Мой маленький омега

Феликс стоял у окна новой квартиры уже третий вечер подряд.Сеул за стеклом не менялся — те же огни, те же машины, тот же Ханган, который казался чёрным зеркалом в ночи. Но внутри Феликса что-то двигалось. Медленно. Как капля смолы, стекающая по стеклу: не спеша, оставляя за собой тонкий, почти незаметный след. Он не говорил Хёнджину о том, что чувствует. Не потому что боялся — просто не знал, как это назвать. Слова «я готов» всё ещё висели в воздухе с того вечера, когда он их произнёс. Хёнджин тогда не бросился на него, не схватил за шею, не рычал «сейчас же». Он просто кивнул. Один раз. Коротко. И сказал: «Когда ты будешь абсолютно уверен — скажешь. Не раньше. Не потому что я жду. А потому что ты сам этого захочешь без единой тени сомнения». Не то чтобы Феликс думал что он резко на него накинуться, как голодный зверь, но?… С тех пор прошло девятнадцать дней. Девятнадцать дней, в течение которых ничего особенного не происходило. Именно поэтому всё и менялось. Утро начиналось одинаково: Хёнджин вставал первым, варил кофе, оставлял чашку на тумбочке рядом с кроватью Феликса. Иногда клал рядом записку — короткую, почти сухую: «Не кури в спальне. P.S. Твои белые волосы сегодня особенно красиво растрёпаны». Феликс читал, фыркал, комкал бумажку и ложил ее в коробочку (там хранились все записки Хенджина) и всё равно улыбался уголком губ. Днём они почти не виделись. Хёнджин как всегда уезжал на встречи, возвращался поздно, но уже не в три ночи. Максимум — в десять вечера. Может чуть позже. Приносил что-нибудь: коробку с твоими любимыми моти, бутылку того самого виски 18-летней выдержки, однажды даже букет белых лилий — без слов, просто поставил в вазу на кухне и ушёл мыть руки. Феликс не спрашивал «зачем». Просто смотрел, как цветы медленно раскрываются день за днём. Вечера стали их ритуалом. Они ужинали вместе — иногда готовил Хёнджин (удивительно вкусно, хотя Феликс никогда не признавался вслух), иногда заказывали. Потом садились на диван. Хёнджин включал какой-нибудь фильм или просто музыку — тихую, атмосферную. Феликс ложился к нему на колени, подтягивал колени к груди, а Хёнджин перебирал его белые волосы пальцами. Медленно. Очень медленно. Как будто у него было всё время мира. Иногда Феликс засыпал так. Иногда нет. Однажды, на двенадцатый день после того разговора, Феликс проснулся посреди ночи. Хёнджин спал рядом — на спине, рука лежала на талии омеги, дыхание ровное, глубокое. Феликс смотрел на него в темноте. На родинку под глазом. На чуть приоткрытые губы. На татуировки, которые выползали из-под рукава футболки. Он осторожно взял руку альфы и положил её себе на шею. Просто так. Без слов. Подержал несколько секунд. Потом убрал. Хёнджин даже не проснулся. На шестнадцатый день Феликс сам подошёл к Хёнджину сзади, пока тот стоял у плиты и жарил яйца. Обнял за талию. Уткнулся носом между лопаток. Просто стоял так. Минут пять. Может, десять. Хёнджин не оборачивался. Только чуть сильнее наклонил голову, давая больше доступа к шее. Феликс не поцеловал. Не укусил. Просто дышал. Вдыхал запах сандала, металла, кофе и чего-то неуловимо родного. На восемнадцатый день они лежали в постели после секса — не жёсткого, не быстрого. Медленного. Почти мучительно нежного. Феликс лежал на груди Хёнджина, слушал сердцебиение. Пальцы альфы рисовали круги на его спине — лениво, без цели. — Хёнджин, — тихо позвал Феликс. — М? — Я… боюсь. Хёнджин не напрягся. Только рука замерла на секунду, а потом продолжила гладить — ещё медленнее. — Чего именно? Феликс сглотнул. Голос был хриплым, почти шёпот. — Что если после метки… всё изменится. Что если я стану… зависимым. Что если ты перестанешь быть таким… осторожным. Что если я потеряю себя. Хёнджин молчал долго. Потом перевернулся на бок, заставляя