Крылья

      Оставляю белый дом ненадолго, чтобы найти мальчика. Джеймс был сильно расстроен, когда ушёл, и я волнуюсь, как бы не наделал глупостей. Найти его легко. Я могу «увидеть» человека в любой точке мира, если сосредоточусь. Но лишь того, кого видел однажды. Как это происходит мне неизвестно, но стоит мне захотеть, и я тут же появляюсь рядом.       Вот и сейчас я переношусь к Джеймсу Поттеру, стоит лишь о нём подумать.       Плетёное кружево тени от навеса укрывает столики прибрежного кафе. Лёгкий бриз треплет полосатые скатерти и разносит тихий звон бокалов. Само кафе — это скорее просторная веранда, сложенная из светлого дерева, выбеленного солнцем и морским ветром. Широкие окна распахнуты навстречу морю, лёгкие занавески колышутся от ветерка. Деревянный пол слегка поскрипывает под ногами. Вдоль стен стоят низкие диванчики с яркими подушками. Над головой, под самым навесом, висят гирлянды из разноцветных фонариков, мерцающих мягким светом, а с потолка свисают сети, полные морских раковин и поплавков, добавляя кафе морской колорит.       Джеймс сидит за дальним столиком. Перед ним — стакан воды со льдом. Он то и дело трогает волосы и ёрзает, бросая взгляд в сторону барной стойки. Я оглядываюсь.       За стойкой суетится хорошенькая девушка. Волосы её, прихваченные синим ободком, струятся на плечи золотистой волной и спускаются ниже талии. Она хрупкая и тонкая, одета в полупрозрачное нежно-розовое платье, сквозь которое просвечивает чёрный купальник.       Девушка мила со всеми, кто подходит к ней за выпивкой, улыбается, перекидывается парой лёгких фраз. Джеймс следит за ней исподтишка, то и дело прикладываясь к стакану с водой и отводя взгляд, когда она смотрит.       Усмехаюсь. Мотоцикл. Ну конечно. Джеймс решил впечатлить барышню и приехать на отцовском мотоцикле. Наверняка адская машина наворочена заклинаниями, поэтому Гарри и не разрешил её взять.       Девушка отдаёт большую кружку пенного высокому джентльмену и отбрасывает длинную светлую прядь с лица. Потом выходит из-за стойки и направляется прямо к Джеймсу. Тот спешно выпрямляется. Я наблюдаю за ним с улыбкой.       — Привет, — говорит она звонким голосом. — Джеймс, так? Ты был здесь позавчера. С… семьёй, верно?       — Ты запомнила, как меня зовут? Мы тут ужинали, когда приехали два дня назад в дыру под названием «Рай».       Облик мальчика совсем не вяжется с тем, что я чувствую в нём. Ему страшно до дрожи в коленках, но голос слегка ленивый, нагловатый, на лице напускное безразличие. Качаю головой: подростки.       — У меня хорошая память, — девушка садится рядом с Джеймсом. Тот вцепляется в стакан. — Как дела?       — Отлично. Ммм… Ты здесь работаешь? — спрашивает Джеймс и тут же краснеет.       Я слышу его мысли: «Что за идиотский вопрос?» Но девушка сразу отвечает:       — Это кафе моего отца. Я приезжаю из Лондона на каникулы и подрабатываю здесь. Как тебе в Раю?       — Неплохо.       — Ужасно скучно, скажи? — Она ослепительно улыбается. — Здесь совсем нечем заняться. Ты живёшь в белом доме на берегу, да? Папа говорил, что его сняли на лето.       — Да. Мой отец снял. Мы с ним видимся нечасто. Будем здесь месяц, пока у него отпуск.       — Кем он работает?       — В издательстве. Ведёт колонку в журнале, — уклончиво говорит Джеймс. Ему, конечно, нельзя нарушать Статут о секретности волшебников. Вряд ли Гарри Поттер работает в обычном магловском издательстве.       — Мои предки тоже развелись. Я живу с матерью в городе, сюда приезжаю на каникулы. А твой папа крут. Писатель, значит.       — Журналист.       Повисает пауза, и Джеймс судорожно ищет тему для разговора. Девушка же его внимательно рассматривает.       — Тебе не интересно, как зовут меня? – спрашивает она наконец со смешком.       На щеках Джеймса появляется лёгкий румянец.       — Ой, прости. Это… невежливо с моей стороны.       — Да ладно, — она уже смеётся. — Мария. Папа называет меня Мари.       — Тебе не нравится?       — Нет, это мило.       — А друзья как называют?       