Крылья

      Джеймс встаёт на следующее утро и, не позавтракав, тихо покидает дом. Я приподнимаю брови, взглянув на часы: пять утра. Обычно мальчик спит до одиннадцати. Настроившись на ребёнка, я, не мешкая, иду с ним. Выпускать из поля зрения старшего сына Поттера сейчас опасно.       Джеймс быстрым шагом преодолевает расстояние от дома до ближайшей дюны, которая надёжно скрывает его, и тут уже идёт медленнее. В какой-то момент он снимает обувь и ступает по берегу босиком. Волны лижут его ноги, он улыбается.       Я чувствую в этом юном, полном энергии мальчике такую силу духа, такую неуёмную жажду жизни, что во мне самом невольно просыпается нечто… живое. Молодое солнце, ещё не вошедшее в полную силу, облизывает его лицо и голые плечи. На нём майка без рукавов и светлые шорты. Сандалии он держит в руках. Он не выглядит, как человек, просто гуляющий по морскому побережью: слишком тороплив шаг. Он целенаправленно куда-то идёт, и я не представляю, куда именно, пока впереди не показывается пристань и множество рыбацких лодок.       — А, пришёл-таки, — говорит высокий загорелый до бурого оттенка мужик. На нём выцветшая футболка, когда-то бывшая ярко-оранжевой, закатанные до колен штаны и резиновые шлёпки. — Готов, малец?       Джеймс слегка хмурится при таком обращении, но кивает, и мужик показывает ему рукой на большую лодку, на дне которой лежит рыбацкая сеть.       — На рыбалке был хоть? — спрашивает мужик.       Джеймс, сроду не бывавший ни на какой рыбалке, довольно достоверно корчит оскорблённое лицо.       — Конечно. Каждое лето рыбачу. Мне это не в новинку.       Мужик не слишком верит, но больше ничего не говорит.       Ветер хлещет по лицу, обжигая кожу и оставляя на губах привкус соли. Солнце окрашивает море в серебро, но Джеймсу не до красот природы. Они доплывают на лодке до более крупного судна. Рыбацкая шхуна «Морской волк» качается на волнах. На палубе их встречают ещё несколько человек. Ужасно нервничая и стараясь этого не показывать, Джеймс протягивает руку одному, другому, потом осматривается.       Деревянный корпус, когда-то выкрашенный в насыщенный синий цвет, теперь выцветший и потрескавшийся. Местами краска облупилась, обнажилось потемневшее дерево, изъеденное солью и непогодой. Палуба, испещрённая следами брызг и тяжёлых ботинок, покрыта заплатами из разных пород дерева. Рыболовные сети, свёрнутые в небрежные клубки, лежат вдоль бортов, источая резкий запах рыбы и водорослей. Мачта одиноко возвышается, покосившаяся, не сломленная ветрами многих штормов. На ней болтается истрёпанный ветром флаг. «Рисунок дурацкий, — думает Джеймс, — волчья голова в морской фуражке».       В носовой части шхуны виднеется небольшая каюта с мутными от соли и времени стёклами. Над кормой возвышается небольшая рубка. «Морской волк» не отличается ни размерами, ни скоростью. Скромная труженица моря, повидавшая на своём веку немало штормов и хороших уловов.       — Будешь помогать Моррису, — ворчит капитан, — делай всё, что он говорит, да смотри, не балуй. Хлипкий какой.       Джеймс, обидевшись на «хлипкого», крепко стискивает зубы и берётся за работу. Моррис оказывается добродушным матросом, рыбаком в каком-то там поколении, о чём сразу и сообщает.       — Не волнуйся. Лоцман — это мы так нашего капитана зовём — только с виду грозный. Он отлично знает местные воды и умеет безопасно проводить судно через сложные участки. Попали мы как-то в шторм. Думали уже прощаться с жизнью… — пускается Моррис в долгий и пространный рассказ.       Джеймс помогает тянуть сеть, поставленную на рассвете, потом закидывать новую. Занятие, кажущееся таким простым, требует недюжинной силы. Мальчик уже через полчаса чувствует, как каждый мускул его тела забивается, но упорно продолжает работать. Почти сразу руки покрываются мозолями, спина ноет, но он с завидным упорством кидается в работу.       Старый капитан, суровый мужчина с изборождённым морщинами лицом, наблюдает за ним, прищурившись. Джеймс старается не отставать от других матросов. Он тянет, перевязывает, закидывает, поднимает. И снова, и снова. После нескольких часов тяжёлой работы, когда последнюю сеть наконец-то подняли на борт, Джеймс, обессиленный, садится возле мачты. Моррис подаёт ему флягу с водой. В сети плещется серебристая масса рыбы.       — Неплохо, малец, — говорит капитан, — ещё пару таких выходов, и ты, глядишь, станешь прославленным морским волком!       Матросы гогочут, Моррис от души хлопает его по плечу, отчего Джеймс чуть не утыкается носом во флягу. Лицо мальчика заливается румянцем ещё больше. Шея его пунцовая от загара, руки — тоже обгорели, заплатили ему совсем мало, но он так горд собой, что его распирает радостью.       «Если бы я мог пользоваться магией, я бы вам показал рыбалку», — думает он с усмешкой.       Когда я понимаю, зачем он нанялся матросом на рыбацкое судно, только улыбаюсь. Этого следовало ожидать.       Мария.       Джеймс с гордостью рассматривает заработанные купюры, представляя, как они вместе с девушкой будут сидеть за столиком в кафе, слушать музыку и смеяться. Она, конечно, будет смотреть на него, как на героя. Он широким жестом закажет всё, что ей захочется, а потом они будут гулять по морскому берегу, и, быть может, она возьмёт его за руку, или позволит себя обнять за плечи. А потом…       Когда в воображении мальчика я читаю мечты о первом поцелуе, мне становится забавно. Гарри чего только не думает о сыне: пропадает неизвестно где целый день, свяжется с плохой компанией, начнёт употреблять наркотики… А Джеймс всего лишь впервые влюбился. Такой бунтарь, непокорный и своенравный, на самом деле оказался невинной ромашкой.       Домой он не торопится, доходит до прибрежного кафе и ждёт её у входа. Мария машет ему из-за стойки, она в лёгком платье цвета морской волны. Искоса я смотрю на мальчика, тот вытирает вспотевшие ладони о шорты.       — Привет, Джеймс! — Её голос звонок и чист. — Ты чего так рано? Мы договаривались увидеться вечером.       — Привет... — Он рассматривает её так жадно, но тут же отводит глаза, спохватившись. — Здорово выглядишь, тебе идёт это платье.       Девушка заправляет за ухо длинную прядь, и щёки её слегка розовеют. Они медленно идут по кромке прибоя, позволяя тёплым волнам ласкать их ступни. Разговор льётся легко и непринуждённо. Они говорят обо всем и ни о чем: о школе, о любимых книгах, о мечтах на будущее. Джеймс, воспитанный волшебниками, по большей части слушает и чувствует, как напряжение постепенно отступает, а сердце наполняется спокойствием, теплом и надеждой.       — Что ты любишь больше всего? — спрашивает он вдруг.       — Закат, — улыбается Мария. — Он каждый раз разный, каждый день немного другой, чем прежде. — Она внимательно окидывает парня взглядом, и тот сразу тушуется, засовывает руки в карманы и смущённо проговаривает:       — Э-э-э, я только что с работы. От меня, наверное, рыбой несёт.       — Нет, всё в порядке, — спешит заверить его Мария. Лицо её такое нежное и очаровательное, что не засмотреться невозможно. — Мой дед был рыбаком. Каждое лето я приезжала на каникулы сюда, жила с отцом и дедом. Он днём приходил домой, и от него пахло так же. Запах детства. Меня не раздражает.       Джеймс хмыкает.       — Через неделю в клубе дискотека. Давай сходим? Тут недалеко, чуть дальше по побережью, — внезапно говорит Мария.       — На дискотеку… — тянет Джеймс с сомнением, но, глядя в её светлые блестящие глаза, страхи и сомнения блёкнут. — Почему бы и нет. Давай. А сегодня вечером погуляем? Ты заканчиваешь как обычно, в шесть?       — Да, потом меня сменяет отец.       — Я зайду за тобой. И можно, всё-таки приму душ?       Она смеётся. Потом они медленно возвращаются к кафе, и девушка уходит. Но на мгновение касается кончиками пальцев ладони Джеймса, и сердце его пропускает удар.       Я фыркаю. Ох уж эти подростки.       Дома Лили возится с Флаффи. Она тайно провела пса на кухню и угощает его кусками курицы, которую вчера запекли на ужин.       — Кушай, хороший, — приговаривает девочка. Она стоит на табуретке возле раскрытой дверки холодильника. Её пальцы измазаны жиром. Роскошные медные косы лежат на плечах, непокорные короткие волосики выбиваются из причёски и забавно топорщатся в разные стороны вокруг нежного лица.       Подхожу к ней незаметно, нагибаюсь и спрашиваю тихонько:       — Чем это вы заняты, маленькая мисс?       Она вздрагивает, оборачивается и ожидаемо пошатывается на стуле. Я подхватываю маленький локоток.       — Ангел, мы с Флаффи решили перекусить, — бодро сообщает девочка и хватается за меня блестящими ладошками, пока я снимаю её с табуретки.       — Вымойте руки, мисс. Леди должна быть опрятной.       Девочка тут же бежит выполнять сказанное, и я слегка удивляюсь. Лили может повредничать перед сном, не послушаться отца и, конечно, братьев, но мои просьбы выполняет моментально. Осторожно касаюсь души девочки, и меня охватывает сильная, тёплая волна детских эмоций: чистая и искренняя. С удивлением понимаю, что меня любят и не хотят огорчать.       — Ангел, а ты правда Северус Снейп?       — Почему ты спрашиваешь? — Я вытираю её ручонки полотенцем. — Разве имеет значение имя, которое теперь мне не принадлежит?       Она смотрит на меня очень серьёзно, потом отнимает ладошки и разглаживает юбку своего платья. Сегодня оно ярко-голубое, как летнее высокое, чистое небо.       — Потому что если ты действительно Северус Снейп, ты мог бы снова спасти папу.       Внимательно разглядываю нежное личико Лили и склонённую головку, потом нагибаюсь, чтобы поймать её взгляд.       — Разве ему грозит опасность?       Когда девочка поднимает на меня глаза, они полны печали. Флаффи, до этого весело скакавший вокруг, вдруг останавливается и ложится ей в ноги, кладёт мохнатую голову на резиновые тапочки, в которых она бегает целыми днями по улице.       — Папуля с нами играет, читает мне книжки, мы купаемся в море, строим замки из песка, но, когда он остаётся один и думает, что на него никто не смотрит, он становится очень грустным. — Лили присаживается на корточки рядом с Флаффи и гладит его по голове. — Я спрашивала его, почему, но он ничего не ответил. Может быть, это мы виноваты. Ведь мы вечно мешаем ему, так мама говорит. Он то работает, то к нам приходит дядя Марк. У папочки полно дел и без нас.       Собака мелкими ползками приближается ко мне. Теперь на ногах Лили она лежит брюхом, а серой мордой тычется мне в стопы. Я опускаюсь на пол и тоже глажу собаку. От моей ласки она тут же заваливается на бок и подставляет пятнистый живот.       — Люди иногда грустят. Необходимо испытывать разные эмоции. Для того, чтобы в полной мере осознать радость, человек должен хоть раз в жизни погрустить.       Девочка обдумывает мои слова, чуть хмурится, но потом качает головой:       — Нет. Папа не испытывает больше радости. Он смеётся и улыбается, но не радуется. Я боюсь, что он может заболеть. Как Фея Динь-Динь из Питера Пэна. Она почти умерла, когда поняла, что её никто не любит и в неё никто не верит. — Глаза Лили стремительно наполняются слезами. — Я не хочу, чтобы папочка умер.       Могу только прикоснуться к её пушистым, лёгким волосам. Ангелы успокаивают одним прикосновением, но по-настоящему люди способны справиться с чувствами лишь сами.       — А почему ты сказала, что я могу спасти его снова? — Смотрю на Лили, а она долго молчит. Потом говорит поразительно серьёзно:       — Потому что он рассказывал, как ты спас его в детстве. И потом ещё раз. Он говорил, что ты очень смелый и сильный. А сильный должен защищать и спасать. — Девочка молитвенно складывает ладошки перед собой и тихо просит: — Пожалуйста, ангел, сделай так, чтобы папуля больше не грустил.       Я думаю об этом коротком разговоре весь день. Рассуждаю о том, способен ли хоть кто-то вытащить человека из горя, которое сделалось привычным? С которым он уже сросся, как с собственной кожей? И оно стало его постоянным спутником? Кому под силу избавить от чувства давящей пустоты?       Человек, который всю жизнь носил тяжёлый, но знакомый груз, научился балансировать, находить опору, даже двигаться с этим грузом, привыкает. А что, если его снять? Какова будет его «новая» кожа? Как он будет ощущать себя без этой привычной тяжести? Может быть, груз придавал ему вес, значимость, позволял осознать себя и мир вокруг?       В этом кроется одна из главных ловушек. Мрачное осознание мира может стать якорем, который держит лишь на дне. Пережитое горе может служить своеобразной защитой от ещё более глубокого одиночества, от страха перед неизвестностью, от неспособности справиться с пустотой. Ведь там, под слоем привычной боли, могут таиться усталость, желание иной жизни, но полное непонимание как к ней прийти?       Нельзя просто взять и отрезать кусок души. Не существует заклинания или зелья, способного мгновенно помочь и вытащить Поттера из той ямы, куда он сам себя загнал.       