Феликса лечь лицом к нему. Взял его лицо в ладони. Смотрел прямо в глаза. — Метка не отбирает свободу, Ликс. Она её закрепляет. Ты не станешь зависимым — ты станешь моим. А я — твоим. Это не клетка. Это… якорь. Чтобы ты всегда знал: куда бы ты ни ушёл, куда бы ни убежал — я найду тебя. Не для того, чтобы вернуть силой. А чтобы напомнить: ты не один. Феликс смотрел на него. Долго. Потом медленно потянул ворот футболки Хёнджина вниз, обнажая свою шею. — Не сегодня, — прошептал он. — Но… уже скоро. Я хочу, чтобы ты знал: я не передумал. Просто… мне нужно ещё немного времени. Чтобы перестать ждать подвоха. Хёнджин наклонился. Поцеловал то место на шее — очень нежно. Только губами. Без зубов. Без давления. — Сколько угодно времени, — ответил он тихо. — Хоть год. Хоть пять. Я никуда не тороплюсь. Ты уже здесь. Этого пока достаточно. Феликс закрыл глаза. Улыбнулся — маленькой, почти незаметной улыбкой. На девятнадцатый день утром Феликс проснулся один. Хёнджин оставил кофе, записку и… маленькую чёрную коробочку на тумбочке. Не ту, с кольцом. Другую. Внутри лежал тонкий серебряный браслет. На внутренней стороне — гравировка: «Мой маленький омега. Пока ты не готов к метке — носи это. Чтобы помнил». Феликс надел его. Браслет сел идеально. Холодный металл быстро нагрелся от кожи. Когда Хёнджин вернулся вечером, Феликс встретил его в коридоре. Подошёл вплотную. Взял его руку. Положил её себе на шею — уже не пробуя, а уверенно. Прижался лбом к его груди. — Ещё немного, — прошептал он. — Но уже очень-очень скоро. Хёнджин обнял его. Крепко. Но не сильно. Просто держал. — Я подожду, — ответил он тихо. — Сколько нужно. И они стояли так — в коридоре новой квартиры, в полной тишине, слушая дыхание друг друга. Медленно. Очень медленно. Но неотвратимо приближаясь к тому моменту, когда Феликс сам скажет: «Кусай». Феликс проснулся от привычного мягкого света, пробивавшегося сквозь панорамные окна. Солнце уже стояло высоко, но в спальне всё ещё витал густой запах сандала и металла — запах Хёнджина. Омега потянулся, не открывая глаз, и его рука скользнула по простыне в поисках тёплого тела альфы. Пусто. Кровать уже успела остыть. Он сел, моргая. На тумбочке стояла чашка кофе — остывшая, с лёгкой плёнкой сверху. Рядом лежала записка, написанная знакомым уверенным почерком: «Утром встреча в порту. Ничего серьёзного. Вернусь к ужину. Возьму твои любимые моти с зелёным чаем. Не скучай без меня, маленький омега. Х.» Феликс улыбнулся уголком губ, провёл пальцем по букве «Х» и сунул записку в уже полную коробочку на полке. Метка на шее приятно пульсировала — тёплым, успокаивающим теплом. Всё было как всегда. Он встал, прошёлся босиком по прохладному полу в ванную, принял долгий душ, позволяя воде смывать остатки сна. Под струями он невольно провёл пальцами по засосам, укусам, вспоминая, как Хёнджин целовал их вчера ночью, шепча «мой» между толчками. День тянулся лениво. Феликс позавтракал остатками вчерашнего ризотто, включил тихую музыку — ту самую атмосферную пластинку, которую они слушали вместе. Лёг на диван с планшетом, полистал новости, потом просто смотрел в окно на Ханган. Время от времени он ловил себя на том, что улыбается без причины: метка отзывалась лёгким теплом, будто Хёнджин был где-то рядом. К обеду он начал поглядывать на телефон. Ни звонков, ни сообщений. Обычное дело — Хёнджин на встречах часто отключал звук. Феликс написал коротко: «Жду моти и тебя. Не задерживайся». Сообщение ушло, но «прочитано» не появилось. Ничего страшного, подумал он. Порт — это всегда долго. Вечер опустился медленно, как тяжёлое одеяло. Феликс заказал ужин на двоих — то самое трюфельное ризотто и устрицы, которые Хёнджин так любил заказывать в La Yeon. Накрыл стол, зажёг свечи. Сел, глядя на пустой стул напротив. Часы показывали 