Vertigo

Последующая неделя для Джисона прошла словно в густом, тягучем тумане. Он передвигался по университетским коридорам и своей комнате с отрешенным видом человека, укушенного зомби, механически выполняя необходимые действия, но не живя по-настоящему. Его аппетит практически исчез, он лишь изредка перекусывал, а сон стал коротким и прерывистым, не приносящим отдыха. Он мог подолгу сидеть, уставившись в одну точку на стене, полностью игнорируя окружающий мир и любые попытки Сынмина вытащить его из этого ступора хотя бы парой фраз. Его главный инструмент — острый, сфокусированный ум — будто затупился. Концентрация, всегда бывшая его сильной стороной, теперь была ему недоступна. Он проводил долгие часы, бесцельно перечитывая один и тот же абзац в учебнике, потому что слова отказывались складываться в связную мысль, а общий смысл упорно ускользал от его понимания. Он был тенью самого себя, и Сынмин, видя это, засыпал его тревожными расспросами, на которые Джисон либо отмалчивался, либо, стиснув зубы, бросал отговорку про стресс из-за приближающейся зимней сессии, хотя сам даже не прикасался к материалам для подготовки. Истинная причина его состояния была так же проста, как и мучительна — Минхо. А точнее, навязчивые, неотвязные мысли о нем, которые преследовали Джисона с упорством тени. Он наивно полагал, что, разорвав все контакты, обретет наконец желанное спокойствие. Но реальность оказалась иной. Минхо преследовал его повсюду: в тишине библиотеки, в гомоне столовой, в темноте перед сном. Иногда Джисону даже казалось, что он слышит за спиной знакомые шаги, и он резко оборачивался, ожидая увидеть ту самую ухмыляющуюся физиономию, но за ним никого не оказывалось. Самое чудовищное заключалось в реакции его собственного тела на воспоминания о тех прикосновениях. Он солгал бы, если бы сказал, что они были противны или неприятны. Напротив, именно это «напротив» и повергало его в ужас. Джисон всегда считал себя гетеросексуалом и был убежден, что его может влечь только к девушкам, хотя никогда в жизни не испытывал ничего даже отдаленно похожего на желание ни к одной из них. Но Минхо… Его ладони, такие шершавые и горячие, оставляли на коже невидимые следы, которые теперь пылали в его памяти. Его губы, такие неожиданно мягкие, когда он скользил ими по его шее, вызывали не отвращение, а странную, трепетную слабость. Джисон вздрагивал и зажмуривался каждый раз, когда перед его внутренним взором всплывали отрывки из той злополучной раздевалки: как Минхо прижал его к холодной стене, а он, к своему стыду, не проявил ни капли настоящего, решительного сопротивления его натиску. Он безоговорочно винил во всем себя, пытаясь найти рациональное объяснение, в отчаянии предполагая, что Минхо, должно быть, использовал какой-то феромонный спрей или что-то вроде того, что лишило его воли. Но никакие псевдонаучные оправдания не могли заглушить голос памяти, которая снова и снова, даже спустя дни, с пугающей яркостью напоминала ему о горячем дыхании Минхо у самого уха, о влажном прикосновении его языка и о том, как его собственное тело, предав все его принципы, откликалось на эти опасные ласки дрожью, в которой не было ни капли отторжения. Джисон всеми силами пытался убедить себя, что он просто пережил временное помутнение рассудка, и теперь его главной задачей было стереть из памяти весь прошлый месяц, как ошибочную страницу в черновике. И, к его удивлению, Минхо, казалось, услужливо помогал ему в этом — он бесследно исчез из поля зрения, не появляясь в университете, и Джисон, разумеется, вовсе не пытался поймать чей-то взгляд в шумной столовой, не бросал украдкой взгляды по сторонам в бесконечных коридорах. Он методично, словно мантру, повторял себе, что теперь все вернется на круги своя, и испытывал почти болезненное чувство благодарности за то, что Минхо больше не маячит на горизонте, нарушая его хрупкий, вновь обретенный покой. Его погружение в пучину собственных мыслей было настолько глубоким, что голос Сынмина прозвучал для него как гром среди ясного неба, резко вырывая его из оцепенения. — Эй, земля вызывают космонавта! — Сынмин сделал глоток яблочного сока через трубочку, внимательно разглядывая его. — У нас последняя учебная неделя перед праздниками, если ты забыл. Скоро свобода! Джисон медленно проморгался, словно возвращаясь из другого измерения, и поднял взгляд на соседа. Он молча отодвинул от себя почти нетронутую тарелку, на которой еда остывала, так и не дождавшись его внимания. — И что? — тихо спросил он, не понимая, к чему клонит Сынмин. Тот хмыкнул и развел руками, жестом охватывая все предпраздничное оживление вокруг. — Планы на каникулы строить будешь? Или как обычно? — Никаких планов, — Джисон пожал плечами. — Останусь здесь. Буду учиться. Сынмин вскинул брови с таким выражением, будто Джисон только что объявил о своем решении отправиться в экспедицию на Марс. — Серьезно? А к родителям? Неужели не поедешь? Уголки губ Джисона дрогнули в короткой, безрадостной усмешке. — Мои родители живут в Пусане. И они очень много работают. Я только побеспокою их своим приездом. Сынмин отодвинул коробку сока, и его лицо стало серьезным. — Но это же праздники… Неужели они не найдут хоть немного времени для собственного сына? Хотя бы чтобы вместе поужинать? Джисон с трудом удержался от того, чтобы не издать горький, истерический смех. Вместо этого он просто покачал головой, его взгляд стал отстраненным. — Мы… не близки. Они редко звонят. Иногда просто переводят деньги. И на этом всё. Сынмин приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя подходящих слов, снова закрыл его. Он лишь покачал головой, и в его глазах читалось неподдельное, хоть и немного беспомощное сожаление. — Все нормально, — поспешно сказал Джисон, поднимаясь и хватая свой поднос, словно желая поскорее закончить этот неудобный разговор. Сынмин встал следом за ним, пока они относили подносы. — Может, тогда сходим сегодня в новую кофейню после пар? — предложил он, пытаясь сгладить неловкость. — Говорят, у них потрясающий раф. — Нет, — ответил Джисон без тени сомнения, ставя поднос на движущуюся ленту. — После пар я иду в библиотеку. Мне нужно наверстать. Сынмин фыркнул, складывая руки на груди. — Ну ты и зануда, честное слово. Джисон не ответил. Он развернулся и вышел из столовой. Его пальцы с такой силой вцепились в ручку портфеля, что ткань затрещала. Он зашагал по коридору в сторону аудитории, его шаги были быстрыми и решительными, словно он пытался убежать не только от Сынмина и его неуместного сочувствия, но и от навязчивой пустоты, которую так яростно отрицал.