Это не про мгновенное исцеление, не про ампутацию боли. Это про создание пространства, где горе перестаёт быть единственной жизненной опорой. Это про показ других путей, других красок мира, которые ещё видны даже сквозь пелену скорби. Это про терпение, понимание и безоговорочное присутствие.       И здесь, увы, я не властен. Любое моё прикосновение будет кратковременным и никак не поможет. С таким может справиться лишь близкий, любящий человек, который у Гарри имеется.       Марк появляется в белом доме почти каждый день. Он чуть младше Поттера, красивый, стройный, умный и удивительно преданный. Он неплохо ладит с Лили и Алом. Джеймс его игнорирует, впрочем, как и отца: Гарри удостаивался только междометий и пренебрежительных кивков. Как только Марк пытался заговорить с Джеймсом, тот кривился, не стесняясь, и тут же уходил подальше. В конце концов, попытки сблизиться были оставлены.       Каждый раз при появлении Марка я читаю в нём искреннюю радость от встречи с детьми, от того, что он видит Гарри, что он просто здесь, рядом с этой семьёй. Я вижу его любовь. Он относится к Поттеру с трепетом, хоть и старается не показывать этого.       Однако сам Поттер этих чувств совсем не разделяет. Сам того не осознавая, он постоянно обижает холодностью. Они были вместе достаточно долго, чтобы Марк мог смириться с этим, но разве это возможно?       Гарри рад видеть своего любовника не всегда и чаще хмурится, смотря на него, чем улыбается.       Вечером Марк появляется на пороге в своей обычной шумной манере. Сносит подставку для зонтов, поднимает её, ставит обратно, смеётся, подхватывает на руки развеселившуюся Лили, громко спрашивает, что нового нарисовал Альбус.       Всё это время Гарри сидит за ноутбуком и сосредоточенно печатает. Он даже не поднимает глаз на гостя, будто его и вовсе нет. Марк к такому приёму привычен. Он подходит, легко касается губами щеки Поттера и плюхается на диван.       — Ну что, — спрашивает он жизнерадостно, — чем вы сегодня занимались? Дурака валяли целый день опять?       — А что ещё делать? У нас каникулы. — Альбус валяется на ковре и щёлкает пультом, переключая каналы на телевизоре. Они с Лили уже успели трижды поругаться, что смотреть. Лили хотела мультики, а её брат — гонки. В итоге оба остались недовольны и смотрели какой-то фильм про ядовитых лягушек, пока Алу не надоело, и он не стал искать что-нибудь поинтереснее.       Я присаживаюсь на подоконник и наблюдаю, как Поттер хмурится в экран. Текут минуты, на телевизоре найден интересный фильм, Марк смотрит его вместе с детьми, а Гарри всё работает и работает. Его пальцы проворно бегают по клавиатуре, и за всё время он ни разу не поднимает взгляда на своего любовника.       Внимательно присматриваюсь к Марку. Внешне спокойный и весёлый, он объят напряжением. Тревожные пальцы никак не могут перестать теребить заусенцы, не желает останавливаться и отстукивающая неровный ритм нога. Он улыбается, когда на экране происходит что-то забавное, с интересом выслушивает болтовню Лили, но мыслями он далеко, и только поздним вечером я понимаю, почему.       Сонных детей Марк отправляет спать. Гарри закрывает ноутбук и потягивается.       — Закончил? — спрашивает Марк, спускаясь с лестницы.       Он медленно подходит к Гарри и обнимает его сзади за плечи. Поттер ласку принимает, но ненадолго. Он деликатно высвобождается и сухо извиняется за то, что не уделил ему внимания сразу, как только тот пришёл.       — У тебя есть шанс искупить свою вину, — улыбается Марк и снова ловит Гарри в объятия, а потом зарывается носом ему в волосы. — Я соскучился.       — Мы виделись позавчера.       — Всё равно соскучился.       Наблюдаю за обнимающимися мужчинами из кресла и вдруг ощущаю, как растёт и множится боль внутри души Марка. Мне кажется, я даже слышу звук падения той самой последней капли, переполнившей чашу. Присматриваюсь повнимательнее: руки чуть дрожат, и выражение в глазах такое, будто он уже всё решил или близок к этому. Перевожу взгляд на Гарри. Неужели он ничего не чувствует?       Поттер поводит плечами, вынуждая любовника отодвинуться.       — Я очень устал. Чёртова статья. Редактор вернул вчера, сказал переделать. Весь вечер сижу.       