Крылья

      Малышка Лили полюбила со мной разговаривать. Она показывала мне свои рисунки и криво слепленные из пластилина фигурки, крутилась перед зеркалом и, как истинная будущая девушка, спрашивала, красивая ли она.       — Очень красивая, — серьёзно отвечал я, и она улыбалась.       Девочка лепила куличики из мокрого песка и, если рядом никого не было, рассказывала мне, что это школа Хогвартс.       — Когда-нибудь я там буду учиться, и, конечно, на Гриффиндоре, как мой папулечка и мама. — Она показывала на куличики и называла башни: — Это директорская! Смотри, ангел, тут три маленьких башенки, тут всегда живут директора Хогвартса. А это башня Гриффиндора. Тут находится гостиная. И главная башня. — Лили ткнула пальчиком в самый большой и от того кривой куличик. — Тут есть лестница, которая ведёт во все концы замка.       Я сидел рядом на песке. Моя чёрная мантия растекалась подо мной складками. Одной рукой упирался в песок, другой — поддерживал падающую «башню». Эта девочка будила во мне что-то болезненно забытое. Что-то, что навсегда было похоронено в памяти человека, которым я когда-то был. Я мучительно припоминал, глядя в её очаровательные зелёные глаза, отчего они мне так дороги, и не мог вспомнить. До боли. До злости. А маленькая Лили всё лепила свои куличики и рассказывала про волшебную школу, где хотела бы побывать как можно скорее. Она сокрушалась, что ещё очень мала и что её магия не проснулась, выражала испуг и сомнения по поводу того, что она не проснётся никогда, но я уже видел вокруг хорошенькой головы с рыжими кудряшками сияние, характерное для магов, — ауру. Она будет волшебницей, вне всякого сомнения.       Вечером, когда солнце уже купалось в море, расписывая его волны в охристый и алый, Лили поманила меня за угол дома и показала на кривоватый шалашик из досок и кирпичей, явно сделанный своими руками. Всё строение было покрыто махровым полотенцем.       — Ангел, иди сюда, я сейчас раскрою тебе свой секрет. Ты ведь никому не скажешь, да?       — Не скажу, — улыбнулся я. Мне так хотелось ощутить мягкость её медных волос ладонью, но я не чувствую прикосновений.       Малышка оттопырила мизинчик и протянула мне кулачок:       — Клянись.       Она была так взволнована, так верила в свою маленькую детскую тайну, что у меня что-то замирало внутри. Наши мизинцы зацепились друг за друга, как крючки.       — Клянусь.       Она была очень серьёзна. Клятва скреплена, и я с любопытством заглянул под полотенце. В «домике» стояли баночки с водорослями. Игольчатыми, с большими круглыми лепестками, с длинными тонкими листьями, похожими на тину, нитеобразными, — разными-разными. Много баночек.       — Это твоя коллекция?       Лили улыбнулась.       — Да. Я собрала их на берегу, спасла. Они высыхали. А вот эту, — она достаёт крайнюю баночку с полудохлым красным растением, — я нашла совсем сухой, поместила в воду, и через час она ожила, представляешь? Я как ты, ангел!       — Почему ты так считаешь?       Мне действительно было интересно знать ответ на вопрос.       — Ты пришёл, чтобы нас спасти. А я спасаю водоросли. О них совсем некому позаботиться.       Бродячий пёс и правда прижился. В один из дней Гарри даже принёс ошейник. Лили радовалась, словно наступило Рождество. Вопреки его же словам о том, что собаку нельзя приручать, Поттер всё больше проникался к ней симпатией, ласкал и гладил, а Флаффи не оставался в долгу: вилял хвостом, кидался в ноги и громко оглашал окрестности радостным лаем, когда хозяин возвращался с работы. Белый дом никто не беспокоил, и домочадцы тоже жили мирно.       Джеймс всё чаще пропадал в прибрежном кафе у Маришки с новыми друзьями, и младшие дети оставались одни, пока отец был в редакции.       Я смотрю как они резвятся на пляже: Альбус, худой и высокий, с горящими тёмными глазами, — и пылающая длинноволосая Лили. Рядом носится Флаффи. Кидается на ревущие волны и с лаем пытается их укусить.       