Лишь прах и тени

Глава 7

Гермионе казалось, что она вот-вот заплачет. Это всегда происходило в самые неподходящие моменты - когда она была перегружена, когда работа доводила ее до отчаяния или когда кто-то обращался с ней несправедливо. Она плакала не потому, что была грустной, а потому, что была всем остальным сразу. Все это копилось в душе, давило изнутри, упиралось в заднюю стенку глазницы, грозясь хлынуть наружу помимо ее воли. Просидев в тени несколько часов, Гермиона перебрала все заметки, которые Драко сделал с рун, что она сама не могла прочесть. Даже переписанные, они были самым сложным переводом в ее жизни. Это было не так просто, как посмотреть значение руны и перевести его на английский. Это были символы - сложные, многослойные, каждый из которых нужно было разобрать на части, а затем собрать заново в человеческий язык. Это выматывало. И это еще не считая того, что Гермионе приходилось надеяться, что Драко действительно давал ей правильные значения для перевода. Тем не менее, она убедилась в том, что платила достаточно щедро, чтобы работа на нее была Драко выгодна. Ее собственный счет стремительно пустел, но если все пойдет по плану, домашние эльфы перестанут страдать - и это стоило любых затрат. Даже если это означало проводить вечера в дальнем углу книжной лавки Малфоя, сидя в древнем, но удивительно удобном старом кожаном кресле, на полу вокруг которого лежали ее записи. Это место могло бы даже показаться уютным… если бы Гермиона могла забыть, что кожа кресла имела слишком уж знакомые узоры и ребристость. Она заставляла себя не трогать потрескавшееся место, потому что один раз дернула - и верхний слой кожи отслоился. Свернув эту полоску между пальцами, Гермиона не могла не понять… человеческая ли она. Книжная лавка была достаточно жуткой сама по себе, и ее воображению не нужно было сильно стараться, чтобы испытывать страх. Здесь было тихо, но не той спокойной, умиротворяющей тишиной, что царила в библиотеке Хогвартса, и не той сфокусированной тишиной, что заполняла ее офис. Нет, эта тишина была… тяжелой. Словно сама атмосфера опускалась на плечи, утяжеляя воздух плотнее сырости, вечно пропитывающей помещение. Единственными звуками были редкое шелестение бумаги, когда Драко перекладывал стопки, или звон, когда он наливал себе чай. И еще - те звуки, природу которых Гермиона предпочитала не выяснять. Это были звуки книг. Это место было пропитано темной магией, и книги, стоящие на полках, только усиливали то неприятное, слегка подташнивающее чувство, что всегда накатывало на нее здесь. Гермиона видела, как они перестраивались сами, как их страницы раскрывались без видимой причины, и однажды - как один том попытался сбежать с полки, к которой был прочно прикован цепью. И хотя это было ее ежедневной рутиной последние две недели, каждый раз, спускаясь по каменным ступеням и открывая дверь «Праха и Теней», Гермиона напрягалась, вдыхая последний глоток свежего воздуха, будто погружаясь в подземный мир. К счастью, Драко в основном ее игнорировал. Он лишь однажды показал ей кожаное кресло, спрятанное в маленькой нише в стене. На полке рядом стояла свеча для чтения, а на сиденье - аккуратная стопка пергаментов, исписанных рунами. Каждый новый визит - и там оказывалась новая стопка и свежая свеча. Гермиона понимала, что не стоит благодарить Драко за свет - он наверняка включал в счет каждый грамм растаявшего воска. И совершенно точно, включат в счет каждый грам своей крови. Между ними сложилась система: Драко резал себе кожу, чтобы проявить руны, и переписывал их. Гермиона приходила вечерами и занималась переводом. Если бы Драко пытался сделать полный перевод сам, это заняло бы слишком много времени, поэтому он сортировал руны по крупным категориям, а Гермиона разбирала и превращала их в читаемые слова. Две недели - и