Джеймс смотрит на девушку неотрывно, подмечая гладкость и нежность её загорелой кожи, лёгкий румянец на щеках, запутавшееся солнце в золотых волосах, и я слышу его сердцебиение. Оно частое, заполошное. Рассматриваю мальчишку с улыбкой. Дети. Они такие искренние. И первые чувства — такие трогательные.       — Маришкой. — Девушка склоняет голову к плечу и улыбается. — Завтра у меня выходной, и мы с друзьями едем за дюны, хочешь с нами? Я тебя со всеми познакомлю.       — А что там? — Джеймс хочет казаться не слишком заинтересованным, в чём терпит поражение.       — Заброшенная шахта. Про неё всякие небылицы рассказывают. Будто там привидения живут и всякое такое.       Лицо мальчика озаряется улыбкой. Уж о привидениях он знает больше, чем какие-то там маглы.       — Тебя отец отпустит с нами?       — Сам уйду, — усмехается Джеймс, — во сколько встречаемся?       — Завтра в семь. Здесь. Идёт?       — Идёт.       — Мари! — зовут от стойки. — Гости.       Она солнечно улыбается и дотрагивается до его руки.       — До завтра, Джеймс. Не опаздывай.

* * *

      Вечером белый дом на краю Северного моря выглядит совсем не так, как днём. После заката он преображается, окутываясь мягким приглушённым светом. Солнце, утонув за горизонтом, оставляет лишь румянец на темнеющем холсте небес, а уставший от жары дом вступает в царство тишины и покоя.       Стены, ранее сиявшие белизной, приобретают тёплый медовый оттенок. В окнах загораются огоньки ламп, на веранде, под крышей, зажигаются гирлянды. Их мягкий свет озаряет небольшое пространство перед крыльцом, на котором спит плешивая дворняга.       Я стою возле самого края суши, там, где волны, растеряв мощь, уже становятся робкими и ласково касаются прибрежного песка. В первый миг после заката море, словно зачарованное, замирает, его поверхность становится гладкой и зеркальной, отражает небо, на котором уже разворачивает своё расписное полотно летняя ночь.       Часом ранее я наблюдал, как Гарри сидел на крыльце и курил. Дым струился из его приоткрытых губ. Он только что уложил в кровать малышку Лили, предварительно почитав ей про Питера Пэна. Заглянул к младшему сыну, который сидел в кровати с папкой для рисунков, и потом ждал старшего с прогулки.       Джеймс пришёл почти в одиннадцать. Я видел, как он нарочно тянет время, чтобы не явиться домой в обещанный срок. Он просто медленно шёл по побережью в сторону дома, периодически залезая в море и споласкиваясь. Гарри ждал.       В его изящных пальцах, едва тронутых загаром, тлеет сигарета, тёмные сейчас глаза устремлены вдаль, и он не кажется мне теперь моложе своих лет. Тридцатилетний мужчина, чуть уставший и очень несчастный.       — Ты, наверное, злорадствуешь, да? — вдруг произносит он в никуда. — Ты всегда знал, что я — ничтожество. Такой же, как мой отец. Мне иногда интересно послушать, что бы ты сказал, увидев меня сейчас? — Гарри затягивается, вдыхает едкий дым, потом медленно выдыхает. Сизое облачко прожило недолго: его сразу развеял ветер. — Ничего нового я бы не услышал, но… Просто послушать твой голос — это моя несбыточная мечта. Теперь я могу его только вспомнить.       Мгновения теряются во вдохах и дымных выдохах. Я стою рядом, меня овевает ветер, треплет на мне чёрные одежды, откидывает волосы назад и полощет их в воздухе.       — Я победил благодаря тебе. Но ты этого уже не узнал, было слишком поздно, чтобы сделать хоть что-то. И я, чёрт возьми, ненавижу себя за это. — Гарри резко отбрасывает докуренную сигарету и вытаскивает новую. — Сидел и смотрел, как дурак, как ты умираешь. Как кровь растекается под тобой в отвратительную бурую лужу. Я ничего, ничего не сделал. Просто ушёл. Проклинаю себя за это.       Довольно опрометчиво волшебнику говорить про себя такие слова. Накладывать проклятие на самого себя чревато серьёзными последствиями. Прищуриваюсь и пытаюсь рассмотреть его магическое ядро, ауру, но натыкаюсь на мощный ментальный щит. Надо же, какая магическая мощь.       