***

Как и было задумано, едва прозвенел последний звонок, ознаменовавший окончание учебного дня, Джисон направился прямиком в библиотеку, предварительно выдержав непродолжительный, но эмоциональный спор с Сынмином на пороге главного корпуса. Он пытался, в который уже раз, донести до соседа всю важность систематической подготовки к сессии и пагубное влияние излишнего кофеина на когнитивные функции, но Сынмин, махнув рукой и бросив в его сторону что-то насмешливое о «жизни без радости», ретировался в сторону кофейни с видом мученика. Оставшись в одиночестве, Джисон с чувством выполненного долга зашагал к своему убежищу. Он толкнул тяжелую дверь, и его встретила знакомая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мягким шуршанием страниц и мерным тиканьем часов на стене. Воздух здесь всегда был наполнен особым ароматом — смесью старой бумаги, воска для пола и спокойствия. Не теряя ни секунды, он направился к своему маленькому столику, затерянному в углу у высокого окна, за которым медленно сгущались зимние сумерки. Это место он выбрал еще в самом начале года, инстинктивно ощутив его как свой форпост, и с тех пор приходил сюда почти каждый день. В первые месяцы, когда библиотека пользовалась популярностью, ему иногда приходилось проявлять чудеса стратегии, чтобы застолбить его за собой, подходя чуть ли не с рассветом. Но сейчас, накануне праздников и сессии, которая еще не вступила в полную силу, большое помещение в основном пустовало, и Джисон зачастую оставался здесь в гордом одиночестве, единственным островком сосредоточенности в море безмолвия. По пути к своему месту он кивком головы поприветствовал пожилую библиотекаршу, что всегда встречала его с теплой, одобрительной улыбкой, словно видя в нем родственную душу, ценительницу знаний и порядка. Устроившись, он с ритуальной тщательностью принялся раскладывать на столешнице свои сокровища: толстые учебники с закладками, блокноты с ровными рядами записей, несколько ручек, выстроенных в линию. Каждое движение было отточенным и привычным, частью церемонии, предназначенной для того, чтобы настроить сознание на рабочий лад. Глубоко внутри теплилась слабая, но упрямая надежда, что сегодня, в этой знакомой, предсказуемой обстановке, ему наконец-то удастся погрузиться в изучение материала с той самой ясностью мысли, которой ему так не хватало последние недели, и хотя бы на несколько часов забыть о всех тревожащих и неуместных мыслях, что, словно назойливые мухи, кружили в его голове. Он приложил поистине титаническое усилие воли, пытаясь заставить свое сознание сузиться до размера печатного текста на странице учебника. С маниакальной педантичностью он выстроил перед собой разноцветные ручки, готовясь к созданию идеального, структурированного конспекта, где каждому цвету отводилась своя логическая роль. Его взгляд, напряженный и собранный, начал быстро пробегать по строчкам, сканируя информацию с привычным автоматизмом. И на какое-то время, короткое, но ощутимое, ему это удавалось. Мир сузился до терминов и определений, его пальцы уверенно обхватили красную ручку, и он начал выводить на чистом листе аккуратные, выверенные буквы, создавая новый островок знания. Он перелистнул страницу, и в этот миг, в щели между одним абзацем и другим, коварно просочилось воспоминание. Не образ, не мысль, а почти физическое ощущение — горячее, влажное дыхание Минхо, что обжигало кожу. Джисон резко отодвинулся на стуле, словно пытаясь убежать от самого себя. Голова его закружилась, и он с силой прикрыл глаза, ощущая, как по спине пробегает противная дрожь. «Нет, — отчаянно пронеслось у него в голове, — я просто схожу с ума». Он сидел, опустив голову, и в тишине библиотеки его собственное прерывистое дыхание казалось оглушительно громким. Что происходит с ним? Почему, каким образом этот человек сумел вломиться в его тщательно выстроенную, защищенную со всех сторон систему? Как ему удалось пробраться в самое святилище — его собственный разум, где на протяжении многих лет не находилось места ничему, кроме формул, теорем и логики? И самое невыносимое, самое абсурдное — почему этим разрушителем, этим хаосом во плоти, оказался парень… ? Собрав волю в кулак, Джисон сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь вытеснить из легких призрак чужого дыхания. Он снова придвинул стул к столу. Стиснув зубы до боли, он заставил свой взгляд снова скользнуть по буквам, перечитывая последний абзац с таким напряжением, будто от этого зависела его жизнь. Он должен был совладать с этим. Он должен был вернуть контроль. Это был не просто вопрос учебы; это была битва за его собственную идентичность, и он не мог позволить себе проиграть. С невероятным усилием Джисон снова заставил свою руку вывести на бумаге очередное определение, но его голова упрямо отказывалась работать в нужном направлении, будто все нейроны взбунтовались против воли хозяина. Спустя несколько минут напряженной борьбы с самим собой ему начало казаться, что он буквально чувствует в спертом библиотечном воздухе едва уловимый, но до боли знакомый шлейф одеколона Минхо. Он с силой зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, мысленно повторяя, что это лишь плод его перегруженного и воспаленного сознания, игра воображения, вызванная стрессом и недосыпом. Он открыл глаза и снова уставился в учебник, но на этот раз иллюзия стала почти осязаемой: ему почудилось, будто Минхо стоит прямо рядом, за его спиной, и он даже может слышать его тихое, ровное дыхание. От этого призрачного ощущения он с такой силой сжал в руке ручку, что тонкий пластик с треском поддался и сломался. Он отшвырнул ее прочь и прикрыл лицо ладонями, испуская тяжелый, сдавленный вздох, пытаясь стереть с себя это ощущение. Соседний стул скрипнул, но Джисон, погруженный в свой внутренний ад, даже не обратил на это внимания, продолжая растирать веки костяшками пальцев. — Почему ты меня игнорируешь, Сони? — тихий, реальный шепот, который прозвучал так близко, что губы, казалось, коснулись его уха. Джисон понял, что ему не мерещится. Он резко вскочил на ноги, как ошпаренный, и стул с оглушительным грохотом опрокинулся на пол. Откуда-то из-за стеллажей донеслось недовольное шипение библиотекарши, но он проглотил этот упрек, даже не осознав его. Его взгляд, полный неподдельного ужаса и неверия, уставился на Минхо, который сидел на стуле, развалившись с видом полнейшего довольства. — Что ты здесь делаешь? — выдохнул Джисон. Минхо лишь пожал плечами с невыносимой небрежностью и, не спеша, достал из кармана куртки узкий черный футляр. Он протянул его Джисону. Тот скептически, с подозрением оглядел предмет, но все же принял его и, щелкнув застежкой, открыл. В бархатном ложементе лежали очки — точная копия тех, что были разбиты, с такими же тонкими дужками и оправой, и, как он позже мельком проверит, с идеально подобранными линзами. Джисон вскинул брови. — Было непросто найти точно такую же модель, — невозмутимо прокомментировал Минхо. — Но я хорошо постарался. Веко Джисона нервно дернулось. Молча, с резким движением, он швырнул футляр в свой рюкзак. Целую неделю ему пришлось мучиться с линзами, к которым его глаза так и не смогли привыкнуть, и они постоянно напоминали о себе сухостью и резью. — Если это все, ты можешь идти, — отрезал Джисон, стараясь вложить в голос как можно больше ледяного безразличия. Минхо усмехнулся, откинувшись на спинку стула, и скрестил руки на груди. — А «спасибо» я могу услышать? Или хорошие манеры не входят в программу обучения на инженера? Джисон фыркнул, и его пальцы снова сжались в кулаки. — За что? За то, что мои очки разбились по твоей вине? Из-за твоего криминального хобби и твоих психически нестабильных друзей? Минхо не отводил от него пристального взгляда, его темные глаза казались еще глубже в полумраке библиотеки. — Почему ты не садишься? — Я жду, когда ты уйдешь, — сквозь зубы проговорил Джисон. — А я не уйду, — парировал Минхо. Джисон сморщился, и по его лицу пробежала тень решимости. Он сделал шаг вперед, наклонился так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга, и прошептал с шипящей яростью, которую долго сдерживал: — Свали. Сейчас же. Или я возьму этот учебник по сопромату и врежу по твоей наглой роже. Минхо расширил глаза