все еще ни слова об эльфах. Но из-за тех текстов, что ей удалось перевести,  у нее скручивался желудок и холодела кровь. Иногда Гермионе приходилось останавливаться просто чтобы… остановиться. Даже когда она уходила отсюда под утро, прочитанное преследовало ее всю дорогу домой. Описания некоторых ритуалов в «Ритуалах Крови и Кости» были настолько невообразимы, что ее исследования крестражей во время войны казались детским чтением по сравнению с этим. Гермиона содрогнулась, представив, что бы мог сотворить Волдеморт, окажись у него копия этой книги. А она — она отдала ее в руки Драко Малфоя. Это была еще одна причина, по которой она взяла перевод на себя. Чем меньше Драко знал о содержимом книги, тем лучше. А когда Гермиона получит то, что ей нужно, тогда… она найдет способ уничтожить ее. И все свои записи тоже. Драко мог и не продавать ей книгу, но у нее была палочка, а у него - нет. В крайнем случае она просто заберёт ее. Но он был прав: он ей нужен. По крайней мере, пока. Она старалась не думать о том, что книга даже не позволяла ей читать себя из-за ее статуса. Это было очередным напоминанием, что она здесь чужая, что она не родилась в этом мире, даже если этот мир давно стал частью ее жизни. Магия проявилась в ней не просто так, так почему же ей так все давалось так непросто? Гермиона тяжело вздохнула и откинулась назад, и кожа кресла жалобно скрипнула под ее весом. Ей не хотелось признавать, что оно удобно, но оно было…слишком удобно. Особенно после долгого дня, когда она металась между залами Визенгамота в Отделе Тайн, своим кабинетом, затем — в Управление по Регулированию и Контролю Магических Существ, снова в кабинет, где ее ассистент догонял ее, называя один пропущенный вызов за другим, и потом — обратно к залам суда. К тому моменту, когда Гермиона добиралась до лавки, она держалась на ногах только по инерции. Она даже не удосуживалась отметить присутствие Драко, лишь проходила мимо, направляясь в дальний угол, и опускалась в кресло, в котором, как она надеялась, не было человеческой кожи, — в котором она и просидела последние… Гермиона взглянула на часы. Пять часов. Уже за полночь, и так — каждый день. Работы становилось все больше, и Гермиона не знала, как долго еще сможет так продолжать. Ей нужен был… перерыв. Помощь. Кто-то, кто бы… Гермиона откинула голову на боковину кресла. В лавке было прохладно, но кресло впитывало ее тепло и мягко отдавало его обратно. Это почти походило на объятие. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала подобную близость с настоящим человеком… И не смогла. Не сейчас. Не в состоянии, когда ее разум был выжат досуха и перегружен до онемения. Пламя свечи тускло мерцало вокруг нее, выхватывая из темноты маленький островочек света в почти полностью черной лавке. Гермиона чувствовала, как глаза начинают закрываться, и была бессильна этому помешать, даже если бы захотела. Засыпание было похоже на падение назад. Глаза закатились, и затем — ничего. Черная пустота. Какое-то время ничего не менялось: она просто плыла в тенях, что обвивали ее, удерживали невесомой и одновременно затягивали, увлекая все глубже и глубже в бездны сна. Здесь было спокойно, никто и ничто из ее текущей жизни не беспокоили ее тут, она наконец могла просто... быть. Но Гермиона была не единственной, кто скрывался в этих глубинах. Стоило исчезнуть постоянной суете, что гнала ее вперед днем, — прошлое догоняло ее. И уж слишком легко было вновь оказаться на твердом полу особняка Малфоев, ощущая, как гладкое дерево скользит под спиной, пока она тщетно пытается отползти от Беллатрис. Колени вжимались ей в живот — она чувствовала острый изгиб чуть ниже ребер, и любая попытка двинуться отдавалась новой вспышкой боли. Но даже она тонула, стоило в грудь ударить Круциатус. Гермиона перестала дышать. Казалось, что ее