Понимаю, что он обращается к кому-то, кто был для него дорог, но умер, возможно, по его вине. У Поттера всё внутри скручивается в тугой комок, но он не плачет. Слёзы не доходят до глаз, останавливаются где-то в груди и перекрывают поток воздуха. Он прерывисто вздыхает.       — Наверняка ты знал дюжину заклинаний, чтобы вытащить человека из подобной ситуации. Ты знал как, а я — нет. И теперь я живу с осознанием того, что мог бы тебя спасти, но не сделал этого. Прости меня.       Я вглядываюсь в его лицо. Вижу теперь и морщины возле глаз, и легкую небритость. Он выглядит измотанным, каким-то неживым. Мгновенно понимаю, что чувство вины, которое владеет им сейчас, выпивает из него жизнь по капле. Яркие зелёные глаза потухли. Он больше не сияет.       — Видишь, я не слишком-то хорошо устроился в жизни. Впрочем, ты никогда и не сомневался в том, что из меня не получится ничего путного. А хотя… Вряд ли ты вообще думал об этом. Обо мне.       Меня в грудь ударяет глухая, звериная тоска. Такая сильная, что я даже делаю шаг назад. Мир словно выцветает, теряет краски у меня на глазах. Я уже не вижу огней города вдалеке и звёздного неба. Не слышу шума прибоя. Я словно замерзаю, становлюсь окоченелым. Я смотрю на Гарри, который молча курит сигареты одну за другой на крыльце белого дома, и чувствую застарелую, давнишнюю боль, которая терзает его душу много лет, беспощадно и изощрённо, словно искусный палач.       — Я всегда чувствовал это к тебе, мне кажется, всегда знал, что только ты можешь утолить мою жажду. Господи, Северус, как бы я хотел, чтобы ты был жив. Пусть ненавидел бы меня, пусть я бы потерял всякую возможность тебя видеть, но ты был бы жив. Я бы знал, что ты дышишь, где-то живёшь, что-то делаешь… А так… — Гарри, щурясь, смотрит в темнеющее море. Оно поёт ему свою шумную песнь. — Ты умер, и я умер вместе с тобой.       «Он умер, — думаю я, глядя, как тёплые волны прокатываются под моими босыми ступнями. — Гарри Поттер оплакивает кого-то уже много лет. Кто этот Северус?» Жаль, что вместе с жизнью люди теряют свои имена. Душам они ни к чему.       Неподдельная, искренняя скорбь. Бездонная тоска. Мне хорошо знакомо это чувство. Я всегда старался избегать скорбящих людей. Трёхсотому достаточно было лёгкого касания, чтобы облегчить человеческую ношу, а мне почему-то сразу открывались подробности, душевные страдания, причины. Поэтому я и избегаю прикосновений. Однажды напарник предположил, что в посмертии мы получаем то, чем жили в жизни. Ангелом я ощущаю мало радости. Неужели моя человеческая доля была столь горька?       Мои домочадцы уже спят. Гарри, дождавшись сына, ничего не сказал ему по поводу опоздания, только предложил поужинать. Джеймс отказался и поднялся в свою комнату. Отец проводил его внимательным взглядом, вздохнул, выбросил очередной окурок в песок, почесал за ухом прижившегося пса и ушёл в дом. Скоро встанет солнце, а свет в кабинете погас всего несколько минут назад.       Воздух рядом электризуется, и в невидимых воздушных завихрениях появляется Двести пятьдесят четвёртый.       — Ух! Что-то я рано, да? — спрашивает он жизнерадостно. — Ты куда пропал?       Окидываю его взглядом. Длинные чёрные волосы, обрамляющие худое лицо; синие глаза, вечно горящие лукавством; фигура, закутанная в такую же чёрную мантию, как у меня, — высокая, ладная.       — Меня всего пару дней не было, чего ты всполошился?       В больнице всегда много ангелов, особенно в детской. В тихих палатах дни тянутся медленно и однообразно, но в отделении детской хирургии вечно творится нечто невообразимое. Если пожелает, ангел может показаться любому человеку, но Двести пятьдесят четвёртый всегда оставался невидимым.       Невидимым для глаз ребят, но ощущаемым каждой клеточкой их тела. Он приносил с собой вихрь озорства и веселья. По палате летали игрушки, забавно танцевали плюшевые медведи, цветные карандаши оживали и самовольно рисовали на серых больничных стенах весёлые рожицы. Дети, прикованные к постели, удивлённо переглядывались, не понимая, что происходит, но в их глазах неизменно загорались искорки смеха.       