Марк отходит от Гарри, молча открывает шкафчик на кухне и достаёт бутылку виски. Поттер молча смотрит, как он наливает себе немного в стакан, одним глотком выпивает и, не глядя на Гарри, направляется к двери.       — Ты куда?       Уже на пороге Марк оборачивается.       — Пойдём, прогуляемся.       Над головой раскинулся бархатный бездонный купол, усыпанный мириадами сверкающих звёзд. Они кажутся такими близкими, будто можно протянуть руку и коснуться их холодного, алмазного сияния. Серп луны разливает по морю тусклое серебро, оно рассеивается по беспокойным волнам и тонкими дорожками уходит к горизонту. Песок под ногами мерцает миллионами крошечных огоньков, отражая небесное свечение.       Море под покровом ночи преображается. Оно не ревёт и не бушует, а дышит ровно и спокойно. Волны неспешно накатывают на берег. Каждый всплеск — ласковый шёпот, который тут же растворяется в ночной тишине. Пена, сбегая по мокрому песку, оставляет на нем призрачные, мерцающие узоры, которые тут же стираются следующим приливом.       Марк и Гарри отходят от дома совсем недалеко, к морю. Некоторое время просто молчат, стоят рядом, чуть задевая друг друга плечами, потом Марк неожиданно оборачивается. Под его ногами с тихим звуком шуршат мелкие ракушки, вынесенные морем на мокрый песок.       — Сколько лет мы вместе? — спрашивает негромко Марк. — Даже сказать страшно. Я помню Ала младенцем, а мы уже тогда были в отношениях. И всё это время я тебя жду. — Он отворачивается от дёрнувшегося было Поттера, который попытался что-то ответить, но не успел. Вытаскивает из кармана пачку сигарет, зажигалку. Красивое лицо его освещается оранжевым огоньком. — Когда я заканчивал Ильверморни, до нас долетали слухи о том, что творится за океаном. Имя Гарри Поттера было на слуху в Америке. Вскоре стали всплывать и другие имена героев войны. Рон Уизли, Гермиона Грейнджер, Альбус Дамблдор, Северус Снейп... Множество имён. Они фигурировали в лекциях по новейшей истории, а потом, как ты знаешь, я перевёлся в Британию и встретил главное действующее лицо.       — Да, я помню, как в первое время ты смотрел на меня, как на восьмое чудо света.       — В конечном итоге, это и стало решающим фактором в наших отношениях.       — Сопротивляться твоему… восхищению было трудно, — замечает Поттер с теплом.       — Та ночь была одной из самых прекрасных в моей жизни, — с улыбкой произносит Марк. Ему вообще легко даются признания. Он хорошо подбирает слова, чтобы сразить наповал своей искренностью. Бывают люди, как раскрытые книги, не боящиеся того, что им плюнут в распахнутую душу. — Наша первая ночь. Ты помнишь её?       — Конечно.       Они некоторое время молчат. Марк курит, Гарри бродит вокруг в тёплой воде. Я стою поодаль, слушаю волны и наблюдаю, как мерцают звёзды вдалеке.       — Я всё ждал, когда же ты хоть чуть-чуть обратишь на меня внимание, — ровно говорит Марк после долгой паузы. — Через год я думал: рано, через два отнёсся с пониманием, особенно, когда узнал твою печальную историю, через три стал привыкать любить урывками, а потом просто перестал надеяться. Ты меня всего измотал, Гарри. Я не могу больше жить в кредит, мне тридцать лет, я бы хотел что-то конкретного в своей личной жизни.       — Я не обманывал тебя никогда, — так же ровно возражает Гарри. — Ты всё знал про меня с самого начала. Я предупреждал, что со мной может быть непросто строить отношения.       — Да. — Марк снова легко соглашается. — Я это ценю по сей день, ты ничего мне не обещал. Однако мне хотелось бы взаимности, хоть малую толику. Я думаю, ты вообще никого не способен полюбить, кроме своего Северуса.       И вот теперь лицо Гарри меняется. Он оживает: веки смыкаются на мгновение, он вздрагивает едва заметно, широкие плечи расправляются, тёмные сейчас глаза становятся выразительными и очень красивыми. Марк наблюдает за этим преображением, отстранённо посасывая сигарету.       — Тебе достаточно лишь его имени, и ты уже жив. — Он выбрасывает окурок в белые ракушки и глубоко втаптывает его. — Ты несёшь эту боль, как острое копьё: гордо, с чувством глубочайшего долга. И не дай Мерлин попасться тебе на пути: тут же проткнёшь насквозь. Ты мучаешься со вкусом, с мазохистским удовольствием, ты уже привык жить в аду, и теперь для тебя там уже не горячо.       