Крылья

      — Ал, где моя любимая чашка?       Я кошусь на мусорное ведро, где лежат разноцветные черепки. Чашку с самого утра младший мальчик разбил, торопливо собрал осколки и ссыпал в мусорку, прикрыв упаковкой из-под картофельных чипсов. Старший ребёнок — мальчик лет четырнадцати, чрезвычайно похожий на отца, с такими же чёрными растрёпанными волосами, правильными чертами лица, красивый и ладный, — входит в кухню. На нём синяя пижама, хотя утро закончилось уже давно. Мальчишка валялся в кровати с планшетом пять часов.       — Почём я знаю, — лениво отзывается младший. Он более худой, даже костлявый. В нём нет ни красоты, ни гибкости, он, словно детёныш лебедя — нескладный и несуразный подросток. Волосы у него светлее, чем у брата, и длиннее. Кончики почти касаются скул. А глаза у них одинаковые, карие — наверное, от матери.       — Вчера я оставил её на столе.       — Грязную.       — И что?       — А то, что папа ненавидит, когда повсюду стоят грязные кружки. И ты именно поэтому их везде расставляешь, да, Джеймс?       Я провёл с этой семьёй всё утро. Отец, растолкав сыновей и по-быстрому наколдовав завтрак, уехал в девять. Я с любопытством смотрел, как он вертится на кухне, помахивая волшебной палочкой, и следит, как одновременно жарится яичница, нарезается салат, моются овощи и фрукты. Как коробки с сухими завтраками и молоком вылетают из кухонных шкафчиков. Всё кружило вокруг него, и он так ловко со всем обходился, что я невольно засмотрелся. Пока готовился завтрак, он проговорил несколько магических скороговорок, и исчезла пыль со всех видимых горизонтальных поверхностей, в шкафах на вешалках выровнялась одежда, ковровая дорожка в коридоре очистилась от песка, а тарелки в шкафчиках перетасовались, как карты в колоде, и встали одна к одной по размеру.       — Джеймс! Ал! Я ушёл. Вернусь к обеду. Завтрак на плите, — крикнул он и хлопнул входной дверью.       Трёхсотый оставил меня сразу после восхода солнца. Он лишь улыбнулся и растворился в голубизне моря и неба. Мне лишь хотелось понаблюдать за этой семьёй, но напарник загадочно проговорил:       — Желания ангелов не возникают на пустом месте. — И исчез.       Братья совершенно не похожи друг на друга. Внешне в старшем — Джеймсе — угадывались черты лица отца. Он был его юной копией: мимика, слова, жесты, привычка лохматить волосы, запуская в них руку. Младший же, вероятно, больше пошёл в мать, которую я так и не видел. Ал всего на два года младше брата, но лицо его нежно, глаза большие, с длинными ресницами. Он любит прятать взгляд за своими длинными волосами, низко опускает голову, так, что они падают ему на глаза, и смотрит сквозь тёмные пряди.       В доме много маленьких комнат. На первом этаже — кухня, оснащённая всем, что только можно пожелать для комфортного проживания, крошечная столовая, в которой помещается лишь большой дубовый стол и шесть стульев. Одна из трёх комнат на втором этаже — с электрогитарой, книгами по зельям и заклинаниям, сваленными в кучу на подоконнике, и аквариумом с живым тарантулом — принадлежит Джеймсу. Другая — вся в плюшевых зверях, куклах с переливающимися крылышками и витающими в воздухе разноцветными заколдованными шариками — пустует. Тут явно обитает девочка, которую я ещё не видел. Комната Ала — самая маленькая, но необычная. Должно быть, это раньше была открытая веранда, которую потом застроили и застеклили. Комната «выпирает» из стены дома и образовывает «фонарик». Стены сплошь заклеены рисунками. Из разноцветных вод выпрыгивают многохвостые рыбы, в пышных садах цветут огромные розы и фиалки. Радужные птицы вспархивают в фиолетовые небеса. Я рассматриваю рисунки целый час, и всё больше проникаюсь теплом к тихому, скромному автору. Кого-то этот робкий мальчик мне напоминает, кого-то из человеческой жизни, но я не могу вспомнить.       