20:47. Он ждал. В 21:30 ужин уже остыл. Феликс прошёлся по квартире, поправляя и так идеально лежащие подушки. Он потёр ладонью шею, пытаясь унять беспокойство. «Наверное, пробки. Или важный контракт». Позвонил — тишина. Голосовая почта. Написал ещё раз: «Всё ок? Я волнуюсь». Доставлено. Не прочитано. Ночь тянулась бесконечно. Феликс лёг в постель, но сон не шёл. Он ворочался, зарываясь носом в подушку Хёнджина, вдыхая остатки его запаха. В голове крутились мысли: «А вдруг что-то пошло не так на встрече? Нет, он же Призрак Сеула, с ним всегда всё под контролем». Вспоминал, как Хёнджин обнимал его утром, как целовал в висок перед уходом. «Вернусь к ужину». Эти слова теперь звучали эхом. Утро следующего дня. Кофе на тумбочке не появилось. Записки тоже. Феликс встал с тяжёлой головой, прошёл по квартире, словно ожидая увидеть альфу в кабинете или на балконе. Пусто. Телефон — всё так же выключен. Он позвонил отцу. — Пап… Хёнджин не вернулся вчера. Ты что-нибудь знаешь? Голос Минхо был ровным, но слишком ровным. — Не лезь, Феликс. У него дела. Сиди дома. — Но он обещал… — Я сказал — сиди. Разговор оборвался. Феликс стоял посреди гостиной, сжимая телефон так, что костяшки побелели.Сердце пульсировало остро, отдаваясь в висках. Он начал ходить кругами. Вспоминал каждую деталь последних недель: как Хёнджин гладил его волосы, как приносил цветы без повода, как сдерживал себя, давая время на метку. «Он не мог просто исчезнуть. Не после всего». День прошёл в тумане. Феликс не ел. Сидел у окна, глядя на город, и думал. Думал о том, как Хёнджин уходил ночью раньше — на «дела». О татуировке змеи на предплечье. О Джисоне с беличьими щеками. О Golden Viper, которых якобы уничтожили. Мысли ползли медленно, как густой сироп: «А если не всех? А если кто-то выжил и решил отомстить? А если это связано со мной?» К вечеру он уже не находил себе места. Обзвонил секретаря — «Господин Хван не выходил на связь». Позвонил Джисону — номер недоступен. Шея теперь горела постоянно, вызывая лёгкую тошноту и пустоту в груди. Феликс лёг на их кровать, свернулся калачиком, обхватывая руками колени. Запах Хёнджина на простынях слабел с каждым часом. «Он вернётся. Просто задержался. Он всегда возвращается». Третье утро. Феликс проснулся с тяжёлым ощущением, будто внутри что-то надорвалось. Он встал, не притрагиваясь к еде, прошёл в гардеробную. Надел одну из рубашек Хёнджина — ту самую чёрную шёлковую, слишком большую. Запах ещё держался. Сел на пол среди вещей альфы и просто сидел, перебирая пальцами ткань. В голове крутились воспоминания: первая ночь в клубе, жёсткий секс на ковре гостевой, ужин в La Yeon, момент, когда он сам попросил метку. Слёзы навернулись на глаза, но он быстро смахнул их. «Что если он ранен? Что если лежит где-то и не может позвонить? Что если… нет, не думай об этом». Он думал. Думал часами. Ходил по квартире, трогал вещи Хёнджина — ноутбук на столе, часы на полке, ту самую бархатную коробочку, которую так и не открыл. Вечером четвёртого дня Феликс стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Сеул внизу жил своей жизнью — огни, машины, люди. А он был здесь, один. Пустота внутри росла, как чёрная дыра. Он не знал, что делать. Не знал, куда бежать, кому звонить. Отец молчал. Никто ничего не говорил. «Хёнджин… где ты?» — прошептал он в пустоту. Тепло ещё было, слабое, но было. Это давало крошечную надежду. Феликс опустился на пол у окна, обхватил колени руками и закрыл глаза. Слёзы наконец потекли — тихо, без всхлипов. Он думал о том, как будет ждать. Сколько угодно. Потому что без него ничего не имело смысла. А где-то далеко, в тёмных переулках Сеула, события уже набирали обороты. Но Феликс пока ничего не знал. Он просто ждал. И думал. Медленно. Больно. Подробно разбирая каждую секунду их последней ночи