от искреннего, хоть и кратковременного, изумления, а затем рассмеялся — тихо, но от всей души. — Ого, Сони! Когда у тебя язык-то так прорезался? Раньше ты только мычал и краснел. Джисон нахмурился еще сильнее, его сжатые кулаки дрожали от напряжения. — Ты меня неимоверно выбешиваешь, — выдохнул он, и в этих словах была горькая, накопленная за недели правда. Минхо медленно поднялся со стула. И тут вся уверенность Джисона мгновенно испарилась. Он инстинктивно отпрянул назад, прижимая сжатые кулаки к груди в защитном жесте, и сузил глаза, следя за каждым движением противника. Минхо без лишней спешки приблизился к нему, сокращая дистанцию, и мягко, но неумолимо прижал его к холодному подоконнику, лишая пространства для маневра. — А я-то думал, — прошептал он, склоняясь к его лицу, — что ты, может быть, хоть капельку, но скучал по мне. Джисон рвано выдохнул, и по его лицу пробежал нервный спазм, исказивший черты на мгновение. Он разжал сведенные в бессильной ярости кулаки и уперся ладонями в грудь Минхо, пытаясь оттолкнуть его, вернуть себе контроль над пространством. Но Минхо с легкостью схватил его за запястья, его пальцы сомкнулись словно стальные наручники, и он отвел руки Джисона в стороны, прижимая их ладонями к холодной поверхности подоконника за его спиной, полностью обездвиживая. — По тебе могут скучать только законченные идиоты или больные люди, — выдохнул Джисон, пытаясь вложить в голос презрение, но звучало это скорее как отчаянная попытка самоубеждения. Минхо в ответ испустил короткий, искренний смешок, его явно позабавила эта вспышка. — А я по тебе скучал, — заявил он просто, как о само собой разумеющемся факте, и наклонился еще ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Джисон скривил губы, и на его языке зазвенела язвительная колкость. — Чем я удостоился такой невероятной чести? Вместо ответа Минхо склонил голову и прижался носом к его шее, глубоко, почти по-звериному вдыхая его запах, а затем так же внезапно отстранился. — Ты вкусно пахнешь. От этих слов, от этого интимного, изучающего жеста Джисон мелко задрожал, чувствуя, как в горле поднимается тугой, предательский ком. Он снова попытался вырваться, но Минхо лишь сильнее сжал его запястья, заставляя его вжать их в дерево. Он сделал шаг вперед, и теперь его ботинок уверенно стоял между ног Джисона, физически блокируя любую возможность к бегству. И тут до Джисона с болезненной ясностью дошло, какую роковую ошибку он совершил, выбрав для своих занятий этот уединенный, отдаленный уголок библиотеки, куда помощь вряд ли бы дошла, даже если бы он закричал. — Отпусти меня, — проговорил он, но его собственный голос прозвучал тихо, слабо и совершенно неубедительно. Минхо усмехнулся, ощущая эту перемену. — Не хочу. Джисон вздрогнул всем телом, когда мягкие губы Минхо скользнули по его щеке. Он резко дернул голову в сторону, пытаясь избежать этого пытливого прикосновения. — Прекрати, — прошептал он, но это был уже не приказ, а почти мольба. И тогда Минхо отпустил его запястья. Руки Джисона безвольно опустились, и в следующее мгновение сильные ладони обхватили его за бедра, легко подняли и усадили на подоконник. Джисон ахнул от неожиданности, его глаза широко распахнулись. Минхо больше не держал его, но Джисон не сделал ни малейшей попытки вырваться, его тело будто парализовала странная апатия. Ладони Минхо вновь легли на него, на этот раз на переднюю поверхность бедер, и слегка сжали. От этого властного, уверенного прикосновения Джисон почувствовал, как по его спине бегут предательские мурашки, а внизу живота разливается постыдное тепло. Минхо наклонился к его уху, и его шепот был тихим, насмешливым и намеренно томным. — Какое-то у тебя слабое сопротивление, Сони. Тебе стоит постараться получше. Джисон почувствовал, как холодок металлической сережки скользнул по его коже. Руки Минхо поднялись выше, обхватив его талию с такой естественностью, будто имели на это все права в мире. И следом горячие губы прикоснулись к нежной коже за ухом, оставив там короткий, но огненный поцелуй. От этого Джисон не смог сдержаться — тихий, сдавленный стон вырвался из его горла и прозвучал прямо в ухо Минхо. Его тело снова задрожало, но на этот раз не от холода — ему было душно, тесно и невыносимо жарко, будто весь кислород вокруг них внезапно выгорел. Минхо, не прекращая своего медленного, методичного наступления, спустился губами еще ниже по его шее. Одной рукой он уверенно раздвинул колени Джисона, заставляя того инстинктивно расширить положение, и шагнул в образовавшееся пространство так близко, что между их телами не осталось места даже для воздуха. Затем его язык провел долгий, медленный путь вдоль напряженной мышцы на шее Джисона. В ответ из груди того вырвался глухой, сдавленный стон, а его руки, будто сами по себе, поднялись и ухватились за плечи Минхо — не чтобы оттолкнуть, а в поисках хоть какой-то опоры. Минхо усмехнулся, и его смех, вибрирующий, прошел сквозь кожу Джисона прямо в кости. Он снова высунул кончик языка и повторил движение, оставляя на коже огненную, мокрую дорожку, которая, казалось, прожигала ткань реальности. Джисон невольно запрокинул голову, подставляя новую область для исследования, и с ужасом осознал, как мгновенно и предательски его собственное тело откликается на каждое прикосновение, каждая клетка будто кричала в унисон. Минхо воспользовался этим молчаливым приглашением. Его губы прильнули к нежной коже под подбородком, и он слегка, но ощутимо втянул ее между зубов, оставляя на память красноватый, обещающий синяк след. Джисон снова вздрогнул, и его пальцы впились в мышцы плеч Минхо с такой силой, что тому, наверное, было больно. Джисон отчаянно пытался сохранить остатки рассудка, хотя с каждой секундой понимал, что окончательно и бесповоротно его теряет. Минхо снова скользнул ладонями вниз и на этот раз просунул их под тонкую ткань рубашки Джисона. Его горячие пальцы принялись оглаживать гладкую кожу живота, поднимаясь выше, к груди. Джисон издал совсем тихий, почти неслышный стон и прикусил нижнюю губу до боли, пытаясь скрыть любое проявление удовольствия, чтобы Минхо не подумал… Но Минхо не был дураком. Его пальцы без труда нашли уже затвердевшие, чувствительные соски и сжали их — сначала легко, потом с нарастающей силой. Реакция была мгновенной и неконтролируемой. Джисон резко дернул Минхо на себя, а его голова откинулась назад еще сильнее, обнажая всю длину шеи. Минхо тут же принял этот дар: его язык обвел очертания выступившего кадыка, а губы прикоснулись к подбородку в коротком, жгучем поцелуе. Затем одна из его ладоней переместилась на затылок Джисона, и он вернул его голову в прямое положение, заставляя того встретиться с ним взглядом. Джисон приоткрыл глаза, его взгляд был мутным и потерянным. Минхо ухмыльнулся, видя это, и прошептал: — Если я сейчас поцелую тебя, ты же не остановишь меня, да, Сони? Чтобы подкрепить свои слова, он снова сжал его соски, и Джисон шумно, с присвистом выдохнул, его веки сомкнулись от нахлынувшей волны ощущений. — Но я лучше подожду, пока ты сам не попросишь, — добавил Минхо. Его губы снова вернулись к шее, а рука в волосах дернула голову Джисона назад, снова открывая для себя его уязвимость, оставляя его в подвешенном состоянии между страхом, стыдом и томительным, невыносимым ожиданием. Ладони Джисона, будто движимые собственной волей, отдельной от его затуманивающегося разума, медленно поднялись и обхватили шею Минхо. Он изо всех сил пытался удержаться за остатки самообладания, пытался внушить себе, что в любой момент может остановить это безумие, что ситуация все еще находится под его контролем. Но берега осознанности неумолимо отдалялись, его мысли превращались в вязкий, бессвязный поток, а голова кружилась так сильно, что он в каком-то извращенном порыве даже почувствовал благодарность за то, что Минхо усадил его на подоконник — в ином случае его ноги наверняка бы подкосились. Пальцы Минхо нашли верхние пуговицы его рубашки и принялись методично, неспешно расстегивать их одну за другой. И Джисон… не остановил его. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что еще не поздно, что он сможет собраться и положить конец этому кошмару, стоит лишь захотеть. Но это желание не приходило. Губы Минхо продолжали оставлять на его шее обжигающие следы, а Джисон лишь глубоко и прерывисто дышал, сдерживая предательские стоны, которые рвались из его горла. Минхо расстегнул последнюю пуговицу и мягко раздвинул полы рубашки, открывая взгляду хрупкое, бледное тело Джисона. Он оторвался от его шеи, и его ладони заскользили по обнаженной коже, исследуя каждую выпуклость ребер, каждую впадину на груди и животе, ощущая под пальцами исходящий от тела жар. Джисон смотрел на него сквозь пелену наваливающегося тумана, прикусывая нижнюю губу до крови, и наблюдал, как Минхо смотрит на него в ответ. Как его темные зрачки расширяются, поглощая весь свет, а кончик языка медленно облизывает собственные губы. Джисон никогда в жизни не видел, чтобы на него смотрели с таким откровенным, ненасытным желанием, и от этого взгляда все его тело содрогнулось в новой, мощной волне трепета. Когда Минхо поднял на него свой горящий взгляд, Джисон инстинктивно крепче сжал пальцы на его шее, притягивая его ближе. Минхо тихо, почти про себя усмехнулся этому немому приглашению и наклонился, чтобы оставить первый, мокрый поцелуй у самой ключицы. Джисон, не понимая, зачем он это делает, и вовсе не пытаясь это анализировать, прижал его еще ближе. И в ответ поцелуи Минхо стали еще более настойчивыми, еще более влажными и жадными, будто сдерживаемая до этого плотина наконец прорвалась. Затем его губы коснулись одного из затвердевших сосков, и Джисон не смог сдержать тихого, глубокого стона. Язык Минхо обвел чувствительный бугорок по кругу, и Джисону показалось, будто перед его глазами вспыхнули ослепительные искры — настолько интенсивным, неожиданным и, он вынужден был признать, порочно приятным было это ощущение. Минхо не останавливался: его язык продолжал свои мокрые ласки, зубы слегка покусывали нежную кожу, а губы ласкали ее, и Джисон чувствовал, как тает, как окончательно теряет связь с реальностью, сходя с ума под напором этих непристойных ощущений. Глубоко внутри еще тлел огонек рациональности, напоминая, что все это неправильно, что двое парней не должны заниматься подобным, да еще и в священных стенах библиотеки. Но как же ему было плевать сейчас. Его пальцы впились в темные волосы Минхо, и он с силой прижимал его голову к своей груди, пока тот, не встречая больше сопротивления, спускался поцелуями все ниже, к напряженному, горящему животу, где уже завязался тугой, болезненный и сладостный узел возбуждения. Ладони Минхо вновь сомкнулись на бедрах Джисона, на этот раз в опасной, дразнящей близости от паха. Это движение, одновременно властное и обещающее, заставило Джисона замереть, его дыхание прервалось где-то в горле. Минхо медленно оторвался от его тела, и их взгляды встретились в пространстве, наполненном невысказанными словами и гулом напряжения. Темные глаза Минхо скользнули вниз, к его лицу, и задержались на приоткрытых, влажных от тяжелого дыхания губах Джисона. Он приблизился, и расстояние между ними исчезло. Их губы соприкоснулись — не в поцелуе, а в легком, почти невесомом прикосновении, от которого Джисон медленно, с трудом сглотнул комок в горле. Он чувствовал тепло его дыхания, запах его кожи, смешанный с легким ароматом табака. — Я бы взял у тебя в рот прямо сейчас, — прошептал Минхо, и его слова, горячие и откровенные, прозвучали прямо в его губы. В тот же миг его ладони поднялись выше и сжали через ткань штанов явно проступившее, твердое возбуждение Джисона. От этого внезапного, прямого прикосновения тот издал короткий, сдавленный скулеж, его тело выгнулось в непроизвольном спазме. — Нет, — хрипло проговорил Джисон, и их губы снова коснулись друг друга на этом слове, делая протест слабым и неубедительным. Он отчаянно желал провалиться сквозь землю, лишь бы не признаваться даже самому себе, что на самом деле хочет, чтобы этот поцелуй случился, чтобы те губы заставили его забыть обо всем на свете. Минхо большим пальцем медленно, почти ласково провел по выступающему бугорку, заставляя Джисона затрястись. — Нет? — переспросил он с притворным непониманием и насмешкой. Затем он отошел на шаг, разрывая порочный круг близости. Внезапно возникшая пустота и холодный воздух, хлынувший между их телами, заставили Джисона глубоко вдохнуть, будто он только что всплыл после долгого нахождения под водой. — Как хочешь, Сони, — произнес Минхо с показным смирением, разводя руками. Джисон, движимый инстинктом и разочарованием, протянул руку, пытаясь притянуть его обратно за шею, но Минхо ловко уклонился, отступив еще на шаг. На его лице расплылась та самая наглая, довольная ухмылка, которая сводила Джисона с ума. Отчаяние и физическая фрустрация вырвались из его груди тихим, бессильным стоном. Он опустил дрожащие руки себе на колени, сжимая их в бесполезных кулаках. Минхо вернулся на свой стул и развалился на нем с видом полнейшего удовлетворения, не сводя с Джисона пристального, оценивающего взгляда. А тот остался сидеть на подоконнике, его грудь тяжело вздымалась, рубашка была расстегнута, обнажая покрытую легким румянцем и следами поцелуев кожу. Джисон сделал глубокий, прерывистый вдох, затем еще один, пытаясь наполнить легкие не воздухом, а решимостью. Медленный, дрожащий выдох, и его пальцы потянулись к пуговицам рубашки, застегивая их одну за другой с такой тщательностью, будто возводили защитный барьер. Что бы Минхо с ним ни делал, какие бы чары ни расточал, как бы ни сводил с ума своими прикосновениями, Джисон не должен был забывать, кем он является на самом деле. Все это — просто ошибка в вычислениях, сбой в отлаженной системе, и его долг — выявить и безжалостно искоренить эту погрешность. Он быстро спрыгнул с подоконника, его движения были отрывистыми и нервными. Он поправлял одежду, сглаживал складки, и все его существо выражало глубокое, почти театральное отвращение — к ситуации, к Минхо, а главное, к самому себе. Он пытался успокоить бешеный ритм сердца, пытался игнорировать саму суть присутствия Минхо, тот обжигающий, насмешливый взгляд, который, казалось, видел его насквозь. Наклонившись, чтобы поднять с пола упавшую ручку, он на мгновение потерял бдительность. И этого мгновения Минхо хватило. Его ладонь с громким, звонким шлепком опустилась на ягодицу Джисона, сопровождаемая тихим, довольным смешком. Джисон резко выпрямился, словно его ошпарили, его лицо исказила гримаса возмущения. — У тебя классная задница, — невозмутимо констатировал Минхо. Джисон прошипел, словно разъяренный кот, и плюхнулся на свой стул, отворачиваясь. — Больше так не делай, — пробормотал он, уставившись в стену. — О чем это ты? Не делать что? Не бить по твоей симпатичной заднице? Джисон с силой придвинул к себе стопку учебников, пытаясь создать между ними физическую преграду. — Вообще ничего не делать! И отстать от меня! Минхо рассмеялся, и его рука легла поверх страницы, которую Джисон тщетно пытался прочитать. — Отстать? — переспросил он, притворно удивленно приподняв брови. — Хочешь сказать, тебе не понравилось? Он с грохотом захлопнул учебник и придвинул свой стул так близко, что их колени почти соприкоснулись. — То есть, мне показалось, как ты стонал? И как сам напрашивался? Джисон снова вскочил на ноги, будто сиденье стало раскаленным. Его щеки залились густым багрянцем стыда и ярости. Он замотал головой с такой силой, что волосы упали ему на лоб. — Ты больной придурок! — выкрикнул он, его голос сорвался на высокой ноте. Он принялся сгребать свои вещи в рюкзак с хаотичной поспешностью, забыв о своей обычной маниакальной аккуратности. Молча, с дрожащими руками, он застегнул молнию портфеля. Минхо лишь хмыкнул, наблюдая за этой панической суетой. — И почему ты просто не признаешься? — спросил он тихо, и в его голосе внезапно не было насмешки, лишь усталое любопытство. Джисон замер, его спина напряглась. Он обернулся, и его слова прозвучали сквозь стиснутые зубы, тихо, но с ледяной четкостью: — Я не гей. Он видел, как глаза Минхо округлились от неожиданности, но не стал дожидаться ответа. Схватив с вешалки свою куртку, он рванулся к выходу, распахнул тяжелую дверь и выбежал в коридор. Он мчался, не разбирая дороги, надеясь, что прохладный вечерний воздух сумеет остудить пожар, полыхающий у него в крови, и развеет тот хаос, что этот человек снова и снова приносил в его жизнь.