Волосы у Лили напитаны магией. Я чувствую это ясно. Они необычно длинные и густые для её четырёх с половиной лет, не заплетаются ни в какие причёски и будто живут собственной жизнью: подвижные, мягкие, своевольные. Я любуюсь ими. Лили роет бассейн в песке. Альбус носит воду в красном ведёрке, но сколько они ни стараются наполнить глубокую яму, вода всё время впитывается.       — Ещё! — командует Лили, и Ал сразу бежит к морю.       Они играют всё утро. Поттер снова уехал в редакцию, оставив за старшего Джеймса, но тот улизнул к друзьям при первой же возможности. Лили всё больше углубляет яму.       — Нет, — говорит Альбус, устав в конце концов бегать за водой, — так мы бассейн не наполним. Нужно ведро побольше. В кладовой было. Я сейчас найду.       Смотрю как он убегает к дому. Солнце прихватило загаром его плечи и шею, к вечеру он будет весь красный.       — Триста девяносто четвёртый.       Оборачиваюсь. Позади меня стоит напарник. Внутри моей бессмертной души что-то с хлопком лопается. У Трёхсотого такой вид… Я хорошо знаю этот взгляд: он только что с Тропы.       — Кто? — спрашиваю ровно.       Он говорит лишь одно слово:       — Тоби.       — Что? — Я поднимаюсь на ноги. — Два дня назад Двести пятьдесят четвёртый говорил, что Тоби идёт на поправку.       Трёхсотый качает головой.       — Я только что провёл его по Сияющей Тропе. Но дело не в этом.       Я молча жду и смутно догадываюсь, что он сейчас попросит.       — Нам нужна твоя помощь. Его хранитель… Словом, он не в себе. Мы ничего не можем сделать. Он пугает персонал больницы. В палату никто не может войти. Он не отдаёт тело мальчика и на всех кидается. Может быть ты сможешь его образумить. Помоги.       Смотрю на малышку Лили в жёлтом купальнике. С ней Альбус, вон он уже идёт, несёт огромное ведро. К обеду должен вернуться Гарри. Осталось всего два часа.       — Хорошо. Но ненадолго.       Я поворачиваюсь к девочке, которая как ни в чём ни бывало продолжает копаться в песке.       — Маленькая мисс. — Она поднимает на меня зелёные глаза, и я понимаю, что Трёхсотого она не видит. Только меня. — Обещаете мне не лезть в воду, пока я не вернусь?       Она хлопает длинными ресницами. Солнце зацеловало её личико веснушками. Глазки скользят мимо меня, за мою спину, и по золотистым отблескам в них я понимаю, что она рассматривает мои крылья. Или яркое сияние от них, которое охватывает всю мою фигуру.       — Но жарко же, — говорит она слегка капризно. — А с Альбусом можно?       — Нет. — Я качаю головой. — Мой друг в большой беде, мне нужно ему помочь, но я не могу оставить вас одну, если вы мне не пообещаете. Я знаю, что вашему слову можно верить.       Личико Лили становится заинтересованным.       — Вашему другу — такому же ангелу, как вы? — спрашивает она.       — Да.       — Хорошо. Я даю слово.       Улыбаюсь, касаюсь её удивительных волос, которые тут же начинают пушиться и льнуть к моей руке, и исчезаю.       Мы с напарником появляемся в госпитале, и первое, что я вижу — это испуганные медсёстры, столпившиеся в коридоре перед хирургическим отделением.       — Раздался сигнал тревоги, я вошла в палату и вдруг свет погас, — говорит одна из них, со светлыми кудрями, выбивающимися из-под голубой шапочки. — Не просто выключился, а как будто растворился. Я оказалась в темноте, это днём-то! А потом я увидела… — Она сглотнула.       — Что увидела-то, что? — нетерпеливо спрашивает другая.       — Он летал.       — Кто?       В коридоре мгновение висит тишина, а потом в свистящем шёпоте кудрявой слышится почти животный страх.       — Мальчик. Тоби. Он парил над кроватью, как будто… Дух.       Женщины с недоумением смотрят на неё.       — Мариса, ты на грудь, случайно, не приняла? Как это «парил»?       — А так! — огрызается Мариса, встряхивая кудрями. — Бедняжка как Богу душу отдал, так это началось. Он завис в футе от кровати, вещи по палате летали. Кардиомонитор сам собой разбился. Я к главврачу, говорю, священника надо вызвать. Тот сначала посмотрел на меня, как на сумасшедшую, а потом и сам увидел: летал мальчик.       — И раньше там какие-то странности случались, — поддерживает кудрявую медсестра в очках. — Бывало, вещи сами собой двигались. А сам мальчишка — тоже не от мира сего, всё говорил, что с ним находится высокий крылатый человек с длинными чёрными волосами и тенью пса. Надо же такое выдумать.       Дальше я слушать не остаюсь. Прямо сквозь стеклянные двери иду в палату, где лежал Тоби.       Сразу становится понятно, о чём судачат женщины. Двести пятьдесят четвёртый сидит на кровати и держит тело на руках. Трубки от капельниц болтаются оборванные, палата выглядит так, будто в ней швырялись мебелью: разорванные подушки, развороченная постель, разбитое медицинское оборудование. Любимая кружка Тоби, остатки печенья, игрушки и раскраски, которые он так любил, — всё валяется на полу.       — Убирайся, — голос глухой и безжизненный.       Делаю прямо противоположное: вхожу в палату, сажусь рядом с ним на распотрошённую постель.       — Ты что, не слышал? Убирайся!       На узкое бледное лицо Двести пятьдесят четвёртого страшно взглянуть. Оно словно высечено из камня, а глаза сверкают злобой.       — Отдай мальчика, — произношу я ровно, — не пугай медперсонал. Тоби уже не здесь. Ты держишь на руках только тело.       Он вскидывается, словно я его ударил. За его плечами я вижу два сияющих луча, уходящих вверх, в потолок палаты, — крылья. Они не материализовались, но уже видны.       Боль. Невыносимая, всепоглощающая боль разрывает его на части. Я чувствую её, как свою. «Так не должно быть. Ангелы не ведают таких мук».       — Я любил этого мальчишку. Любил его светлую улыбку, его смех, его наивные вопросы, — шепчет Двести пятьдесят четвёртый. — Он знал, что я здесь. Он видел меня. Посмотри.       Над кроватью по стенам развешаны рисунки, а на них многократно повторяющаяся фигура с собачьей тенью. Они все как один крылатые.       — Тоби видел твои крылья? — спрашиваю я удивлённо. — Но это невозможно. Никто не может видеть крылья ангела, пока тот сам их не призовёт.       Прижав к груди мёртвого мальчика, Двести пятьдесят четвёртый бесслёзно плачет, ослеплённый своим горем. Мир отзывается на его скорбь удивительным образом: все предметы вокруг будто подсвечиваются, отрываются от пола, левитируют в нескольких дюймах от поверхностей и слегка покачиваются в воздухе, как будто в невесомости.       Медсестра, заглянувшая в палату, застывает на мгновение в ужасе. Со стороны коридора через стекло смотрят другие работники больницы. У всех напуганные лица.       — Я проклинаю свою беспомощность, свою неспособность спасти этого ребёнка. Я должен был защитить его, оберегать… — Меня ударяет такой волной боли, что я на мгновение зажмуриваюсь. — Я нёс за него ответственность, он был вверен мне. Но я его не уберёг. Ничего не сделал. Он умер прямо в этой кровати, один! Я оставил его и даже не был рядом…       Стоять возле Двести пятьдесят четвёртого просто невыносимо. Крылья за его спиной становятся всё отчётливее, а потом, загоревшись до невозможности ярко, вдруг рассеиваются. Исчезают без следа. Он издаёт звериный рык, прижимает к себе бедного мальчика. Маленькое личико запрокидывается, безвольные тонкие руки висят вдоль тела. Я отвожу глаза. Меня раздирает на кусочки чувство несправедливости и неправильности. Не должны маленькие дети умирать. Зачем они Ему за Золотыми Вратами?       — Ты нашёл «своих» людей, не так ли? — внезапно спрашивает Двести пятьдесят четвёртый с искажённым лицом. Я лишь вздрагиваю от неожиданности. — Я их видел. Мужчина тридцати лет, его сыновья и маленькая девочка. Что если их сердца перестанут биться? Как тебе?       Не позволяю себе думать о его словах. Вздыхаю по привычке, оставшейся от человеческой жизни. На самом деле лёгких у меня нет, плечи поднимаются и опускаются.       — Почему он умер? Скажи вслух.       — Осложнение после операции. Стремительное. Никто не смог ничего поделать, — горько произносит он, глядя в спокойное личико мальчика.       — И ты тоже. Положи ребёнка на кровать и уходи. Дай родителям его оплакать.       Он меня не слышит. Его лицо, вытянутое и бледное, обрамлённое чёрными волосами, ничего не выражает.       — Ты такой же как я, — произносит Двести пятьдесят четвёртый. Его синие глаза разглядывают меня внимательно, цепко. Во взгляде неумолимо что-то меняется. Он вдруг щурится, потом хватает меня за руку. — Твоё искупление — здесь, на земле — только началось. А моё — уже закончилось.       Как только он произносит эти слова, палату озаряет яркий свет. Кажется, он исходит отовсюду и нет ему никаких преград. Медсестра, в ужасе застывшая на пороге, хватается за голову и тут же падает в обморок, как подкошенная. Люди за стеклом шарахаются вглубь коридора. Прямо под ногами Двести пятьдесят четвёртого разворачивается Сияющая Тропа. Я быстро отхожу от неё в сторону, как от ядовитой лужи.       Ангел целует Тоби в лоб, осторожно кладёт его на кровать. Потом смотрит на меня измученным взглядом. Я знал его в жизни? Почему мне так знакомы сейчас его синие глаза?       — Поспеши.       И всё исчезает.       Раздаётся неимоверный грохот — это падают на пол все левитировавшие в воздухе предметы. Кроме меня в палате больше нет никого. В дверях суетятся медсёстры: приводят в чувство кудрявую девушку.       А меня вдруг словно иглой коллекционную бабочку пришпиливает к месту осознание.       Тоби видел своего ангела крылатым. Видел постоянно, рисовал его. Что если…       «...вы красивый…»       «...о водорослях некому позаботиться…»       «...ты пришёл, чтобы нас спасти…»       «...ой! Забыла самое главное!..»       Малышка рисует на песке мою высокую фигуру, закутанную в чёрную мантию, а потом и два крыла за спиной.       Она видит мои крылья!       Рывок магии такой, что меня как будто разодрали. Сначала я не могу понять, почему ничего не вижу кроме зеленовато-голубой мути и какого-то мельтешения, а потом осознаю: я перенёсся прямо туда, где находилась маленькая Лили. В море. От ужаса душа холодеет намертво.       Глубина небольшая, но меня захлёстывает с головой. Волны, накатывающие на берег, достаточно мощны, чтобы затянуть маленькое тельце под воду, ударить, закрутить и утопить.       — Лили!       На берегу кто-то кричит, кажется, кто-то кинулся в воду.       — Лили, где ты!       Я быстро оглядываюсь, потом немного возношусь над волнами, чтобы оглядеть море, и вижу жёлтое пятно. Её качает совсем рядом, приподнимает ласково и опускает, как в колыбельке. Раскинуты руки, волосы растеклись рыжими змеями по воде. Лили плавает лицом вниз. Камнем бросаюсь к ней, переворачиваю, приподнимаю, прислушиваюсь: стучит! Жива.       Совсем рядом в бушующей пене появляется Гарри, большая волна относит его на несколько шагов от дочери, но он упорно плывёт вперёд. Беру девочку на руки. Сейчас никто не сможет отнять её у меня. Отцу ничего не грозит: он сможет выплыть с небольшой глубины. Выношу девочку на берег, игнорируя её мокрых братьев. Из дома, белый как мел, выбегает Марк с аптечкой в руках и застывает на месте. Они меня не видят, для них малютка плывёт по воздуху сама. Я опускаю девочку на песок, дотрагиваюсь до её груди ладонью и шепчу:       — Энервейт.       Слово приходит само. Я не помню откуда, просто знаю, что так нужно сказать. Из воды позади меня выбегает Поттер. Я уже слышу его тяжёлое дыхание и неровные, торопливые шаги.       — Просыпайся, маленькая мисс.       Я целую девочку в лоб, и она тут же открывает глаза. Рядом коленями в песок падает Гарри. Он хватает дочь за плечи и заглядывает ей в глаза.       — Лили, Лили!       Она закашливается, вода покидает её тело. Отец не может отпустить её из объятий. Рядом стоят заплаканный, мокрый до нитки Альбус и испуганный до серости Джеймс. Марк, запинаясь в латинских словах, скороговоркой шепчет какие-то заклинания.       Но девочка вдруг садится прямо на песке, смотрит мимо отца и братьев, на меня. Протягивает маленькую замёрзшую ручку.       — Ангел. А где твои крылья?       И теряет сознание.

