шёпотом, — я всю жизнь думал, что если кто-то захочет меня удержать по-настоящему, я сбегу. Быстрее, чем успею понять, что происходит. Хёнджин молчал, только большим пальцем гладил костяшки его пальцев — медленно, успокаивающе. — А сейчас… — Феликс поднял глаза, и в них было что-то очень честное, почти детское, — сейчас я стою здесь, в твоей квартире, с твоим кольцом на пальце, и у меня даже мысли нет бежать. Это… странно. Страшно. Но… хорошо. Хёнджин наклонился и коснулся губами его лба — долго, не отрываясь. — Тогда не беги, — сказал он просто. — Оставайся. Злись, ори, швыряйся моими дорогими бокалами, кури у окна, пока вся штора не пропахнет, требуй отдельную гардеробную под свои кроссовки… Просто оставайся. Феликс тихо хмыкнул, уткнувшись носом в шею альфы. — Ты реально готов терпеть меня таким… невыносимым? — Я уже терплю, — Хёнджин усмехнулся в его волосы. — И мне нравится. Они стояли так ещё долго — просто обнимались посреди пустой, ещё не обжитой спальни. Потом Феликс вдруг отстранился, скинул с себя рубашку одним движением и бросил её на пол. — Ладно. Хватит соплей. Показывай, где тут душ. Я весь день в костюме у папы просидел, чувствую себя как офисный мальчик из дешевого порно. Хёнджин рассмеялся — низко, с хрипотцой — и подхватил его на руки, как будто омега весил не больше подушки. — Душ — там. Джакузи — там же. А если хочешь, я присоединюсь. — Если присоединишься — мы точно не выйдем оттуда до утра, — Феликс обвил его шею руками, уже улыбаясь по-настоящему. — Опять меня раскусил, это и был мой план. Ванная оказалась огромной — чёрный мрамор, золотистые прожилки, стеклянная душевая кабина размером с небольшую комнату и отдельная ванна-врезанная в пол, почти бассейн. Феликс присвистнул. — Блять, Хёнджин… ты точно не из тех, кто вырос в нищете и теперь отыгрываешься? — Я из тех, кто однажды решил, что если уж зарабатывать грязные деньги — то хотя бы жить красиво, — альфа включил воду, регулируя температуру. — И чтобы мой омега, когда придёт время, мог купаться, как король. Феликс стянул с себя всё остальное, не стесняясь. Шагнул под струи, запрокинув голову. Вода стекала по белым волосам, по веснушкам, по следам укусов и засосов, которые уже начали бледнеть. Хёнджин смотрел на него, не двигаясь. Просто стоял в дверях, скрестив руки, и глаза горели. — Что? — Феликс повернулся, подмигнул. — Уже дрочишь глазами? — Думаю. — О чём? Хёнджин медленно подошёл, сбрасывая с себя рубашку, брюки, всё остальное. Встал под воду рядом. Горячая струя тут же хлынула на них обоих. — О том, — он прижал Феликса спиной к холодной плитке, — что скоро я сделаю так, чтобы эти метки не сходили никогда. Феликс сглотнул. Горло пересохло мгновенно. — Метка… это серьёзно. — Знаю. — Это навсегда, Хёнджин. — Знаю. Омега смотрел ему в глаза долго. Потом медленно, почти робко, повернул голову, подставляя шею. — Тогда… не сегодня. Но… скоро. Очень скоро. Когда я перестану бояться, что проснусь, а тебя опять нет. Хёнджин издал низкий, почти звериный звук. Прижался губами к тому самому месту — не кусая, только целуя, обводя языком контур будущей метки. — Скоро, — повторил он хрипло. — Когда ты сам возьмёшь мою руку и положишь её себе на шею. И скажешь: «Кусай. Сейчас». Феликс задрожал — не от холода. — Договорились. Они любили друг друга под душем медленно. Без спешки. Без грубости. Хёнджин держал его на руках, прижимая к стене, входил плавно, глубоко, каждый раз останавливаясь, чтобы посмотреть в глаза. Феликс обхватывал его ногами, пальцы зарывались в мокрые чёрные волосы, губы ловили губы. Когда они кончили — почти одновременно, тихо, с приглушёнными стонами — Феликс вдруг засмеялся. Нервно, счастливо. — Что? — Хёнджин выключил воду, всё ещё не отпуская. — Я только что понял… — Что? — Что я, кажется, влюбился. По-настоящему. И это… пиздец как страшно. Хёнджин улыбнулся — мягко, почти нежно. — Добро пожаловать в клуб, мой маленький омега. Он завернул Феликса в огромный тёмно-серый халат (тот самый, «не его размерчик»), вытер волосы полотенцем, отнёс на кровать. Они легли — мокрые, тёплые, пахнущие друг другом. Феликс положил голову ему на грудь, слушая ровное сердцебиение. — Хёнджин… — М? — Если завтра опять уйдёшь в три ночи… — Не уйду. Всё, что было опасным — уже закончилось. Теперь я буду уходить максимум в семь вечера. И возвращаться к ужину. С цветами. Или с твоим любимым виски. Или с тобой на руках. Феликс тихо фыркнул. — С цветами — это уже слишком. — Тогда с виски и с тобой на руках. — Договорились. Они замолчали. Сеул за окном светился. А в их новой спальне было тихо. Только дыхание. Два сердца. И обещание, которое больше не нужно было произносить вслух. Потому что оно уже лежало между ними — тёплое, живое, настоящее. Навсегда.