***

Дверь в комнату общежития с грохотом распахнулась, и Джисон ворвался внутрь с такой стремительностью, что Сынмин, сидевший на кровати с ноутбуком, вздрогнул и едва не уронил технику. Не говоря ни слова, Джисон с силой швырнул свой рюкзак в угол и с вымученным, полным отчаяния стоном рухнул лицом в подушку, словно пытаясь в ней задохнуться и скрыться от всего мира. Сынмин, придя в себя, осторожно выдохнул. — Что опять случилось? Ответа не последовало, лишь приглушенное хрипение в ткань. — Снова Минхо? — вздохнул Ким. Джисон повернул голову набок, и его взгляд, полный мучения, был красноречивее любых слов. — Да. — И что он на этот раз сделал? — с нескрываемым любопытством спросил сосед. Джисон с силой зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминания. — Пришел в библиотеку и отдал очки. Сынмин непонимающе поднял бровь. — И что такого? Он их разбил, теперь вернул. В чем проблема-то? — Он приставал ко мне, — сквозь зубы выдавил Джисон и снова уткнулся лицом в подушку. Ким ахнул, его интерес вспыхнул с новой силой. — В каком смысле «приставал»? Типа… лапал? Джисон слабо, почти незаметно кивнул, не поднимая головы. — И по заднице ударил, — пробормотал он в ткань. — Так, и? — Сынмин развел руками. — Скажи ему, чтобы не делал так. Установи границы. Джисон фыркнул с горькой усмешкой. — Я говорил. — И что? Он… что, силой тебя удерживал? — голос Сынмина стал серьезнее. — Нет! — Джисон резко выкрикнул это слово и сел на кровати. Его лицо пылало. В этот момент взгляд Сынмина упал на его шею, и он распахнул глаза. Кожа была усыпана алыми, свежими следами от поцелуев и легких укусов, ясно рассказывающими безмолвную историю того, что произошло. — А, ясно, — протянул Ким, многозначительно присвистнув. — Теперь картина проясняется. Джисон опустил голову, его плечи ссутулились под тяжестью стыда и смятения. — Я не знаю, почему я не могу его остановить… или оттолкнуть, — прошептал он, и в его голосе слышалась искренняя потерянность. — Вроде, хочу это сделать, но будто… не могу. Сынмин усмехнулся, но на этот раз беззлобно. — Может, все просто? Может, тебе это… нравится? — Нет, — Джисон снова резко выпрямился, его глаза сверкали. — Мне не нравится! Просто… он хорошо пахнет. И выглядит… привлекательно. Может, дело в этом… Улыбка Сынмина стала еще шире и снисходительнее. — С чего бы это тебя вдруг стало привлекать, как пахнет и выглядит другой парень? — Ничего меня не привлекает, — упрямо нахмурился Джисон, скрестив руки на груди. — Так, слушай, — Сынмин сказал это уже спокойнее, по-деловому. — Это нормально. Я, например, сам би. В этом нет абсолютно ничего страшного или постыдного. Джисон схватил свою подушку и швырнул в него со всей силы. — Замолчи! — он сжал кулаки, его лицо было искажено внутренней борьбой. — Мне не нравятся парни. Разговор окончен. — Но Минхо-то тебе нравится! Ну, его запах и его лицо, как ты сам сказал! — Сынмин рассмеялся, уворачиваясь от второй подушки, которую Джисон тут же в него запустил. — Закрой рот! — рявкнул Джисон, вскакивая с кровати и сгребая вещи для душа. — Никакой Минхо, его запах и его лицо мне не нравятся! Это просто… — он замер в дверях, пытаясь найти подходящее слово, и выдохнул: — Ошибка. Джисон заперся в душевой и включил воду на полную мощность, выкрутив ручку до упора в сторону синего сектора. Ледяные струи обрушились на него, словно игольчатый душ, и он стоял неподвижно, зажмурившись, надеясь, что холод сумеет смыть с кожи память о каждом прикосновении, о тепле чужих ладоней, о влажном следе чужих губ. Он втирал гель с навязчивой тщательностью, пытаясь стереть невидимые отпечатки, но чем сильнее он тер, тем ярче в памяти всплывали детали. Холод не помогал — скорее наоборот, заставляя кожу острее чувствовать собственное пылающее состояние, контраст между ледяной водой и внутренним пожаром лишь подчеркивал абсурдность происходящего. Выйдя из кабинки, он остановился перед запотевшим зеркалом, проводя ладонью по стеклу, чтобы разглядеть свое отражение. Его взгляд упал на шею, и он замер. На бледной коже яркими пятнами проступали свежие, багровые следы — немые свидетели его собственного молчаливого согласия. Он медленно, почти неосознанно, поднес кончики пальцев к одному из засосов, осторожно обводя его по контуру. И, к своему глубочайшему стыду и смятению, не мог отрицать пронзившую его странную, трепетную слабость при этом воспоминании. Он понимал, что будь у Минхо чуть меньше наглости в языке и чуть больше такта в поведении, он, возможно, уже переступил бы ту невидимую грань, за которой слово «нет» теряет всякий смысл. Ирония ситуации заключалась в том, что этот идиот, этот хаос на двух ногах, который никогда и никого не слушался, на этот раз послушался — послушался одного-единственного, вырванного из самой глубины отчаяния отказа. И эта его внезапная, несвойственная чуткость злила и смущала Джисона еще сильнее, потому что оставляла пространство для вопроса: А что, если бы он промолчал? Возможно, где-то в самых потаенных, тщательно запираемых уголках своей души он и вправду желал всего того, что Минхо так нагло и прямо предлагал. Но признаться в этом самому себе? Сынмину? А уж тем более Минхо? Этого не должно было случиться никогда. Он скорее готов был вырвать себе язык, чем произнести эти слова вслух. И пусть его кожа все еще помнила жар другого тела, а в ушах стояло эхо сдавленных стонов и влажных поцелуев, Джисон не собирался капитулировать. Пусть этот заносчивый, самоуверенный придурок раз и навсегда уяснит: Хан Джисон не собираетcя становиться очередной пассивной покорной игрушкой в чужой коллекции, как бы страстно того ни желал сам Минхо. Это была война, в которой его гордость и его принципы были последним оплотом, и он намерен был защищать их до конца.

***

Джисон шел по бесконечному университетскому коридору, направляясь в столовую. Пальцы то и дело непроизвольно тянулись к воротнику рубашки, снова и снова одергивая его повыше в тщетной попытке скрыть те самые отметины, что пылали на его шее словно алеющие клейма. Утром он, преодолев жгучую неловкость, даже выпросил у Сынмина тональный крем, пытаясь замаскировать это живое доказательство собственной слабости и минутного помутнения. Но косметика, как злая насмешка, через пару часов скаталась, обнажив предательские следы во всей их красе, и теперь каждый случайный взгляд, брошенный в его сторону, заставлял Джисона чувствовать прилив унизительного жара. Ему казалось, что каждый проходящий мимо студент безошибочно читает эту немую историю и точно знает, чьи именно губы оставили эти отметины. И от этой мысли становилось особенно горько и стыдно. Он свернул в сторону столовой и, не оглядываясь по сторонам, словно загнанный зверь, устремился к привычному столу, где Сынмин уже сидел, уткнувшись в ленту своего телефона. Не говоря ни слова, Джисон выхватил из его руки банку с колой и сделал несколько длинных глотков, пытаясь смочить пересохшее от волнения горло. — Эй, а не хочешь ли ты сходить и купить себе собственную? — недовольно цокнул Сынмин, вырывая банку обратно. Джисон лишь хмыкнул в ответ и снова потянул воротник, будто тот мог вырасти и скрыть его с головой. — Ты… Минхо сегодня не видел? — пробормотал он, избегая прямого взгляда. Ким прыснул от смеха, чуть не поперхнувшись. — Что, уже соскучился? Джисон скривился, и его лицо выразило самое искреннее отвращение. — Наоборот. Я надеюсь, что больше никогда в жизни его не увижу. — То-о-очно, — протянул Сынмин с притворной серьезностью, — я уже слышал нечто подобное. А потом… — он многозначительно ткнул пальцем в направлении шеи Джисона, пытаясь скрыть довольную ухмылку в очередном глотке колы. Джисон под столом пнул его по ноге и нахмурился еще сильнее, его брови сомкнулись в одну сплошную линию. — Теперь я точно не хочу его видеть. — Ну конечно, — съязвил Сынмин, — просто боишься, что у тебя опять встанет на мужика, вот и бегаешь от него, как черт от ладана. Джисон сжал кулаки и с размаху потянулся, чтобы ударить друга по лбу, но тот ловко отклонился, громко хохоча и привлекая внимание окружающих. — Никогда больше не открывай свой рот, — прошипел Джисон, чувствуя, как по щекам разливается знакомая волна жара. Сынмин, наконец успокоившись, с преувеличенной серьезностью вернулся к своему обеду. — Не видел я его сегодня. Джисон с облегчением выдохнул и откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу. — Я так от него устал… Сосед фыркнул, разбирая еду палочками. — Ну, первые чувства к представителю своего пола — это всегда сложно и запутанно. Джисон сморщился так сильно, что у него в глазах потемнело и поплыли белые пятна. — Ты когда-нибудь заткнешься? Хоть однажды? — устало спросил он, и в его голосе слышалось настоящее