легкие горят, а сердце судорожно сжимается, выталкивая из себя кровь в отчаянной попытке продолжать биться наперекор боли. Ничто не могло подготовить ее к этому. И когда Беллатрис сняла заклятие, чтобы вновь расспросить о сейфе Лестрейнджей, Гермиона сказала ей все. Хотя рассказывать было особо нечего, и Беллатриса не поверила ни единому слову, когда Гермиона клялась, что никогда не была в их сейфе и что они ничего оттуда не брали. Она поклялась. Она поклялась. Она поклялась. Когда заклятие снова ударило, она закричала. На этот раз мучение длилось дольше, и Гермиона была уверена, что черные пятна, расплывающиеся в глазах, означали повреждение нервов. Жаль, что она все еще могла чувствовать каждое движение лезвия, когда Беллатрис начала резать ее руку. Нож был тонким, острым, и каждый раз, когда он касался кожи, Гермиона чувствовала одновременно и огонь, и лед. Она умоляла. Она просила. Она рыдала... И тогда ее голова повернулась в сторону, и она увидела... его. Драко. Стоящего в затемненном углу, смотрящего на нее с каким-то почти благоговейным выражением. Слезы стекали по ее лицу, утекая в волосы, пока она плакала и кричала, но ничто не останавливало Беллатрис, что вновь поднесла лезвие, чтобы продолжить вырезать буквы на ее руке. Она лежала там, глядя на Драко снизу вверх, надеясь, что он поможет. Что он остановит это. Он сделал один шаг вперед, и сердце Гермионы толкнулось, будто пытаясь вырваться. Но Драко остановился. Его палочка была опущена, и он смотрел на неё... завороженный и... радостный. Он наслаждался этим. Его взгляд не отрывался от ее глаз ни на мгновение, пока он наблюдал, как по ее лицу скатывалась слеза за слезой. Что-то внутри Гермионы осело, словно провалилось, и Беллатриса захохотала, когда из вырезанных букв хлынула кровь. Гермиона до сих пор слышала этот смех — он отдавался у нее в голове так же, как тогда раскатывался по гостиной особняка Малфоев. Она все еще видела Драко, смотрящего на нее тем... хищным, собственническим взглядом. Ее охватил такой страх, что она начала дрожать — боялась сильнее того, что он мог бы сделать, чем того, что уже делала Беллатриса. Так проходили многие ночи Гермионы. Ее пытка была недолгой, но она переживала ее заново так часто, что это оставило глубокий след в ее психике. Она пыталась обратиться к целителю в Св. Мунго, и ей было стыдно за те несколько приемов, что она посетила на пятом этаже, в палате Яноса Тикки. Поэтому она солгала целителю, сказала, что кошмары прекратились, когда она начала принимать безсновидное зелье, и поблагодарила за помощь. Но со временем кошмары становились только хуже. Они стали камнем преткновения между ней и Роном — она не позволяла ему оставаться у нее на ночь, боясь разбудить его собственными судорогами и криками. В конце концов Рон решил, что ее отказ съехаться и постоянно растущая рабочая нагрузка означали, что Гермиона интересуется своей карьерой больше, чем им. Она позволила ему так думать. Это было проще, чем рассказать, что она все еще страдает от того, что с ней случилось во время войны. Однажды, когда она попыталась поговорить об этом, Рон взорвался, говоря, что это он был недостаточно быстрым, когда они удирали из подвала Малфоев, что Похитители поймали их из-за того, что Гермиона оставила шарф специально для него, когда он убежал. В итоге она утешала его, говоря, что все в порядке и не надо жить прошлым. Рону стало легче, и он сказал, что она единственная, кто его понимает, в то время как Гермиона сдерживала слезы и думала лишь о том, как мало он понимал ее саму. Кошмар этой ночи вызвал ту же крупную дрожь, и кожаное кресло заскрипело, когда тело Гермионы начало метаться. Сцены проигрывались снова и снова, пока она сама себя не разбудила — обычно падая с кровати или задыхаясь так сильно, что организм насильно выталкивал ее обратно