Двести пятьдесят четвёртый с улыбкой наблюдал за тем, как лица детей оживают. Он подталкивал их к шалостям и играм, заставляя их забыть о боли и страхе. То подушка вдруг ни с того ни с сего взмывала с кровати в воздух, то одеяло сползало и принималось танцевать. Дети, понимая, что здесь творится что-то необычное, начинали сами придумывать игры, подталкиваемые невидимой силой. Вечером, когда гасили свет, ангел пел им тихие колыбельные, и они засыпали с улыбками на лицах, веря в то, что чудо существует, и что оно всегда рядом, даже если его не видно.       Мыльные пузыри из ниоткуда, летающие тарелки и капельницы вносили сумятицу и бардак в размеренную жизнь больничной палаты, но действовали крайне положительно на больных ребят. Ожидающие операции дети расцветали на глазах. У них начинали блестеть глаза и румянились лица, они улыбались и смеялись, а врачи и медсёстры только разводили руками. По всему госпиталю ходила молва, что в детской хирургии поселился полтергейст.       — Да не всполошился я, с чего ты взял? — голос у Двести пятьдесят четвёртого — как у молодого парня, хотя выглядит он моим ровесником. Мы все застываем в том возрасте, в котором умерли. — А что ты тут вообще делаешь, на этом пляже?       Я бросаю короткий взгляд на белый дом, и он на секунду оборачивается.       — А, понимаю. Нашёл «своих» людей?       Пожимаю плечами.       — Чувствую, что должен быть здесь.       Он смеряет меня взглядом и говорит сочувственно:       — Знаю, умер твой человек. Тебе нелегко пришлось.       Приподнимаю брови.       — Это был не мой человек. Девочка Трёхсотого. Он повёл её дальше.       — Ну да, — неопределённо тянет он, рассматривая меня. Горизонт уже начинает светлеть. — Знаешь, я тоже считаю, что люди должны быть здесь. Успеют они пройти по этой чёртовой Тропе.       Я смотрю на него в недоумении.       — Чёртовой, — повторяю так, будто ослышался. Двести пятьдесят четвёртый криво ухмыляется.       — Этот мир создан для них, так почему бы им тут не задержаться подольше? Что такое сотня лет? И это в лучшем случае. Людская старость длится почти полжизни. Разве это справедливо? — Он садится на песок. Волны не могут потревожить ни его одеяния, ни бесплотного тела. — Половина жизни детство, половина старость и небольшой промежуток, когда человек может наслаждаться жизнью, рожать детей, любить другого человека. Ты ощущал любовь, Триста девяносто четвёртый? Знаешь, что это?       Я молча смотрю на него некоторое время. Любовь, как по мне, ещё хуже скорби.       — Он дал им любовь, земную жизнь, они могут ощущать эту чёртову воду, тепло солнца, аромат цветов! А потом что? Тропа? Ну её нахрен, — вскрикивает он. — Сияющий путь в лучшую жизнь. Половина из них становится как мы. Хорошо тебе, Триста девяносто четвёртый? Каково тебе в лучшем мире?       — Паршиво, — соглашаюсь, снова глядя на горизонт.       — Вот. И мне тоже. А что делать? Хоть их спасти, а кого спасти нельзя… — Его лицо на мгновение искажается, и до меня долетает едва ощутимая волна эмоций. — Я попытаюсь.       Кроме нас на пустынном берегу пока никого нет.       — Я нарушаю все мыслимые и немыслимые правила для них. «Ангел должен быть невидим и неощутим». — Он сплёвывает на землю без слюны. Привычка, оставшаяся от человеческой жизни. — Если мне нужно будет вывернуться наизнанку или нарушить ещё сотню глупых правил, чтобы спасти чью-то жизнь, я это сделаю. Я считаю, что мы здесь не для того, чтобы вести по Тропе. Мы что, псы-поводыри? Мы ангелы, чёрт бы нас драл!       — Двести пятьдесят четвёртый, замолчи. Ты доведёшь нас до беды.       Мы оборачиваемся. На мокром песке поодаль стоит Трёхсотый. Лицо у него неимоверно усталое. Он зачёсывает назад короткие светло-рыжие волосы и шагает к нам.       — Как там твой Тоби? — внезапно спрашиваю я.       Двести пятьдесят четвёртый кивает.       — Идёт на поправку. Операция была сегодня, прошла хорошо. Он совсем недолго пробыл в реанимации, уже в палате.       Вокруг нас начинают появляться другие: близко рассвет. Я стою, готовлюсь слушать Песнь, думаю о правилах и способах их нарушить. Мне впервые кажется, что тот, кто сделал меня ангелом, — полный идиот.