Детей я чувствую иначе, чем взрослых. Прикоснуться к их душе — как войти в чистую воду: сразу выводятся грязные пятна. Не знаю, кем я был при жизни. Думаю, кем-то не слишком приятным, если учесть мой довольно скептический взгляд на вещи, но дети всех делают лучше. Чистые души, незамутнённые, не зашоренные. Они воспринимают мир в его первозданности, чувствуют течения магии в нём, хотя маглы почти перекрыли эти потоки своим техническим прогрессом. До трёх лет дети видят ангелов, мы им кажемся просто людьми в странных чёрных одеждах, дальше уже индивидуально. Самому старшему ребёнку, который меня увидел, было восемь, но это был весьма сильный волшебник.       Люди, обладающие магией, почти не отличаются от маглов. В некотором смысле они ещё более замкнутые ментально. Могущество в пальцах даёт им свободу и независимость от материальных вещей, но забирает широту восприятия. Среди волшебников намного меньше созидателей. Маглы чувствуют, что есть в мире нечто… и бесконечно тянутся к нему. Пишут книги, картины, создают музыкальные произведения, обрабатывают мрамор и гипс. Волшебники способны сделать это одним взмахом палочки, им не интересно. Они не созидатели, а свои возможности тратят так же бессмысленно, как люди — время отпущенное им.       Джеймс берёт со стола сэндвич и забрасывает в рот, а потом улыбается. Выглядит это ужасно. Ал смотрит на него с укором, но не возражает: брат взял бутерброд с его тарелки.       — Папа оставил завтрак. Садись. — Младший снимает с плиты сковороду с яичницей, вынимает из холодильника салат, ставит всё это на стол перед Джеймсом. Тот одним глотком выпивает остатки какао из чашки Ала.       — Джей, это уже свинство.       — Да ладно, ты ведь не против? Там целый кувшин. Налей себе.       — Почему бы тебе не налить… — бурчит младший, но так тихо, что его слова слышны лишь мне.       Джеймс садится на стул по-турецки и с удовольствием жуёт сэндвич, игнорируя яичницу и брата, который наливает ему ещё какао в белую чашку.       — Куда делся старик?       — Уехал по работе, он говорил с утра. — Ал подкидывает ещё несколько сэндвичей на тарелку брата и садится на место. На его тарелке уже ничего нет. Он вздыхает и тянется к сковороде. — Ему нужно что-то уладить в городе.       — Шикарно! – выплёвывает Джеймс. — Привезти нас в эту дыру, где даже интернет ловит с трудом, и бросить нахрен.       Выгибаю бровь. Мальчишку ещё воспитывать и воспитывать. Хотя… уже поздно.       — Он поехал за Лил. Она гостила неделю у бабушки в Норе, — мягко возражает Ал. — Сказал, что будет к часу.       — Ага, он много чего говорит. Уже половина третьего.       Джеймс презрительно хмыкает и стаскивает с тарелки брата кусок яичницы. Ал делает вид, что не заметил.       — А мне тут нравится, — говорит он, — красиво и спокойно. Можно купаться в море или валяться на пляже, или…       — Ну да, тебе-то всё равно, где проводить лето. У тебя нет друзей. — Джеймс ловко перехватывает из сковороды последний кусок бекона и проворно суёт себе в рот.       — Ты меня нарочно дразнишь. — Ал беззлобно улыбается и тут же получает от брата шутливый подзатыльник.       — Там ещё фруктовый салат есть. Ненавижу его, а ты слопаешь за милую душу.       Джеймс вскакивает со стула. Такое ощущение, что делать что-то спокойно у него не получается: он весь порывистый, энергичный, резкий. От души хлопает брата по спине и уносится на второй этаж. Я смотрю, как он перепрыгивает сразу через две ступеньки — легко, словно лесной эльф.       — Вообще-то я тоже хотел бекон, — произносит Ал, ни к кому не обращаясь.       Младшенький вздыхает, убирает со стола, строит башню из грязной посуды и осторожно несёт её к раковине. Поравнявшись с креслом, где я сижу с самого утра, наблюдая за ними, он внезапно останавливается и смотрит прямо на меня. Я мгновенно понимаю, что он не видит, но чувствует моё присутствие. Ал делает опасливый шаг в сторону кресла, ставит на пол тарелочно-чашечную башню и приближается. Я спокойно смотрю, как он поднимает руку и протягивает её к моему лицу.       — Странно, — бормочет мальчик, — как будто воздух дрожит. Как на жарком солнце. И странное сияние…       Если я захочу, могу показаться любому человеку, стать видимым. Как-то уже использовал эту возможность, чтобы задерживать людей разговорами или окриками. В последний раз наорал на здорового мужика, который чуть не вышел на проезжую часть, засмотревшись в мобильник, и кинул ему под ноги кирпич. Он долго потом отплёвывался от лужи, в которую упал, и искал «этого носатого козла, разбрасывающегося камнями». Но сейчас я показываться не стану. Мальчик может серьёзно испугаться.       — Профессор Флитвик говорил, что так бывает при скоплении большого количества магии, — продолжает говорить Ал, и я понимаю, что он одинок. Дети, привыкшие рассуждать вслух, редко бывают счастливы. — Или аномалия. Но откуда здесь? Это же магловская деревня… Источник? Нет. Мы третий год в этом доме, раньше такого не было.       Резкий звук клаксона раздаётся под самым окном, и мы одновременно подпрыгиваем. Ал делает шаг назад и сбивает башню из посуды. Вовсе не Вавилонская, она валится на бок с оглушительным грохотом.       — Репаро, – говорит отец семейства с порога и взмахивает палочкой. — Что тут стряслось?       — Э-э-э, ничего, я просто уронил посуду. — Ал улыбается. — Привет, пап. Как съездил? В редакции всё в порядке?       — Привет, младшенький.       Я смотрю, как отец и сын обмениваются рукопожатиями, а потом шутливо стукаются кулаками.       — Джеймс встал?       Восстановленная заклинанием посуда поднимается в воздух и левитирует к раковине, где аккуратно складывается в мыльную воду и начинает мыться.       — А, ну да, я вижу, что встал. — Он обводит глазами бардак, который успел навести своим коротким присутствием старший ребёнок, и хмурится.       Ал торопливо говорит:       — Я всё уберу, пап.       Зелёные глаза мужчины смотрят на сына с теплом, и лицо его светлеет. Он ласково ерошит длинные каштановые волосы Ала. Вдруг в дом врывается маленький рыжий смерч и, визжа что-то неразборчивое, хватает отца за руку.       — Папулечка, там собачка! Она, наверное заблудилась в дюнах! Папулечка, милый, хороший, давай её оставим!       Девочка врывается так внезапно, что я вздрагиваю. На ней синее платье с большими воланами. У неё тонкие ручки и ножки, невероятно длинные медные волосы, она нежная и беленькая, как цветок лилии. Я смотрю на неё, а она вдруг замирает и поворачивает очаровательную головку.       Её глаза, словно бескрайние весенние поля, — зелёные, чистые, наполненные теплом, напоенные солнцем. «Такие же, как у отца», — проносится в разуме. Девочка смотрит на меня неотрывно, чуть приоткрыв розовые губки, и становится ясно: она меня видит. Я спокойно улыбаюсь. Секунда проходит в молчании, а потом девочка расцветает в ответ такой очаровательной улыбкой, словно само солнце стоит за её плечами.       — Лили? — спрашивает отец и с недоумением оборачивается к креслу, которое, конечно, для него пустое. — Что такое? Почему ты так улыбаешься?       Я прикладываю палец ко рту и заговорщицки подмигиваю.       Девочка подпрыгивает на месте.       — Ой! Собачка! Скорее, папуля, нужно дать ей воды. Она заблудилась. Идём, идём. Алли!       С недюжинной силой Лили хватает отца и брата за руки и тащит к выходу.       — Я сто раз просил не называть меня Алли, — тихо проговаривает Ал.       Я останавливаюсь в дверях и вижу картину, от которой мне снова хочется улыбнуться. Ал и Лили гладят взъерошенную, плешивую дворнягу, которая от такого счастья обомлела настолько, что плюхнулась на спину, раскинула пыльные лапы в стороны, вывалила язык на сторону и теперь довольно каталась по песку. Отец сидит рядом на корточках и водит над собачьим телом палочкой.       — Ну что ж, он здоров. Не считая нескольких синяков и ушибов. Вполне…       — Синяков? — голосок малышки-Лили дрожит от ужаса, и личико её вытягивается. — Ушибов? Папулечка, её обижали?       На лице отца такое растерянное выражение, что становится смешно, но на выручку снова приходит Ал.       — Это бродячая собака, Лил. У неё трудная жизнь.       — Но теперь собачка наша? — спрашивает девочка с робкой улыбкой, и её папа вздыхает.       — Мы здесь всего на месяц, — говорит он негромко. — Как ты думаешь, что будет с этим псом, если мы сначала его приручим, а потом бросим?       Ал смотрит на сестру, а девочка почему-то на меня поверх плеча отца.       — Ему будет очень грустно. Нельзя так поступать.       Я киваю с серьёзным видом. Поскольку девочка снова смотрит куда-то в сторону, они оборачиваются. Ал вновь задерживает взгляд на том месте, где я стою: ему опять видится дрожащее марево.       — Прости, пёсик, мы не можем тебя взять, — печально говорит Лили. — Давай хотя бы дадим ему попить. Так жарко.       Делаю шаг в сторону: раз она меня видит, для неё я обретаю плоть. Не хочется пугать её отца и брата ещё больше. Девочка вбегает в дом, задев полу чёрной мантии. Она быстро подтаскивает стул к кухонному шкафу, взбирается на него, достаёт глубокую зелёную миску, наполняет её водой, а потом пытается слезть со стула с полной миской в руках.       — Поставьте на стол, слезьте со стула и только потом берите в руки ёмкость с водой, юная мисс.       Она вздрагивает и оборачивается.       — Ты умеешь говорить?       Я закатываю глаза и слегка морщусь.       — Конечно. Но слышите меня только вы, Лили.       Заметив, что я общаюсь с ней официально, девочка выпрямляется и совершает абсолютно неожиданную вещь: она делает глубокий, изящный книксен. На стуле.       — Осторожнее, мисс. — Я мгновенно оказываюсь рядом и поддерживаю её за локоть. — Ваши манеры очаровательны, но подобные поклоны нужно делать на полу. Слезайте.       — Спасибо, сэр, — говорит она и спрыгивает на пол. Потом вновь устремляет на меня сияющие глаза. — Вы очень красивый.       Присаживаюсь на корточки и слегка щурюсь, стараюсь удержать серьёзное выражение лица. Она несмело дотрагивается до моих волос.       — Вы меня не боитесь?       Она отрицательно качает головой, и распущенные ярко-рыжие волосы колышутся на хрупких плечиках.       — Вы очень добрый. И глаза у вас такие чёрные, прямо как у моего Флаффи!       — Кто такой Флаффи?       — Мой плюшевый щенок. Я бы хотела настоящую собаку, но мама не разрешает заводить. Мы живём в городе, а не в деревне, как дедушка Артур и бабушка Молли, и мама говорит, что собаке будет плохо в квартире на пятом этаже. — Она вздыхает.       — Как зовут вашу маму?       — Джиневра. А папулечку — Гарри. Гарри Поттер. — Её лицо с россыпью едва заметных веснушек вновь озаряется улыбкой. — Мой папа — герой! Он спас всех волшебников от тёмного мага Волдеморта. Его знает вся страна. Я им очень горжусь!       «Герой, значит».       — Лилс?       Оборачиваюсь. На лестнице стоит Джеймс и с недоумением обводит комнату взглядом.       — С кем ты разговариваешь?       Девочка секунду смотрит на меня, и я качаю головой. Она понимающе улыбается.       — Да так. Джейми, там пёсик! Помоги мне принести ему попить. Ай!       Лили хватает полную миску и не удерживает. Вода льётся аккурат в мусорное ведро, которое Ал достал для уборки.       — Мда, — усмехается Джеймс, — теперь картофельные очистки плавают в… — Он присматривается, и лицо его изменяется. — АЛ!       Он бросается на улицу, я слышу обрывки разговора на повышенных тонах и понимаю, что Джеймс нашёл разбитую чашку. Лили выбегает из дома. Я выхожу следом, останавливаюсь на пороге.       — Ты сказал, что не знаешь, где она. Ты мне соврал. Это ты её разбил!       — Я… прости меня, я случайно…       Голос Джеймса срывается на крик:       — Ты всё делаешь случайно. «Случайно» — это твоя вечная отговорка, как будто она может искупить любую вину. Мне плевать, случайно или нет. Это была моя любимая чашка.       — Да что случилось? — спрашивает Гарри удивлённо, но на него никто не обращает внимания. Лили подходит к братьям и смотрит на них снизу вверх, то на одного, то на другого.       — Я уже извинился. Чего ещё ты от меня хочешь?       — Чтобы ты стал хоть чуточку ответственнее, — рычит Джеймс, надвигаясь на брата. — И не врал хотя бы. Мне не врал.       — Так. — Поттер встаёт между своими сыновьями, и те вынуждены разойтись в стороны. — Объясните толком.       — Он разбил мою чашку! – возмущённо кричит Джеймс, указывая на брата. — А сказал, что не знает, где она, когда я спрашивал.       — Ты её оставил на краю стола. Я случайно, ясно тебе? — завопил Ал, чуть не плача.       — А зачем ты соврал?       — Весь скандал из-за чашки? — Гарри не поверил своим ушам. — Где она? Я сейчас восстановлю её заклинанием, и всё…       — Не восстановишь. Этот болван ссыпал осколки в мусорку, а половина мелких наверняка осталась где-то на полу. Заклинание работает только до вмешательства.       — Да что за ерунда! — Гарри уже сердится. — Подумаешь, чашка. Это повод кричать на брата?       — Любимая чашка!       — Поехали, я куплю тебе такую же!       — По-твоему всё можно купить? — кричит Джеймс. — В гробу я видал твои галеоны.       — Что-то ты не особо возражал, когда я оплатил тебе музыкальные курсы, да и магловские игрушки тоже не с неба свалились.       — Ты намерен меня этим попрекать?       — Папочка, Джейми, пожалуйста, не ссорьтесь.       Голосок Лили звенит, как печальный колокольчик. Я внимательно вглядываюсь в лица отца и сына: Гарри Поттер сдержан и всё ещё сохраняет последние крохи доброжелательности, Джеймс же весь словно взведённый курок.       — Эту чашку мне подарила мама на Рождество. Тебе-то, понимаю, всё равно. Ты маму ненавидишь. Считаешь, что она испортила тебе жизнь. А для меня эта вещь была ценна.       Лицо Поттера-старшего темнеет моментально.       — Когда я говорил такое про маму? Ты что, Джеймс?!       Взгляд старшего сына становится колючим, лицо заостряется. Я чувствую волну ярости, щедро приправленную обидой.       — Не говорил, но думаешь, думаешь постоянно! — выкрикивает он пронзительным, ломающимся голосом и вихрем уносится в дом. Наверху громко хлопает дверь.       — Пап…       — А не пойти ли нам искупаться, а, бусинка?       Гарри подхватывает на руки дочку, которая выглядит расстроенной, но удовольствие от отцовских рук уже вытесняет в ней печаль, и она робко улыбается.       — Альбус, ты с нами?       «Необычное имя», — думаю я отстранённо.       Ал качает головой.       — Что-то не хочется, — говорит он совершенно несчастным тоном. — Может, потом. Вы идите.       Гарри ставит на пол малышку, помогает ей снять синее платьице. Она остаётся в белых трусиках. Лили звонко хохочет и убегает на пляж. Отец улыбается, глядя на неё, потом расстёгивает рубашку, обнажая подтянутый, крепкий торс, бросает её на качели и идёт за дочерью.       Альбус остаётся на веранде с псом, который, напившись, развалился на последней ступеньке крыльца.

* * *

      Ближе к вечеру в семье воцаряется мир. Особенно когда дело пошло к ужину. Стоило только запаху запечённой сёмги пробраться наверх, в комнату, откуда уже три часа доносятся ужасающие звуки тяжёлого рока, Джеймс выполз на лестницу, как змея на солнышко, и замер там в нерешительности. Гордость спуститься не позволяла, но голод подталкивал вперёд.       Гарри лишь однажды бросает взгляд наверх, потом как ни в чём не бывало продолжает рвать салат. Лили валяется на диване с куклами, Ал сидит у окна с альбомом и делает набросок карандашом. Я заглядываю к нему через плечо: на плотном листе — море. Волны изображены огромными и вздыбленными, а из них по чёрной водной глади скачут разгорячённые кони. Их гривы — это морская пена, которую ветер рвёт на куски. Только море почему-то ярко-оранжевое, а кони — красные.       — Ужин готов, — объявляет Гарри. Он в мягких домашних брюках и светлой расстёгнутой рубашке — той же, что была на нём с утра. Волосы высохли торчком, в них видны белые вкрапления соли. Кожа загорелая, гладкая и сияющая на вид. Прикидываю его возраст — учитывая взрослого сына, не должно быть меньше тридцати, но выглядит он моложе.       За стол они садятся все вместе, и я вижу, как, прежде чем сесть, Лили задерживается на ногах для молитвы.       — Боженька, спасибо тебе за эту еду и за то, что привёл к нам Флаффи-старшего. Пусть у него заживут все синяки и ушибы. И за то, что у нас такой хороший папа. Аминь.       Гарри и Ал вежливо ждут, пока девочка возьмёт в руки ложку. Джеймс насмешливо приподнимает брови.       — Это что-то новенькое. Лили, ты где такого нахваталась?       — Всякий имеет право поступать так, как считает нужным. Говорить и делать то, что считает нужным, если это не противоречит общепринятым нормам, не нарушает закон и не мешает другим людям, — мягко произносит Гарри.       — Спасибо за нравоучение, па, — веселится Джеймс, — что ещё выдашь в качестве морали?       Альбус вздыхает над тарелкой.       — Ешь, сын. И помни, мой лимит терпения на сегодня почти исчерпан.       Гарри говорит спокойно, но за столом мгновенно становится тихо. Джеймс открывает рот, чтобы выдать нечто гениальное, но Ал вовремя толкает его под столом.       — Милая, кто тебе показал, как молиться?       — Я видела по телевизору, когда приходила к дяде Рону в гости. Там была девочка, и у неё было два брата, совсем как у меня, только она была старше своих братьев. И она молилась перед сном и перед обедом. А ещё у них была няня — огромная собака! Тётя Гермиона сказала, что это называется фильм.       — А ещё там был мальчик, который умел летать, и страшный, злой пират Крюк? — с улыбкой спрашивает Гарри.       — Да! Папуля, откуда ты знаешь? Ты тоже видел этот фильм?       — Есть такая книга.       — Ой! — Лили подскакивает на стуле от нетерпения и впервые за вечер косится на меня. Я ей слегка улыбаюсь. — А можно мы сегодня перед сном почитаем? Ну пожалуйста!       — Конечно, почитаем, — улыбается Гарри, и девочка, пританцовывая на стуле, принимается за рыбу и фасоль.       — И что, ты действительно думаешь, что на небе есть какой-то старик с длинной бородой, который рулит всем на земле? — спрашивает Джеймс нарочито серьёзно, игнорируя ещё один пинок под столом.       — Боженька есть, – Лили щедро намазывает масло на хлеб, — и он — не старец. Он вообще никто. Он — Бог. И у него много-много детей — это мы, люди. Он нас всех любит.       — Кто тебе это сказал? — говорит Джеймс прежде, чем отец успевает его остановить. — Если бы он всех нас любил, разве были бы войны? Плохие люди? — Лили поднимает большие глаза на брата, прекращая мучить хлеб. — Или, например, папа и мама…       — Джеймс.       Как пощёчина. Старший сын смотрит на отца с плохо скрываемым удовольствием, и я, снова занявший своё место в кресле, осторожно прикасаюсь к его душе.       В голове у мальчика бардак, как у всех подростков. Мешанина из желаний, сомнений, комплексов. Я поражаюсь, насколько сложным является испытываемое им чувство по отношению к отцу. Злость, ненависть, любовь, глубокая привязанность, раздражение, как огромный красный флаг, а сейчас — такое сильное, пожирающее все остальные чувства, мощное желание кусать. Найти то самое слабое местечко и хорошенько ударить, желательно чтобы больше не поднялся.       Джеймс на мгновение прикрывает глаза. Моё вмешательство отрезвляет его, и он больше не хочет ни спорить, ни ругаться.       — Дашь мотик? Я договорился с местными пацанами погонять.       Гарри не торопится с ответом. Он методично режет рыбу в тарелке на маленькие кусочки, подцепляет вилкой несколько фасолин и отправляет в рот.       — С какими пацанами? — спрашивает он, прожевав. — Ты здесь два дня, уже успел с кем-то познакомиться?       — Да так. Кое с кем. Ну, так дашь? Или все приедут, а я приду пешком, как лох?       — Убери из речи жаргонные словечки, — размеренно говорит Гарри, — и мотоцикл я тебе брать не разрешаю. Это магловская деревня, здесь летать нельзя. А для того, чтобы ездить, у тебя нет прав.       Джеймс бросает вилку на стол, и та громко звякает о тарелку.       — Это несправедливо. Ты притаскиваешь нас сюда каждое лето на месяц. Целый месяц книззлу под хвост! У меня друзья вообще-то.       — Которые с лёгкостью переживут твоё отсутствие некоторое время, — решительно обрывает сына Гарри. — Я вижу вас раз в полгода, а провести с вами время могу только летом, пока нахожусь в отпуске. Неужели так сложно…       — А кто в этом виноват, интересно? — шипит Джеймс. — Это ты ушёл из семьи, а теперь жалуешься, что тебе некогда нас видеть. Если бы ты не бросил нас ради…       — Джеймс Поттер!       Ал и Лили подпрыгивают одновременно. Гарри грохает кулаком о стол так, что звенит посуда, и секунду в маленькой кухне висит тишина.       Я наблюдаю за младшими детьми. Девочка испуганно мигает, переводя взгляд с отца на старшего брата. Ал сидит напряжённый и взволнованный, но потом удивительно спокойно произносит:       — Я сегодня новую картину нарисовал. Хотите посмотреть?       Его слова тонут в вязкой тишине. Джеймс резко поднимается со стула. Ножки со стоном чиркают о паркетный пол.       — Спасибо за ужин, я пойду.       — Куда? — Гарри тоже поднимается на ноги. — Скоро будет темно. Куда ты собрался?       — А тебе есть разница? — Джеймс натягивает лёгкую кофту и быстрым шагом идёт к выходу. Дверь с треском захлопывается перед его носом. — Ты не имеешь права меня тут держать! — в бешенстве кричит он. — Открой немедленно!       — Непременно. — Гарри уже стоит возле стола, сложив руки на груди, глаза его холодны. — После того, как узнаю, куда ты собираешься и когда планируешь вернуться.       — Далеко и никогда!       Лили начинает тихонько всхлипывать, и Альбус сразу берет её за руку. А я поднимаюсь из кресла. Напряжение в комнате накаляется до предела.       — Ответ неверный, попробуй ещё раз.       На лице Джеймса расцветают алые пятна, карие глаза становятся яркими и блестящими. Люстра на потолке начинает дрожать, слышится нарастающий гул, и лампочка в плафоне с громким звуком лопается, осыпая стол осколками. Лили взвизгивает. На отца семейства это не производит никакого впечатления.       — Я слушаю.       Гарри стоит, расставив ноги, и в его глазах блестит сталь. Обогнув стол, я останавливаюсь ровно за его плечом. Сколько раз я наблюдал картину, когда разъярённые родители били и унижали своих детей лишь только потому, что им было невыносимо больно? Уже поднимаю руку, чтобы успокоить отца, но он вдруг медленно выдыхает, и красное марево гнева вокруг него исчезает.       Дверь слегка приоткрывается.       — Приходи не позже десяти.       Джеймс застывает на месте, а Гарри чуть улыбается и негромко проговаривает:       — Опусти меч, сынок, на тебя никто не нападает.       Я перевожу взгляд на старшего. Он медленно расслабляется.       — Хорошо, па. Буду не позже десяти. Можно уже пойду?       Гарри кивает.       — Будь осторожен.       Когда Джеймс уходит, его отец едва слышно проговаривает длинную латинскую фразу: заклинание обнаружения. Джеймс зря надеется, что отец не узнает, где он был.       Вторым взмахом палочки Гарри восстанавливает лампочку в люстре, потом берёт на руки дочь.       — Ты хотел показать свою новую картину, Альбус.       Ал расстроен не меньше Лили, но не подаёт виду. Он несёт отцу и сестре своё оранжевое море, и они некоторое время внимательно его рассматривают.       А потом все трое выходят на пляж. Море слегка волнуется, но купаться это не мешает. Пока Ал и Гарри плещутся, я смотрю, как малышка рисует узоры на мокром песке. Вокруг, весело лая и высунув розовый язык, носится Флаффи. За горизонт медленно садится солнце.       — Папуля, — кричит Лили и отряхивает пальчики от песка, — смотри, я тоже нарисовала картину.       Гарри выбирается из морских волн и смотрит на странную долговязую фигуру в длинном одеянии, изображённую на мокром песке.       — Так. — Он присаживается рядом с дочкой на корточки. С его волос на спину и на грудь льётся вода. — Кто это, Лилс? Я?       Девочка трясёт головой, а потом показывает прямо на меня маленькой ладошкой.       — Это ангел, папа, он пришёл, чтобы всех нас спасти. Только я забыла кое-что.       И она рисует два огромных крыла за фигурой на песке.