в сознание. Гермиона очнулась, хватая воздух, будто от него зависела ее жизнь. Но вдохнув, она почувствовала насыщенный запах черного чая — густой и терпкий. И ещё что-то... но она не могла сосредоточиться, слишком занята тем фактом, что не могла двинуться. Ее руки были прижаты к туловищу, удерживаемые чем-то сильным. Нет — не чем-то. Кем-то. — Все в порядке, — произнес он тихо, низким голосом у самого ее уха. — Я держу тебя. Это должно было бы быть утешительным — от любого другого это было бы утешением. Но Гермиона сразу поняла, кто ее удерживает, стоило глазам приоткрыться и уловить серебристую вспышку волос на краю поля зрения. Драко. Но... ей было так страшно. Она слишком долго жила в постоянном ужасе, почти каждую ночь переживала сны, настолько реальные, что проснувшись, она не всегда могла понять — все ли уже закончилось. Но она никогда бы не подумала, что Драко окажется... на полу рядом с ней, прижимая ее к себе. Его сухие, жилистые мышцы были удивительно сильными, а длинные пальцы расправлены по ее спине, удерживая ее от дрожи. Гермиона запрокинула голову, пытаясь протолкнуть воздух в сжатое горло. Она уже плакала — и по влажности на шее, должно быть, давно. Заглатывая больше воздуха, чем вдыхая, она вновь обмякла, превращаясь в жалкий комок слез. Она не могла иначе. Стоило начать — остановиться было почти невозможно. Драко лишь сильнее обнял ее, прижимая к себе, пока ее сотрясали рыдания. Гермиона зажмурилась, но слезы все равно проступали, пропитывая рубашку Драко, проникая сквозь тонкую ткань. Она вцепилась в нее, как тогда в жизнь, которую отчаянно пыталась сохранить, хотя всего на один короткий миг забыла об этом. Драко не помог ей тогда, в Мальфой-мэноре, но… но сейчас он помогал. — Дыши… — его ладонь скользнула вверх между ее лопаток и поддержала затылок. — А то ты упадешь в обморок, Гермиона. От звука собственного имени из его уст из нее вырвался слабый всхлип, и Гермиона вцепилась в него еще крепче. Он был твердым, реальным, таким, каким она отчаянно хотела, чтобы он был тогда, когда Беллатриса пытала ее. И теперь это происходило — сейчас, здесь, — и что-то в ней надломилось. Она знала, что не должна была так делать, но… она не могла остановиться. И, похоже, Драко тоже не собирался. Он подтянул ее к себе, усадив на свои колени и прижав к груди. Они были на полу — вероятно, потому что Гермиона сама свалилась из кресла, — а Драко, казалось, прислонился спиной к одному из стеллажей, потому что вдруг распрямился, вырастая над ней, такой высокий, такой большой. Гермиона уткнулась лицом в его грудь, оставляя все новые мокрые пятна там, где слезы пропитывали его рубашку. А Драко просто позволял ей. Он позволял ей чувствовать все: ужас, боль, — все, что она столько лет пыталась спрятать поглубже. — Вот так, — мягко поддержал он. — Выпусти это. Отпусти все, что накопилось. Гермиона была слишком слаба, чтобы спорить. Она сделала ровно то, что он сказал. И, склонив голову, он прошептал прямо ей в ухо: — Отдай это мне. Все.. Он не останавливал ее. Не говорил держаться. Драко просто держал ее на руках, пока ее рыдания не стихли, заглушенные ровным звуком его дыхания, которое постепенно перекрывало ее рваные вдохи. Гермиона не знала, сколько они так просидели, но когда она наконец открыла глаза и чуть отпрянула назад, она смотрела прямо в лицо Драко. Воздух застрял у нее в горле. Вблизи было невозможно не увидеть, насколько сильно он изменился: болезненная бледность кожи, синеватые тени в уголках глаз — такие же, какие, она была уверена, появятся и у нее завтра. Но больше всего поражал его взгляд. Приоткрытый рот, широко распахнутые брови — и он смотрел на нее. Не с холодной отстраненностью или ленивым презрением, которые всегда были его оружием против нее. Драко выглядел… ошеломленным. Словно видел ее впервые. Нет. Не