Марк делает шаг вперёд, берёт безвольную руку поражённого его монологом Поттера и подносит её к своим губам, целует, прижимает ладонью к груди. Гарри пытается сделать шаг, сократить расстояние между ними, обнять его, но тот не позволяет.       — Я люблю тебя, — говорит Марк, — но больше не могу соперничать за твоё сердце с мёртвым человеком. Он выигрывает. Он идеален, правда же? Его можно придумать себе любым.       — Ты ошибаешься.       — В чём? Твои чувства, Гарри, произрастают из детства. Что ты на самом деле знаешь о Снейпе? Твоя любовь — набор домыслов и фантазий, прости меня за эти слова, но это так. Я не готов больше вести заведомо проигрышную борьбу. Я живой, я дышу, я рядом. Люблю тебя. Чёрт, я бы за тебя жизнь отдал. Но тебе этого всего не надо: ни жизни, ни любви моей. Тебе нужен только Северус Снейп, недостижимый и идеальный.       В короткой паузе Поттер щурится, как делают это люди, внимательно слушающие сомнительную информацию, но ничего не говорит.       — Ты собственными руками разрушил свою семью, — безжалостно и печально продолжает Марк, выпуская руку Гарри. — В некоторой степени сделал несчастными своих детей, меня. А самое ужасное, ты тоже несчастен и тонешь всё сильнее. Я больше не нахожу в себе сил тебя спасать. Потому что спасти себя, Гарри, можешь только ты сам.       Поттер смотрит на него с угрюмым выражением лица. Молчание между ними висит прощальное, тяжёлое. Чувство вины, которое испытывает в этот момент Гарри, как занесённый над его головой топор. Неизвестно, чего страшится он больше: жить дальше или уж покончить со всем одним точным и сильным движением.       Я вижу, что он готов повернуть назад, успокоить своего любовника, обнять его, сказать ему, что всё это ерунда, и им хорошо вместе. Все эти слова уже крутятся у него на языке, но тут из темноты доносятся тихие шаги, и в лунном свете появляется тонкая мальчишеская фигура.       — Джеймс.       Гарри мрачнел день ото дня. Поведение Джеймса становилось всё более вызывающим. Когда вчера он пришёл в полночь, между отцом и сыном произошёл серьёзный разговор, который не привёл ни к чему хорошему. Оба только сильнее отдалились друг от друга.       Мальчик доходит до отца, не удостаивает Марка даже взгляда, несмотря на то, что тот дружелюбно с ним поздоровался, останавливается, засунув руки в карманы, и насмешливо смотрит, с прищуром, очень раздражающе.       — Начало первого, — говорит Гарри мрачно, — сегодня ты пришёл ещё позже, чем вчера.       Я стою рядом, чувствую, как клокочет в нём раздражение и злость.       — Кажется, я просил тебя приходить домой в десять.       Джеймс пожимает плечами и пытается обойти его, но отец быстро заступает ему дорогу.       — Кажется, я дал понять, что мне плевать, — говорит Джеймс, глядя ему прямо в глаза.       Мгновение Гарри настолько поражён, что не может вымолвить ни слова, а потом его лицо багровеет.       — Что ты сказал?       В первую секунду Джеймс тушуется, но потом щёки его наливаются румянцем, глаза светятся самой настоящей ненавистью. Мальчику почти пятнадцать.       — Что слышал, — решительно говорит он и делает шаг к дому, но потом останавливается и резко разворачивается. — Ты думаешь, что, вытащив нас в эту дыру раз в год, оплатив курсы музыкальной школы, художественный кружок для Ала и купив Лили кукольный домик, ты сразу становишься прекрасным отцом?       Гарри молча смотрит на него, и в лице его что-то дрожит.       — Джей, прекрати.       Гарри пытается сохранить последние крохи самообладания. Он делает шаг к сыну, но тот выставляет перед собой ладони, и ему приходится остановиться.       — Уйди с дороги, — довольно грубо говорит мальчик, — я хочу спать.       — Джей…       Марк пытается вмешаться, потому что тоже чувствует, как накаляется обстановка. Он даже протягивает руку, чтобы коснуться плеча мальчика, но Джеймс отшатывается от него с отвращением.       — Прокляну. Ещё не хватало, чтобы всякие гомики меня трогали.       — Немедленно извинись!       Гарри хватает сына за плечо, но тот ловко выворачивается.       — Ты оставил маму одну. Ты бросил её.       — Мы с твоей мамой были несчастливы. Мы приняли это решение вместе, понимаешь?       — А почему его пришлось принимать? — совершенно внезапно кричит вдруг Джеймс с искажённым лицом. — А! Потому что ты внезапно решил, что тебе нравится трахать задницы!       Я не успеваю среагировать. Мне следовало сделать хоть что-то, например, толкнуть Поттера в грудь, прочь от мальчика, но я просто стою. Хлёсткая пощёчина обжигает нежную щеку. Голова Джеймса дёргается, и он, прижав руку к пылающей коже, смотрит полными слёз глазами на отца.       — Не смей так разговаривать со мной.       Воздух вокруг электризуется. Вокруг дома взмётывается в воздух песок, но поднявшийся ветер успокаивается мгновенно.       — Моя ориентация никаким образом не связана с тем, что мы с мамой расстались, — твёрдо произносит Гарри. — И Марк ни в чём не виноват. Если ты ещё раз позволишь себе нагрубить ему, или проигнорировать, или ещё каким-то способом выказать неуважение, мы с тобой будем говорить иначе, сын.       — С чего мне уважать твоего любовника? — истерически выкрикивает Джеймс. — Кто он мне? Второй отец? Ты его любишь?       — Если люблю, что дальше? — Голосом Поттера можно заморозить всё побережья деревни Рай, на котором стоит белый дом. — Тебя вообще не должно волновать, кого я люблю. Это не твоё дело.       — Не моё? — Джеймс делает шаг к отцу: лицо искажено, он дрожит с головы до ног. В его глазах плещется многолетняя обида. — А чьё? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты. Ты разбил нашу семью! Лили слишком мала, но она подрастёт и будет думать так же. Альбус слаб, чтобы сказать тебе, какая ты на самом деле задница. Ты бросил нас! Мы тебе больше не нужны!       Джеймс отталкивает отца плечом, бежит к дому, врывается в прихожую, с яростью сбрасывает шлёпки. Гарри следует за ним, что-то кричит, я не слушаю. Мне важно сохранить психику мальчика, который сейчас весь, словно раскрытая рана, кровоточащая и болезненная.       — Джеймс, что ты… Джеймс! — Гарри догоняет сына, когда тот уже выдёргивает нижний ящик письменного стола из направляющих.       Колёсики отлетают в стороны, колдография, где запечатлены Гарри с детьми на фоне чьей-то гостиной, валится на пол.       — Вот это тоже не моё дело?! — истерически спрашивает мальчик.       Лицо Поттера бледнеет.       — Откуда…       — Откуда мне известно об этом?! — орёт Джеймс. Наверху хлопает дверь, и слышатся торопливые шаги по лестнице. — Так ты же не скрываешь этого ни хрена! Что, думал, я полный идиот? Да даже Лили знает, кто такой Северус Снейп. Уж про него мы прочитали достаточно и в истории Хогвартса, и просто в учебниках, и в газетах, которые ты так бережно хранишь.       Джеймс вываливает из ящика на пол множество писем. Их много. Запечатанные конверты, с одинаковой подписью и одинаковым адресатом.       — В кого ты там влюблён, пап? В своего преподавателя? Ты поэтому назвал Ала в его честь — потому что не успел и его трахнуть?       — Замолчи… — Гарри, кажется, сейчас лишится сознания. Его щёки серые. — Замолчи сейчас же…       — А то что? — дерзко орёт Джеймс, кривляясь. — Ударишь меня ещё раз?       В дверях кабинета появляется Марк, из-за спины которого выглядывают Альбус и Лили. Гарри видит их, и это слегка его отрезвляет.       — Джейми, остановись, — говорит он, выставив перед собой ладони, — давай поговорим. Всё обсудим, я тебе всё объясню.       — Нечего объяснять! — кричит Джеймс так громко, что Лили вздрагивает.       — Не пугай сестру!       — Так, дети, идём наверх. — Марк решительно поднимает на руки малышку и теснит в коридор Альбуса. — Гарри, тебе нужна помощь? — спрашивает он, и это становится последней каплей.       Джеймс, растеряв последнее самообладание, что есть мочи орёт:       — Да! Помоги ему, помоги, Марк. Ты ведь только и можешь, что семьи разрушать. — Мальчик круто разворачивается к отцу, который уже поднимает палочку для успокоительного заклинания. — Ты хоть знаешь, что после твоего ухода она плакала целый год? Год, пап! Целый год мама рыдала каждую ночь, и я ничего не мог с этим сделать! Лежал в своей кровати и слушал через стенку, как она плачет. Да будь ты проклят за это!       Гарри застывает с поднятой палочкой. Джеймс рьяно вытирает выступившие слёзы.       — О, ты решил меня заколдовать? Давай, что применишь, знаменитый Гарри Поттер? Ты хоть раз подумал, каково нам жить с твоей славой? Каково нести её над собой, как флаг?! Все учителя ждут от меня и Ала чего-то невероятного, мы не имеем ни единого права на ошибку, потому что мы — сыновья героя. Я тебя ненавижу. Ненавижу! И я ненавижу, что я — твой сын.       