* * *

      Весь следующий день Гарри Поттер работает. Я сижу на диване в крохотном кабинете, где помещается только письменный стол, заваленный бумагами, папками, свитками, и наблюдаю за бегущей строкой текста на ноутбуке. Семья волшебная, но в доме полно магловской техники. Сыновья учатся в Хогвартсе — закрытой школе для владеющих магией, но и у одного, и у другого — магловские увлечения. Гарри работает на обыкновенном ноутбуке, хотя иногда записывает свои мысли пером на пергаменте. В коридоре горят электрические лампы, а рядом в подсвечнике стоит свеча. Еда готовится исключительно при помощи магии, зато уборку Гарри любит делать руками и использует волшебную палочку лишь когда торопится.       Приглядывая в окно за Алом и Лили, играющими на пляже, Гарри пишет статью. Я читаю пару абзацев и с удивлением понимаю, что она рассказывает о том, как работает телевизор. Поттер пишет об эфирном, кабельном, спутниковом сигналах и их преобразовании в изображение и звук. В подробности он не вдаётся, пишет легко и интересно. Так, что я даже зачитываюсь.       Узнаю, что его любимый фильм — «Моя прекрасная леди», что он несколько раз смотрел «Заводной апельсин» и обожает музыкальные комедии. Он рассказывает магам о магии маглов, как бы нелепо это ни звучало. Как простой ящик, набитый проводами и микросхемами, превращает невидимые волны в кино.       После обеда малышка Лили отправляется спать, Ал, прихваченный солнцем и намазанный кремом, сидит в своей комнате за мольбертом, Джеймс снова убежал в прибрежное кафе, а у Гарри звонит мобильник.       Не отвлекаясь от экрана ноутбука, он зажимает значок громкой связи.       — Гарри Поттер.       — Как официально.       Голос слегка озадаченный и насмешливый. Поттер бросает взгляд на экран телефона.       — Марк, привет. Я ответил, не посмотрев, кто звонит. Как дела?       — Всё хорошо. Ты уехал из Лондона?       — Два дня назад. Я же предупреждал тебя.       — Я помню. — На том конце висит небольшая пауза. — Что делаешь?       — Работаю. Марк, сейчас неподходящее время, хорошо? Я тебе перезвоню вечером.       — Ты только скажи, ты в Раю, да?       Гарри вздыхает, глядя на незаконченную статью и список в блокноте под заголовком: планы на июль.       — Да, Марк. Точно в Раю.       — В том доме на побережье, как и в прошлом году? Я приеду вечером.       — Да-да, — невнимательно говорит Поттер, просматривая свои записи. — Пока. — Из телефона доносятся короткие гудки, Гарри ерошит волосы, втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы, встряхивается и тихо говорит: — О чём я хотел написать, Северус? Сбили с мысли…       Внимательно его рассматриваю. Он разговаривает со своим Северусом постоянно, будто это вошло у него в привычку. Встав с постели сразу после восхода солнца, он сказал уже знакомое: «Новый день, Северус. Ты видишь?». Когда принял быстрый холодный душ и вышел на пробежку, взглянул на поднимающееся из синих волн огромное красное солнце, проговорил сбивчивым голосом: «Наверняка ты рано вставал? Видел восход солнца? Красиво, правда?». Поттер мог обратиться к нему совершенно неожиданно, в обыденной ситуации, по любому поводу: «Молоко убежало. Ты бы непременно сказал, что я безрукий», «Блин, Северус, где ключи, я же положил их сюда…», «Ты не помнишь, где словарь? Куда я его дел в прошлый раз?», «Интересно, какое блюдо ты любил больше всего? Я неплохо готовлю», «Вчера я читал твой учебник…»       Он действительно открывает её, эту книгу. Потрёпанный переплёт, пожелтевшие страницы, на обложке — закипающий котёл. Старая, грязная, в каких-то пятнах, но бережно хранимая, не пыльная. Поттер достаёт её из ящика стола, нежно переворачивает страницы, исписанные мелким убористым почерком, и улыбается. Им владеет щемящее чувство утраты, но вместе с тем на душе его светло. Перечитывая любимые моменты, он тихо смеётся, и его лицо становится совсем молодым. Я представляю его мальчиком. Наверное, он был безрассудным сорванцом, который лез куда ни попадя и крепко получал за это. А Северус…       Мне становится с каждым днём всё интереснее: кто он? Гарри не рассказывает, но я чувствую, как сильно он к нему привязан, как сильно любит его, и ощущаю всё большее любопытство.       