* * *

      В комнате горит ночник в виде пчёлки: тусклый свет испускают непомерно большая голова, полосатое пузо и усики. Я сижу на полу, на толстом пушистом ковре, подогнув под себя ногу и привалившись к стене. Вокруг собралась прекрасная компания: плюшевые медведи, тигры, жирафы, пушистые кошки, заботливо расчёсанные, все в криво завязанных бантиках, куклы с немыслимыми причёсками. И я — мрачный, в чёрной мантии, безумно уставший.       Гарри сидит на кровати дочери с книжкой в руках. Лили, прислонившись к отцу плечом, рассматривает картинки.       Как только девочка потеряла сознание, Гарри словно обезумел. Он изо всех сил тряхнул мягкое безвольное тельце, закричал страшным голосом её имя и тут же аппарировал в госпиталь св. Мунго. Растерянный, напуганный Марк тут же взял себя в руки и позаботился о мальчиках. Альбуса он успокоил, укутал в тёплый плед и сделал для него чай. С угрюмым Джеймсом попытался поговорить, но тот только бросил на него мрачный взгляд и скрылся в своей комнате.       Тем временем в магической больнице появившийся словно гром среди ясного неба знаменитый Гарри Поттер устроил такую панику, что сбежались все врачи, медсёстры и больные. Лили обследовали несколько раз, опутали её сетью диагностических заклинаний. К тому моменту, как взволнованному отцу сказали, что девочка здорова, она уже пришла в себя и сразу разрыдалась от страха: над ней нависала целая толпа незнакомцев в белых халатах. Гарри, услышав её плач, ворвался в палату, раскидав двух санитаров, попытавшихся заступить ему дорогу.       К вечеру девочку отпустили домой, Поттеру выдали успокоительное зелье и персонал вздохнул с облегчением.       — Папуля, ты сильно испугался?       Рыжая головка Лили покоится на груди у отца. Он гладит её длинные волосы и касается макушки губами.       — Конечно. Ты больше не будешь так делать, правда?       Девочка не отвечает. Она встаёт на коленки в кровати и серьёзно смотрит на отца. Я тоже смотрю. Гарри выглядит так, будто вот-вот уснёт. Лицо его несчастное и неимоверно уставшее.       — Папочка, я не могу такого обещать, — тонким голосом говорит Лили.       — Что значит: не можешь?       — Я спасала Флаффи.       Секунду в комнате висит тишина, потом Поттер неверяще переспрашивает:       — Флаффи?       Лили поспешно кивает несколько раз.       — Да. Он играл с волнами, а потом его захлестнуло и он совсем исчез. Я думала, он утонул. Звала Альбуса так громко, и ангела, но никто не ответил. И я решила, что смогу его вытащить.       «Она кинулась в море за собакой», — думаю я отрешённо.       Проклятая псина, живая и здоровая, валялась сейчас на крыльце в новом ошейнике. Сытая и довольная.       Гарри в абсолютном шоке выслушивает эту историю, потом устало сжимает переносицу.       — Лили. Ты понимаешь, что могла сегодня погибнуть? Из-за какой-то… дворняги ты могла утонуть. Разве я не говорил тебе держаться подальше от больших волн?       Лили виновато шмыгает носом, потом ныряет под руку отцу и крепко его обнимает.       — Та волна была огромная, — говорит она тихо. — Я думала только позвать Флаффи, но она накрыла меня и утянула.       «Ударило, сбило с ног и утащило туда, где малышка не смогла достать до дна», — снова думаю я, и в моей голове всё это выглядит ужасно. Воображение рисует несколько печальных картин, чем бы всё это могло закончиться.       