С этими словами Джеймс вдруг исчезает. Марк выхватывает палочку из кожаного наруча.       — Спокойно. Интуитивное аппарирование.       Гарри бросает на него испуганный взгляд.       — Я найду его, не беспокойся.       — А если…       — Не беспокойся, — с нажимом повторяет Марк, — его не расщепило, иначе мы бы уже этом знали. След я уловил. Я найду твоего сына. Останься с детьми.       Он ободряюще улыбается малышке Лили и аппарирует. Гарри остаётся стоять посреди кабинета. Под его ногами валяются нераспечатанные письма.       Хлоп! Все подпрыгивают, включая меня. Посреди комнаты материализуется конверт с печатью министерства магии. Ал косится на застывшего посреди комнаты отца, потом нерешительно берёт конверт в руки.       — Можно вскрыть, пап?       Гарри кивает автоматически, я понимаю, что мыслями он далеко. Он неопределённо смотрит в пространство и не замечает, что Лили стоит в длинной ночной сорочке в дверях, цепляясь за косяк, и чуть не плачет. У меня возникает стойкое желание дать ему хорошего пинка.       — «Уведомляем вас о том, что в вашем доме было совершено колдовство несовершеннолетним. Джеймсу Сириусу Поттеру, студенту пятого курса школы чародейства и волшебства Хогвартс, вынесено предупреждение. Напоминаем, что творение волшебства несовершеннолетними карается исключением из школы». Пап?       — Джеймса поругали, да? — тонко спрашивает Лили, и на неё, наконец, обращают внимание. Ал берёт её на руки.       — Да, но это не страшно, Лилс, — говорит он мягко, поглядывая на отца. Тот стоит, сгорбившись и тяжело оперевшись на стол рукой. — Идём, я дочитаю тебе Питера Пэна.       На секунду он задерживается в дверях.       — Пап? Всё хорошо?       Гарри кивает, не оборачиваясь, и я снова испытываю острое раздражение. Хочется материализоваться прямо перед ним, встряхнуть его за плечи и вывести из ступора. Альбус, секунду потоптавшись на пороге, уходит.       Гарри медленно опускается на колени и долго стоит так, среди рассыпанных конвертов. Я застываю рядом.       В его лице только меловая бледность. В душе такое смятение, что я сперва ничего не могу понять, а потом вздрагиваю. Его словно засасывает в чёрную дыру, он на краю такой бездонной пропасти, что протянуть руку страшно — вдруг упадёт.       «Хватайся…»       Гарри медленно поднимает первый попавшийся конверт. Мельком просматриваю дату написания: 2 мая 1999 года. Он медленно распечатывает письмо. Восковая печать взламывается легко и быстро, желтоватый пергамент, исписанный неравномерно яркими чернилами, дрожит у него в пальцах. Я сажусь рядом на пол и смотрю из-за его плеча.       «Ровно год, Северус. Тебя нет уже год. Как странно, ты умер, а у меня скоро родится ребёнок. Всё изменилось так быстро.       Ты никогда бы не поинтересовался моей жизнью после войны, я знаю, но всё равно расскажу.       У меня всё сносно. Джинни не хочет выходить замуж беременной. Говорит, что будет выглядеть, как слон в балетной пачке, а Молли настаивает, что нужно скрепить брак до родов. Я не согласен на магическое бракосочетание. Мы даже немного повздорили по этому поводу с мистером Уизли. Традиция у них в семье, но не у меня. Я даже не знаю, были ли мои родители женаты по магическим законам. Во всяком случае, я проводить ритуал не собираюсь. Достаточно уже скандала на почве беременности: я думал, меня разорвут на части. Каждый представитель мужского пола Уизли оторвёт по кусочку за поруганную невинность Джинни.       Колдомедик сказал, что это будет мальчик. Мне едва девятнадцать, и я отец. Надеюсь, мы справимся…       Тебя нет год.       Мне больно всё так же»       — Я больше не могу.       Тихо, почти без голоса. Я мгновенно понимаю: всё. Больше, правда, не может.       — Северус, сделай уже что-нибудь.       Его пальцы сминают пергамент, он весь скрючивается, становится некрасивым и маленьким. Жалким. Прячет лицо в мятой бумаге, как будто хочет провалиться в прошлое, исчезнуть и больше не появляться. Спина вздрагивает несколько раз, но, когда он поднимает голову, глаза сухие, стальные, безжизненные.       — Северус, если ты слышишь…       И я протягиваю руку.