истощение. Сынмин лишь пожал плечами, делая вид, что совершенно невиновен. — Я? Я всего лишь констатирую факты. — Это не факты, — сквозь зубы процедил Джисон, — это абсурд, не имеющий ко мне никакого отношения. Ким многозначительно кивнул в сторону его шеи, на которой засосы выделялись теперь еще ярче на фоне бледной кожи. — А вот эти вещественные доказательства, между прочим, утверждают обратное. Джисон с силой скрестил руки на груди и демонстративно развернулся в другую сторону, всем своим видом показывая, что считает этот диалог исчерпанным. Он машинально огляделся по сторонам, и его взгляд случайно скользнул по знакомой фигуре с розовыми прядями, стоявшей у входа в столовую. Хенджин, поймав его взгляд, тут же широко и беззаботно помахал ладонью и уверенно двинулся в их направлении. Ужас, холодный и мгновенный, заставил сердце Джисона уйти в пятки. Он резко развернулся к Сынмину, его лицо исказилось от паники. — Нам нужно уйти. Прямо сейчас, — прошептал он, его голос дрожал от напряжения. Он вскочил, схватив свой рюкзак, но Сынмин лишь удивленно поднял брови. — С чего это вдруг? Еще даже не поели нормально. — Сюда идет друг Минхо, — отчаянно прошипел Джисон, кивая в сторону приближающегося Хенджина. Вместо того чтобы испугаться, Сынмин, наоборот, широко и заинтересованно улыбнулся. — А, с розовыми волосами? Джисон закивал с такой скоростью, что мог бы сбить с себя очки, и умоляюще потянул Сынмина за рукав. — Да. Давай, пожалуйста, уйдем! Но Сынмин лишь хмыкнул и с любопытством сложил руки на груди, удобно устроившись на стуле, будто готовясь к просмотру увлекательного спектакля. Джисон в бессилии махнул на него рукой и резко развернулся, чтобы уйти самостоятельно, но было уже поздно. Хенджин стоял прямо перед ним, преграждая путь, и Джисон едва не врезался в него. — Привет, — мягко улыбнулся Хенджин, его взгляд скользнул с растерянного Джисона на невозмутимого Сынмина. — Мне… мне нужно идти, — пробормотал Джисон, пытаясь обойти его. — Так что, поболтать не получится. Но Хван был проворнее. Его рука метнулась вперед и схватила Джисона за запястье, резко дернув его назад. Тот, потеряв равновесие, с глухим стуком снова рухнул на свой стул. — Ой, прости, — с притворной невинностью проговорил Хенджин, отпуская его. — Не рассчитал силу. Джисон швырнул в сторону Сынмина злобный, обвиняющий взгляд и, стиснув зубы, пробурчал: — Что тебе нужно? Тот без лишних церемоний уселся на свободный стул между ним и Сынмином, развалившись с видом полнейшего удобства и закинул ногу на ногу. — У меня для тебя важная новость, — объявил он, и в его глазах весело плясали чертики. — Какая еще новость? Сынмин, заинтригованный, придвинулся поближе, явно желая не пропустить ни слова. — Чан, наш общий друг, — начал Хенджин, делая паузу для значимости, — устраивает новогоднюю вечеринку в эти выходные. И Минхо попросил меня пригласить тебя. Джисон тут же замотал головой, как метроном. — Я занят. На все каникулы. Так что не смогу. — Но вечеринка же в эти выходные, — парировал Хенджин, не моргнув глазом. — И в эти выходные я тоже занят, — вздохнул Джисон, глядя в сторону. Тут в разговор вмешался Сынмин, с фырканьем выставив перед собой указательный палец. — Неправда. У него нет никаких планов. Хенджин рассмеялся и дружески хлопнул Джисона по плечу, отчего тот вздрогнул всем телом. — Вот и славно! — весело воскликнул Хенджин и повернулся к Сынмину. — Ты забавный. Ким самодовольно ухмыльнулся. — О, ты еще многого обо мне не знаешь. Джисон скривился, наблюдая за этим стремительным «знакомством», но Хенджин уже снова склонился к Сынмину. — А ты сам не хочешь присоединиться? Сынмин с притворной задумчивостью приложил палец к подбородку. — А там не будет скучно? Хенджин наклонился еще ближе, его голос стал тише и интимнее. — Со мной никогда не бывает скучно. Сынмин выставил палец, приставил его ко лбу Хенджина и мягко, но настойчиво отодвинул его лицо подальше от своего. — Я подумаю, — с напускной высокомерностью заявил он. — О, ты ломаешься, — уголки губ Хенджина поползли вверх в хитрой ухмылке. — Но я не предлагаю дважды. Сынмин вскинул брови, собираясь парировать, но его перебил Джисон, в чьем голосе звучала уже предельная степень раздражения и отвращения. — Вы закончили? — резко спросил он, поднимаясь. — Потому что я на эту дурацкую вечеринку точно не пойду. Хенджин лишь пожал плечами. — Минхо все равно тебя заберет. Я спросил чисто для формальности. Джисон горько хмыкнул, кривя губы, накинул рюкзак на плечо и, не оглядываясь, зашагал прочь из столовой.

***

Последняя пара тянулась мучительно долго, каждая минута ощущалась как отдельное испытание на прочность. Время, обычно летящее стремительно в стенах лекционной аудитории, сегодня словно загустело и текло с вязкой, невыносимой медлительностью. Причина была очевидна — Джисон не мог сосредоточиться. Он механически, почти как автомат, переписывал в тетрадь сложные формулы, выведенные мелом на доске, но его пальцы были влажными, а буквы расплывались перед глазами. Несмотря на то, что он сидел прямо у распахнутого окна, ему было душно и не хватало воздуха, словно в легкие поступала не живительная прохлада, а тяжелая, спертая атмосфера его собственного беспокойства. Он слышал голос преподавателя, улавливал отдельные термины и даже машинально поднимал руку, давая правильные, заученные заранее ответы. Но внутри его сознания не было ни капли настоящего понимания происходящего. Его мысли были где-то далеко, и в них с навязчивым постоянством эхом отзывался голос Хенджина, сообщающий о вечеринке. И Джисон с ужасом понимал, что Хенджин не преувеличивал и не шутил. Утверждение о том, что Минхо «все равно его заберет», было не пустой угрозой, а констатацией железной воли последнего. И именно эта неизбежность, это ощущение предопределенности, тревожили Джисона больше всего. Он с абсолютной ясностью осознавал, что не хочет проводить вечер, запертым в душном, оглушительно шумном помещении, наполненном до краев незнакомыми пьяными студентами и, что главное, самим Минхо. Даже если Сынмин составит ему компанию, что казалось все более вероятным после их утреннего разговора, Джисон вряд ли смог бы расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Он истошно пытался придумать способ, как заставить Минхо поверить, что он, Джисон, исчез, перестал существовать, чтобы тот наконец оставил его в покое и прекратил эту изматывающую охоту. В отчаянии он опустил голову на согнутую в локте руку и уставился на доску, пытаясь силой воли впитать хоть крупицу смысла из лекции. Но он пропустил уже слишком много, его внимание было безнадежно утрачено, и теперь хаотичные символы и уравнения казались ему абсолютно чуждыми и бессвязными. С горечью он осознавал, что ему снова придется наверстывать упущенное в одиночку, тратить вдвое больше сил и времени, чтобы не провалить будущие тесты. Двойная нагрузка, двойной стресс — и все из-за одного единственного, навязчивого человека. Его взгляд, блуждающий по аудитории в поисках хоть какого-то отвлечения, невольно остановился на двери. Сверху, через узкое прозрачное окошко в двери, на него смотрело знакомое лицо. И на этом лице расплылась та самая, слишком знакомая, наглая и самоуверенная ухмылка. Джисон проморгался, надеясь, что это лишь галлюцинация, порожденная усталостью и нервным напряжением. Но нет. Минхо и вправду стоял там, в коридоре, его темные глаза были прикованы к нему, и вся его поза говорила о терпеливом ожидании. Джисон сглотнул, ощутив, как воротник рубашки внезапно стал невыносимо тесным и давит на горло. Он резко отвернулся, уставившись в окно на серый университетский двор, с немой мольбой в душе, чтобы звонок не звенел никогда, чтобы время остановилось, а этот невыносимый человек просто развернулся и ушел. Но как бы страстно Джисон ни надеялся на обратное, оглушительный звонок, возвещающий конец пары, все же прозвенел, разрывая тишину и его последние надежды. Преподаватель что-то говорил о домашнем задании и подготовке докладов, но до сознания Джисона доносился лишь оглушительный грохот собственного сердца, яростно колотившего где-то в основании горла. Он не отрывал лица от ладоней, лелея несбыточную мечту просидеть здесь еще час, а может, и сутки — все что угодно, лишь бы избежать неминуемого разговора за дверью. Однако преподаватель вежливо, но настойчиво попросил его выйти, так как ему нужно было закрыть кабинет. С тяжелым, шумным выдохом Джисон подскочил и начал сгребать свои вещи в рюкзак с такой поспешностью, будто от этого зависела его жизнь. Накинув рюкзак на плечо и стиснув челюсти до боли, он зашагал к выходу, чувствуя себя приговоренным, идущим на эшафот. Он пробормотал прощание преподавателю и на мгновение замер перед массивной