Что это за чувство, пронесённое сквозь годы? Разве так бывает — любить умершего столько лет? Вязнуть и вязнуть в этой безнадёге, плыть до горизонта, бежать по пустыне к миражу. Ведь у него была целая жизнь. Жена, дети, другая любовь, семейные хлопоты. Что-то подсказывает мне: он не смог забыть. Но это глупо! Глупо жить несбыточными, безумными мечтами, думать и думать о человеке, которого больше нет, разговаривать с ним, как будто он находится рядом.       Может, Гарри Поттер сумасшедший? Скорбь и любовь сплелись в нём в такой тугой клубок, что он не отличает больше реальность от мечтаний? Но он не похож на безумца. Он просто раз за разом возвращается к нему, своему Северусу, кем бы тот ни был. Как будто просто представляя, что он рядом, Гарри становится легче жить и дышать.       День медленно течёт в мареве летнего зноя. Джеймс пропадает где-то. На секунду отлучившись, я убеждаюсь, что у него всё хорошо. Встретившись с друзьями Марии, он вместе со всеми сел в машину с открытым верхом, и они укатили к краю пляжа, туда, где много лет назад добывали уголь. Заброшенная шахта. Семеро подростков не полезли внутрь, а расположились рядом с пиццей и несколькими бутылками колы. Мария сидела рядом с Джеймсом, то и дело дотрагиваясь до него загорелым нежным плечом. Мальчик слегка краснел, но храбрился.       Дома Лили случайно опрокидывает палитру с только что разведёнными красками Альбуса, но мальчик снова демонстрирует удивительное спокойствие. Он только гладит по голове расстроенную сестру, улыбается ей и смешивает нужные оттенки снова. Ужинают на веранде. Лили и Ал тайком подкармливают под столом Флаффи. Гарри делает то же самое, только втайне от детей. На закате к крыльцу подъезжает зелёный навороченный джип.       — Дядя Марк! — вскрикивает малышка Лили и бросается к машине.       От Гарри до меня доносится лёгкая волна недовольства. Он не слишком рад приезду этого человека.       Из джипа выскакивает невысокий блондин, одетый в белый летний костюм, разрисованный пальмовыми листьями. Он немного младше Поттера, на вид парню лет двадцать пять. Нежное лицо, голубые глаза. Красавчик.       — Принцесса! — Марк подхватывает на руки Лили и невысоко её подбрасывает. Девочка хохочет, а парень целует её в щеку и ставит на ножки. Потом пожимает руку Альбусу.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает удивлённо Гарри, подходя.       — Я же сказал, что приеду.       — Когда?       Марк улыбается тепло и ласково, склоняет голову к плечу. Его золотые волосы закат окрашивает оранжевыми всполохами. Вечер рисует в голубых глазах блики и звёзды. Он подмигивает Алу и вновь смотрит на Гарри. От него во все стороны, как морская волна, ударившаяся о камень, брызжет счастье.       — Когда звонил. Ты меня не слушал? — он подходит ближе, засунув руки в карманы брюк. Всё его существо устремляется к Гарри. Ему до одури хочется поцеловать Поттера, но рядом вертится Лили, и я мгновенно понимаю, что они — любовники.       — Извини, — пожимает плечами Поттер, потом улыбается, — наверное, пропустил мимо ушей. Был занят статьёй.       — Не страшно.       — Дядя Марк, мы хотели искупаться. Ты с нами?       — С удовольствием, маленькая рыбка. А папа пойдёт? — Он бросает лукавый взгляд на Поттера.       — Придётся, — ухмыляется тот и стаскивает футболку через голову. Флаффи громко гавкает, напоминая о себе, и деловито бежит к воде.       