впервые. Она знала этот взгляд. По спине Гермионы пробежала дрожь, и глаза ее дрогнули, будто что-то очень глубокое внутри неё откликнулось. От этого легкого движения тонкая полоска влаги, собравшаяся в уголке ее глаза, сорвалась и скатилась по щеке. Драко двинулся мгновенно — его пальцы выскользнули из е волос и большим пальцем он стер слезу. Его кожа мягко прошлась по ее щеке… слегка задела её губу. Гермиона замерла — настолько заботливый жест был почти непостижим. Она не позволяла никому так о себе заботиться — в основном потому, что никто и не думал, что ей это нужно. Она ведь золотая девочка, правда? Никому и в голову не приходило, что огонь в ней мог погаснуть. Гермиона опустила взгляд на его руку, зависшую между ними. На пальце — маленькая выемка там, где когда-то был перстень с гербом. Она видела достаточно таких колец, чтобы знать — это фамильная реликвия, ее берегут пуще жизни. Его отец не мог взять такое в Азкабан. Если у Драко его нет… то где? Она была настолько этим увлечена, что не заметила, как Драко поднес свой большой палец к собственным губам… пока тот не исчез между ними. Щеки Драко втянулись. Он втянул в рот солёную влагу, которую стер с ее кожи. Гермиона застыла, потрясенная. Его глаза блеснули — ярко, мучительно, тем самым лихорадочным голодом, с которым он смотрел на нее тогда, пока она рыдала на полу гостиной Мальфой-мэнора. И единственное, что было хуже этого осознания, — это теплая, густая волна, прокатившаяся сквозь ее грудь, когда Гермиона увидела, как он медленно вытягивает большой палец изо рта, язык по-прежнему обвивает его, будто Драко не мог насытиться ее вкусом. Гермиона резко отпрянула, но его рука все еще лежала у нее на спине и он не позволил ей уйти далеко. Инстинктивно она уперлась ладонями ему в грудь и почувствовала влажные пятна на его рубашке — следы своих же слез. Она взглянула вниз, ужасно смутившись. — Я… Она не знала, что сказать. Она знала, что именно по ее вине Гарри не вступился за Драко на суде. Знала, что падение семьи Мальфоев — прямая цепочка событий, которую запустила она. Знала, что причиной того, что Драко живёт так бедно и унизительно, была она. И сейчас она… принимала утешение от него. Черные руны и сигилы, оставшиеся на его теле после заключения, проступали сквозь влажную от слез ткань. Гермиона почувствовала, как подступает тошнота. Она была причиной того, что его отправили в тюрьму. И она воспользовалась слабостью его положения настолько, что если их поймают, Драко отправится туда снова. И в этот раз — навсегда. — Прости, — выдохнула она. Это было единственное, что она могла произнести. И единственное, что она могла сделать — сбежать отсюда. Гермиона выскользнула из его объятий, поднялась на ноги — неуклюже, шатко — и уже почти сорвалась в бег, когда Драко произнес: — Подожди— Он потянулся к ней, но Гермиона отпрянула так резко, словно он был змеей, готовой укусить. Она увидела, как он отдернул руку, словно ошеломленный ее реакцией, и на его лице промелькнула тень. Холодный взгляд, тот самый старый щит, вернулся, застывая в его глазах, делая их твердыми, как камень. — Я… — Гермиона схватила с пола сумку и торопливо запихнула в неё несколько листов. Драко поднялся, возвышаясь над ней в узком проходе между стеллажами. — Гермиона— Она не хотела слышать ни слова. Гермиона резко тряхнула головой, стряхивая влажную прядь, прилипшую к шее. — Мне так жаль, Драко. Спотыкаясь о собственные ноги и чувствуя, как опять наполняются глаза, Гермиона протиснулась мимо него и не позволила себе выдохнуть, пока не выбралась за дверь. Под тусклым серебристым светом полумесяца она шла так быстро, как только могла, каблуки громко цокали по кривым камням, пока расстояние между ней и тем, что осталось ждать ее в недрах магазине, не стало достаточно большим, чтобы она смогла снова дышать.