деревянной дверью, уже успев заметить в щелочку знакомый силуэт. Сделав глубокий, дрожащий вдох, он толкнул дверь. Едва он переступил порог, как чья-то сильная рука схватила его за запястье и потащила в сторону от потока студентов. — Убери свои руки! — попытался вырваться Джисон, но его протест лишь вызвал тихую усмешку. Минхо не отпускал его, хватка стала железнее, и Джисон, почувствовав острую боль, с шипением прекратил сопротивление, с горечью признавая бесполезность борьбы. Они остановились у мужского туалета, и Джисон лихорадочно огляделся по сторонам в поисках спасения, но коридор был пуст. Минхо распахнул дверь, втащил его внутрь и, отворив одну из кабинок, грубо толкнул Джисона внутрь, прижимая его к холодной, облицованной кафелем стене, и щелкнул замком. — Отпусти меня! — заерзал Джисон, но Минхо и не думал слушаться. Он придавил его своим телом, лишая пространства для маневра, и наклонился к самому уху. — Тебе же нравится, когда я прижимаю тебя к стенке. Джисон нарочито громко фыркнул, пытаясь выдать желаемое за действительное. — Еще чего? В ответ Минхо слегка укусил его за мочку уха, заставив вздрогнуть, а затем, отодвинувшись, приподнял его лицо за подбородок. Его взгляд скользнул по шее Джисона, и он провел пальцами по едва заметным следам, скрытым под слоем тонального крема. — Почему замазал? — тихо спросил он. Джисон дернул головой, сбрасывая его прикосновение. — Чтобы никто не видел, — прошипел он. Минхо прижал одно его запястье к стене над головой и снова заставил его поднять лицо. Затем он высунул язык и медленно, нарочито влажно провел им по шее снизу вверх, сдирая слой косметики. Джисон снова попытался вырваться, но тщетно. — А если бы это была девушка, Сони? — продолжил свой допрос Минхо. — Наверное, тогда бы не стал скрывать? Дыхание Джисона сбилось, и он выдавил: — Да. Не стал бы. Минхо рассмеялся, схватил его за подбородок и приблизился вплотную, их носы почти соприкоснулись. — Дрожал так же, как сейчас, хоть с одной из них? — его голос стал еще тише. Джисон стиснул зубы, пытаясь обуздать предательскую дрожь, бегущую по его телу. — Ты не вызываешь во мне ничего, кроме раздражения, — выдохнул он, вкладывая в слова всю оставшуюся силу. Минхо притворно удивился, а затем, прежде чем Джисон успел среагировать, наклонился и провел кончиком языка по его нижней губе. От этого интимного жеста Джисон широко раскрыл глаза и сильнее вжался в стену, словно пытаясь провалиться сквозь нее. — Правда? — ухмыльнулся Минхо, отстраняясь. — Вообще ничего? — Да! — голос дрогнул. — Вообще ничего! Минхо кивнул с видом человека, принявшего вызов. Но вместо того чтобы отступить, он резко прижал бедро между ног Джисона, создавая сильное давление. Джисон резко выдохнул и зажмурился, изо всех сил подавляя рвущийся из горла стон. Минхо усилил нажим, и перед глазами Джисона поплыли разноцветные искры. Тогда Минхо снова наклонился к его уху, и его шепот был торжествующим: — Тогда почему твой член сейчас такой твердый, Сони? Неужели это тоже… раздражение? Джисон не ответил. Конечно, он не ответил. Его губы сомкнулись в упрямую, тонкую линию, и все его существо сосредоточилось на одной-единственной задаче — не издать ни звука, не выдать себя ни единым предательским стоном. Минхо рассмеялся — коротко, хрипло, и снова вдавил свое бедро сильнее, заставляя Джисона непроизвольно выгнуться. Он отпустил его запястья, и его ладони скользнули вниз, обхватив талию Джисона. — Я могу помочь, — прошептал он, и его губы почти касались его кожи. — Тебе нужно лишь попросить. Джисон замотал головой, но его руки, будто живые существа, сами вцепились в шею Минхо, ногти впились в кожу, цепляясь за нее как утопающий за соломинку. Минхо склонил голову, его дыхание обожгло ухо. — Какой же ты упрямый. И тогда он убрал бедро. Внезапная потеря давления и мучительного, сладостного трения заставила Джисона соскользнуть по холодной кафельной стене вниз, и из его груди вырвался тихий, сдавленный стон — не боли, а глубочайшего, животного разочарования. Минхо придержал его, не давая упасть. — Я ненавижу тебя, — выдохнул Джисон, и его голос дрожал. Минхо хмыкнул. — Сам отказался от помощи. Пальцы Джисона сжались на его шее сильнее, и он с силой притянул его лицо к своему. — Я никогда не буду просить тебя ни о чем подобном, — прошипел он, и их губы почти соприкоснулись, разделенные сантиметром воздуха, насыщенного напряжением и враньем. Минхо медленно, демонстративно облизал свои губы, прежде чем ответить: — Конечно, Сони. Как скажешь. Джисон вздохнул, разжимая пальцы и отталкивая его в грудь. Минхо поддался, отступив на шаг, но руки с талии так и не убрал. — Я не пойду на эту вечеринку, — заявил Джисон, глядя в сторону. — Даже не надейся. Усмешка Минхо стала лишь шире. — Ты пойдешь. — Нет. — Да. — Нет! Минхо вздохнул и приподнял край его рубашки. Джисон шикнул на него, как разъяренный кот, и ударил по рукам. — Я никуда не пойду, и это не обсуждается! Минхо опустил рубашку и с преувеличенной аккуратностью принялся расправлять на ней складки. — Хорошо. А если я не буду приставать? Джисон скептически приподнял бровь, а затем коротко, с неверием рассмеялся. — Не будешь приставать? — он ткнул пальцем в грудь Минхо. — Это возможно лишь в одном случае — если тебя на этой вечеринке вообще не будет. Минхо притворно ахнул, прикладывая руку к сердцу. — Неужели ты мне не веришь? — Естественно, нет, — фыркнул Джисон. — Честное слово, — поднял руки Минхо в жесте мнимой капитуляции. — Не прикоснусь. Ни разу. Джисон скривился, всем видом показывая, насколько абсурдной кажется ему эта идея. — И на что ты готов поспорить? Ухмылка Минхо вернулась. — Ты же сам знаешь, на что я хочу поспорить. — Ты вообще о чем-то другом думаешь? — с раздражением спросил Джисон, закатывая глаза. — Тогда на поцелуй, — парировал Минхо без тени смущения. Джисон тут же замотал головой. — Ни за что. — В щеку? — быстро добавил Минхо. Джисон уставился на него, его лицо было маской недоверия и усталости. Он выдохнул, и в этом выдохе звучало все его истощение от этой игры. — Знаешь что? — его голос стал тихим и резким. — Иди к черту, больной извращенец. Я никуда с тобой не пойду. С этими словами он резко развернулся, отыскивая взглядом щеколду на двери кабинки, всем своим существом стремясь вырваться из этого тесного, душного пространства, которое Минхо снова наполнил собой до краев. Тот не позволил ему уйти. Его рука, словно стальная ловушка, вновь сомкнулась на талии Джисона, притягивая его обратно с такой силой, что их тела плотно столкнулись, а носы встретились в резком, болезненном соприкосновении. Джисон отшатнулся с шипящим выдохом, пытаясь отодвинуть лицо. — Если ты пойдешь, — голос прозвучал тихо, — я даже близко не подойду к тебе. Его губы легли на щеку Джисона в мимолетном, почти невесомом касании, которое, однако, отозвалось огненной волной по всему его телу. — Только если ты сам не попросишь, — добавил Минхо, растягивая слова. Джисон снова дернулся, пытаясь вырваться, но теплое дыхание на своей коже и властные руки, удерживающие его, заставили его тело предательски задрожать. Внутренняя борьба между желанием бежать и странным, порочным магнетизмом этого момента вырвалась из его груди тяжелым, сломленным вздохом. — Поклянись, — выдавил он. — Клянусь, — без колебаний ответил Минхо. И в этот миг последние остатки сопротивления покинули Джисона. Он испустил усталый стон, и его плечи обмякли. — Ладно, — сдался он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Но если ты думаешь, что тебе что-то светит… ты сильно ошибаешься. Минхо наклонился к его уху так близко, что губы коснулись раковины, и его шепот был сладким ядом: — Конечно, Сони. Ты же не гей. Затем кончик его языка скользнул по нежной коже его уха, и Минхо отстранился. Непроизвольный, тихий стон, который Джисон не смог подавить, прозвучал оглушительно громко в тишине кабинки. Для Минхо это был единственно верный, красноречивый ответ. Он открыл дверь и с театральным жестом пропустил Джисона вперед. Тот рванул прочь, не оглядываясь, с силой проводя ладонью по уху, словно пытаясь стереть и прикосновение, и память о нем. Минхо усмехнулся ему вслед, и его зубы сомкнулись на нижней губе в жесте сдержанного, но безграничного удовлетворения. Джисон выбежал в пустой коридор и помчался к выходу, его ноги несли его с такой скоростью, будто за ним гнались демоны. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулким эхом в ушах, а в штанах по-прежнему было тесно и некомфортно от неудовлетворенного возбуждения. Он чувствовал себя униженным, оскорбленным и преданным — не столько Минхо, сколько собственным телом, которое снова и снова откликалось на прикосновения того, кого его разум так яростно отвергал.