После того, как накупанным и довольным детям выдано мороженое и они убегают в дом смотреть мультфильмы на самом обыкновенном магловском телевизоре, Гарри и Марк располагаются на веранде с бутылкой виски и двумя бокалами.       — Немного, — возражает Поттер, когда Марк тянется, чтобы налить ему напитка. — Мне завтра в издательство с утра.       — Ты же в отпуске.       Они сидят в плетёных креслах, слева шумит море.       — У меня сроки горят. Мне разрешили работать дистанционно. Я закончил сегодня статью, завтра нужно показать её редактору.       — Пошли по электронке. — Марк делает маленький глоток и смотрит на Гарри неотрывно. — Ты умеешь?       — Умею. Но мне всё равно нужно в издательство.       Рука Марка, всё это время кравшаяся по подлокотнику кресла, накрывает пальцы Гарри. Тот свою руку не убирает, но негромко говорит:       — У меня дети здесь.       — Они пошли в дом.       — Джеймс не вернулся с прогулки.       — Он уже взрослый. — Марк тянет к нему через подлокотник, и мягко утыкается носом в щеку. — Я соскучился. Не видел тебя целый месяц. Долбанная командировка, а теперь отпуск твой… Целая вечность.       — Как дела в отделе?       — Да к чёрту их всех. Сами не знают, чего хотят. Я теперь больше бумажной волокитой занимаюсь, только и успеваю, что бланки заполнять.       Гарри мягко улыбается, поворачивает голову и легко касается губами губ Марка. Поцелуй мягкий, нежный, Марк подбирается в кресле, всем телом тянется к Поттеру, он изгибается и привстаёт, чтобы тревожным рукам было больше пространства, чтобы больше обнять, погладить, потрогать. Когда бледная ладонь ложится Гарри на пах, тот решительно разрывает поцелуй и убирает её оттуда.       — Прекрати, — говорит он с улыбкой, — в комнате Ала горит свет, и мы на улице. Любой может нас увидеть.       — Это уж точно.       Я давно заприметил идущего к ним Джеймса. Тонкая фигура мальчика едва виднелась в стремительно сгущающихся сумерках, и влюблённые, конечно, её не заметили сразу. Джеймс останавливается возле крыльца, сунув руки в карманы джинсов, всем своим видом демонстрируя презрение и отвращение.       — Привет, Джейми, — улыбается Марк. Мальчик бросает на него мрачный взгляд.       — Джеймс, — поправляет он, — никак не запомнишь? Извините, что помешал. Я уже ухожу.       Гарри встаёт с кресла.       — Ты снова поздно. Всё в порядке? — Джеймс несколько раз кивает. — Ужин на плите.       — Я не голоден. Мы поели с друзьями. — Мальчик искоса смотрит на Марка, потом цедит: — Не отвлекайся, — и уходит в дом.       Марк приподнимает брови.       — Дерзкий парень. Меня б мой старик за такое…       — Ему нелегко.       Гарри садится обратно в кресло, и я тут же улавливаю волну разочарования, исходящую от Марка. Да, теперь-то его любовник совсем не настроен на интим.       — Он тяжело пережил мой развод с Джинни, а потом ещё раз… Он очень зол на меня. Это пройдёт со временем.       Они сидят до позднего вечера. Марк, конечно, остаётся, выпив два бокала крепкого виски. Дом погружается в ночь. Из маленькой спальни на первом этаже сначала доносятся обрывки приглушённого разговора, звуки поцелуев, тяжёлое, страстное дыхание. Я вижу тесное переплетение обнажённых тел, как светловолосая голова запрокидывается от переполняющего тело восторга. Я вижу руки, скользящие по коже, слышу срывающийся, на грани беззвучия шёпот:       — Гарри, пожалуйста…       Покидаю спальню, выхожу на берег моря. В небе плывут тёмные облака, затмевая яркий месяц. Вокруг меня вьётся дворовая псина. Нагибаюсь и протягиваю ей ладонь. Животные видят нас всегда. Собака сразу ластится, толкает носом руку, гладь, мол, давай.       — Что, дружок, нашёл себе людей?       Пёс совершенно точно улыбается, глаза у него умные и добрые, шкура рыжая в чёрных пятнах на брюхе. Я глажу его по голове между ушами, потом поднимаю взгляд к звёздам.       — И я, кажется, тоже.