С Гарри, судя по всему, происходит нечто похожее, потому что он вздрагивает всем телом, потом прижимает дочь к себе.       — Ничто не стоит твоей жизни, Лилс, ты поняла? Никогда больше так не делай. Тебя спасла магия, а если бы нет, что тогда?       Девочка слегка возится в его объятия, потом негромко говорит:       — Но папуля, меня спасла не магия. Меня спас ангел.       — Ну хватит, дочь! — Терпение Гарри закончилось. Он осторожно отстраняет от себя девочку и смотрит ей в глаза. — Брось все эти глупости. Какие ещё ангелы? Ты понимаешь, что могла погибнуть? Умереть!       Огромные зелёные глаза Лили наполняются слезами. Она молитвенно складывает ладони на груди.       — Папочка, не злись. Это правда был ангел. Он вынес меня из моря, а потом… потом меня что-то сильно толкнуло в грудь, сюда. — Она показывает в область сердца. — Мне на секунду стало больно, и я снова увидела его. Он стоял совсем рядом. Да он и сейчас здесь.       Гарри серьёзно сдерживается, чтобы не вспылить.       — Здесь? Где? — недовольно спрашивает он.       Лили показывает на меня. Я не шевелюсь. Белый плюшевый медведь слева составляет мне компанию.       — Ты хочешь сказать, что видишь его прямо сейчас? — спрашивает Гарри. — Он с нами?       — Да, он сидит вон там. Он очень устал и, наверное, тоже на меня сердится.       — Я не сержусь, маленькая мисс, — тут же отзываюсь я мягко.       — Нет, сердишься, — расстроено отвечает Лили, — я же вижу. Вы за весь вечер не сказали мне ни слова, мистер ангел. И больше не играете со мной.       Гарри смотрит на свою дочь в полном замешательстве, потом переводит взгляд туда, где, сроднившись с игрушками, сижу я. Мне не хочется даже шевелиться. Как будто случившееся сегодня лишило меня последних сил.       — Ну, хорошо. Расскажи мне, как выглядит этот ангел, — осторожно просит Гарри, внимательно рассматривая пространство между жирафом и слоном с огромным красным хоботом.       «Левее смотри, — думаю я, — я здесь».       — Он очень высокий, выше тебя, папуля, в чёрной длинной мантии, широкой, как шатёр. У него чёрные волосы до плеч и тёмные глаза. Очень красивые!       В лице Гарри такой ужас напополам с изумлением, что мне на секунду кажется: сейчас упадёт в обморок уже он.       — Ч-что?..       Лили возится с игрушечным щенком Флаффи и не замечает ошеломления отца.       — Да, папочка. Я тоже удивилась, в книжках ангелы совсем не такие, а он во всём чёрном. Он поцеловал меня в лоб и назвал «маленькая мисс».       Я внимательно наблюдаю за Поттером. Его лицо стремительно теряет краски, он даже пошевелиться не может. Им владеет такое смятение, что я начинаю волноваться. «Да что происходит?»       — Так, Лилс, подожди, я сейчас приду. — Он выходит из комнаты и спускается на первый этаж.       Девочка устраивается поудобнее в кровати и посылает мне нежную улыбку. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга.       — Вот, взгляни. — Гарри возвращается со старой газетой, разворачивает её перед Лили. — Ты этого человека видишь, милая?       Она смотрит на фотографию и улыбается.       — Да, папочка. Это он.       Я поднимаюсь с пола, захожу ему за спину и смотрю на собственное лицо на пожелтевшем газетном листе. Номер «Ежедневного пророка», август 1997 года. Заголовок гласит: «Новым директором Хогвартса назначен Северус Снейп».       — И… он всё ещё здесь, Лили? — спрашивает Гарри совсем тихо.       Она кивает с улыбкой.       — Он стоит прямо за твоим плечом, папуля.