***

Джисон сидел за своим столом в комнате общежития, сжав голову в ладонях, и с отчаянной, почти яростной решимостью пытался впихнуть в свой мозг знания, которые наотрез отказывались там задерживаться. Перед ним лежал раскрытый учебник по алгебре, а на чистом листе медленно вырастала груда перечеркнутых, искалеченных формул. Он снова и снова переписывал одни и те же уравнения, его рука выводила символы с таким напряжением, будто высекала их на камне, а затем он с остервенением проводил через них жирные линии, видя в них не ошибку в вычислениях, а физическое воплощение своего провала. Он пересчитывал, проверял, и каждый раз результат оказывался неверным, потому что в его голове царил не порядок цифр и переменных, а хаос, носящий имя Минхо. Внутри него гудело, как в улье: повсюду были его руки, с их цепкой, неумолимой силой; его чертов язык, не знающий ни стыда, ни границ; его губы, оставляющие на коже невидимые, но обжигающие следы; и его шепот, тихий, влажный и проникающий прямо в мозг, вытесняя оттуда все, кроме самого себя. Не алгебраические преобразования, а воспоминания о прикосновениях танцевали перед его внутренним взором. Получив очередную, совершенно абсурдную ошибку, он с тихим, злобным шипением швырнул от себя ручку. Пластиковый корпус с глухим стуком отскочил от стола и покатился по полу. Джисон откинул голову на спинку стула и испустил глухой, полный бессилия стон. — И почему ты такой шумный? — недовольно проворчал Сынмин, не отрываясь от телефона. Джисон резко повернулся на стуле, его лицо исказила гримаса раздражения. — Замолчи. Сынмин приподнялся на локте, с любопытством разглядывая соседа. — В чем дело-то? Сидишь, злой, будто тебя питбуль погрыз. Джисон фыркнул и соскочил со стула, его движения были резкими и беспокойными. — Я схожу с ума! Сынмин проследил взглядом за его нервными метаниями из угла в угол по комнате. — Ну, я заметил. — Он все границы переходит! — продолжал изливать душу Джисон, жестикулируя. — Руки распускает, лапает, словно какую-то… распутную девицу! Сынмин рассмеялся и перевернулся на спину, уставившись в потолок. — А что ты делаешь, чтобы его остановить? Джисон замер на середине комнаты и нахмурился, уставившись в пол. — Я… ничего, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. Сынмин снова рассмеялся, на этот раз еще громче. — Может, тебе просто нравится? И ты не можешь себе в этом признаться? Джисон сжал кулаки, и его костяшки побелели. — Мне не нравится в нем ни-че-го. Он меня раздражает, бесит, и я хочу, чтобы он исчез! Сынмин кивнул с преувеличенной серьезностью, принимая этот ответ к сведению. — Понятно. А внешность? Она тебе тоже не нравится? Ну, объективно. Джисон плюхнулся на свою кровать, сгибаясь под тяжестью этого разговора. — Он… симпатичный. Но ничего особенного. Обычный парень. — А тело? — не унимался Сынмин. — Он же, по-твоим словам, накачанный. Джисон с раздражением закатил глаза. — Я за свою жизнь видел миллион накачанных парней. Это ничего не значит. Сынмин хмыкнул, и в его голосе зазвенела знакомая дразнящая нотка. — Ну да... А почему тогда ты покраснел? Джисон тут же вскочил, как будто его ужалили. — Здесь душно! — выпалил он и с силой оттянул воротник своей футболки, пытаясь впустить прохладу. Сынмин рассмеялся, видя эту бурную, совершенно неубедительную реакцию. Джисон скривился, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар, и, не находя больше аргументов, резко развернулся и ретировался в ванную комнату, захлопнув за собой дверь с таким звуком, который ясно давал понять — разговор окончен. Он тяжело оперся руками о холодную керамику раковины, его пальцы впились в гладкую поверхность, пока его взгляд, полный смятения, впивался в собственное отражение в зеркале. Когда в последний раз прикосновения другого человека — и уж тем более парня — вызывали в нем такую… бурю? Такой внутренний ураган, который сметал все на своем пути, все его принципы, всю его выстроенную с таким трудом систему? Почему он позволяет этому происходить? Почему в решающий момент его тело замирает, а воля парализуется, вместо того чтобы решительно оттолкнуть нахала? Почему его плоть, предательская и отзывчивая, продолжает отвечать дрожью и жаром, будто Минхо дергает за невидимые ниточки, обладая над ним абсолютной, тотальной властью? И почему, черт возьми, он не может выбросить из головы память о тех руках, о том влажном дыхании у самого уха, о каждом прикосновении, которое, казалось, выжигало на нем клеймо? Джисон сходит с ума. В этом он был абсолютно уверен. Это единственное логичное объяснение. Но, возможно, это ненадолго. Это просто временное помутнение, странный сбой в матрице его упорядоченной жизни. Скоро, очень скоро Минхо потеряет к нему интерес, он обязательно переключится на кого-то более доступного, более податливого, того, кто не будет устраивать истерик в библиотеках и туалетах и чье сердце не станет колотиться как сумасшедшее при одном лишь взгляде. И тогда все это кошмарное наваждение закончится. Все вернется на круги своя: бесконечные лекции, тишина библиотеки, спасительный монотонный гул кондиционера в их комнате — благословенный покой. Он с нервной порывистостью провел руками по своим темным, растрепанным волосам, пытаясь физическим жестом унять внутреннюю дрожь. И в этот момент до него дошла простая, но унизительная истина — Минхо играет с ним. Как кукловод с марионеткой. Он дергает за нужные ниточки — прикосновением, взглядом, словом — и наблюдает, как Джисон дергается в ответ, как его тело выдает реакции, которые его разум так яростно отрицает. И весь контроль, вся иллюзия власти, которую Джисон так лелеял, оказалась в чужих, наглых и уверенных руках. Но он не может этого допустить. Он не позволит, чтобы какой-то выскочка-гонщик с сережкой в губе разрушил все, что он выстраивал годами. Он должен вернуть себе контроль. Он должен устоять перед этим натиском, этой осадой его крепости. Он должен прийти в себя, собрать всю свою волю в кулак и показать Минхо раз и навсегда, что любые его уловки, любые попытки соблазнить, любая ложь и манипуляции — не сработают. Он, Хан Джисон, не станет еще одной победной галочкой в чужом списке. Он докажет, что именно он — тот, кто устанавливает правила. Тот, кто соблюдает порядок. Тот, чья внутренняя система не поддается взлому. И когда Минхо поймет это, когда он осознает всю тщетность своих усилий, это безумие наконец прекратится. Все будет кончено.