Крылья

      Это похоже на калейдоскоп. Плавно соединяющиеся, перетекающие друг в друга узоры-воспоминания накрывают меня, как морской прибой. Вечно усталая мать, деспот отец, нищее детство. Лили Эванс, Хогвартс, Поттер, Блэк, Волдеморт. Метка. Гарри Поттер. Гарри Поттер. Гарри Поттер. Смерть.       Вот тут меня скручивает так, что я едва стою на ногах. Вид собственного безжизненного тела поражает почище Авады. Смотрю на себя, распростёртого в луже крови, с остекленевшими глазами и чувствую, как леденею от ужаса.       Но дальше картинка быстро меняется.       Полутёмный коридор. Мигающие лампы. Рыжие волосы по полу. Крик ребёнка. Меня словно бьют под дых. Я растворяюсь и исчезаю, меня больше нет. Я превращаюсь в слабую, крошечную пылинку, путешествующую по огромным волнам собственной памяти. Десять бессмысленных лет, наполненных болью и выживанием, десять лет, когда я думал, что лучше умереть, чем жить вот так, с ощущением постоянной вины, которую невозможно искупить.       И вот он. Моё спасение: Гарри Поттер. Щуплый подросток с восхищёнными глазами. Её сын…       Как я его ненавидел: за то, что его отцом был не я, за то, что его отцом был мой враг. За его зелёные глаза, каждый раз напоминающие мне о роковой ошибке. Через них на меня всегда смотрела Лили, и становилось так больно, так невыносимо тошно, что лучше кричать и бесноваться, чем признать собственную слабость.       Главную слабость.       Я вспоминаю всё: Квирелла, чувство постоянного страха за мальчишку, мои жалкие попытки отдать долги тем, кому это уже было не нужно. Вся моя жизнь — сосредоточение попыток. «Я пытался» — главная моя мантра.       — И не смог.       Годы мелькают стремительными картинками. Всего слишком много: звуков, красок, эмоций. Я задыхаюсь без лёгких, у меня почти останавливается несуществующее сердце, ударов которого я не чувствую уже много лет.       «Северус! Сделай что-нибудь, Северус!»       — Что? — спрашиваю, почти не осознавая происходящего. — Что сделать ещё для тебя, Поттер?       Возвращение Волдеморта, я на коленях перед высокой, закутанной в чёрный балахон, отвратительной фигурой. «Северусссс». Чёрная рука Дамблдора, младший Малфой, Непреложный обет, последний год жизни…       Память возвращается, сметая все барьеры, все чувства. Всё потом нужно будет обдумать, это мощное, огромное знание, которое переполняет меня. В меня словно разом влили бочку воды. Сознание чуть не лопается от хлынувшего потока пережитого.       Множество ничего не значащих для меня лиц, искажённых невыносимой болью. Пытки, крики, десятки людей, которых я не в силах спасти. Я вспоминаю их всех, одного за другим, как чудовищные бусины нанизываю на нить памяти эти безликие фигуры.       И ненависть. Жгучая, как самый отвратительный яд, я тону в ней, ухожу с головой. Она становится образом моей жизни, тем, с чем я срастаюсь намертво, тем, на что опираюсь многие годы.       Я вижу себя со стороны: мрачного, замкнутого, нелюдимого человека, со своеобразным чувством юмора, неприятного для всех, саркастичного и жестокого, удел которого — выполнить свой долг. Что будет дальше с телом и душой, никому не интересно. Потому что нет никого, кому бы был при жизни интересен я сам.       А потом в лавину моих воспоминаний красными нитями вплетаются чужие.       «Когда это случилось? Во время окклюменции? Позже? Раньше? Где точка соприкосновения? Когда, чёрт возьми, он осознал, что любит? И кого он любит?! Что это за больная, неправильная любовь к человеку, который только обижает?»       Я вижу его мальчиком, я вижу его юношей, которым успел запомнить, я вижу его уставшим, грязным, в абсолютном изнеможении опускающим руку с двумя волшебными палочками, а напротив него лежит тело Волдеморта, сражённого своим же проклятьем. «Он победил. Смог!»       Я вижу его старше, таким, каким не мог видеть. Картинки сменяют друг друга, как в бешеном круговороте.       Восхищённо распахнутые глаза. Ему хочется смотреть во все стороны сразу. Он семенит в толпе первокурсников, на нём мятая мантия, небрежно наброшенная на плечи. Он крутит головой, рассматривает Большой зал. Его глазами я вижу и себя, но пока эта чёрная фигура за преподавательским столом не имеет для него никакого значения. Всё начинается позже. Всего день спустя профессор Снейп задаст ему свой первый вопрос, и покатится колесо судьбы, завертятся шестерёнки, которые в конечном итоге принесут его в тёмную комнату, в белый дом на побережье моря.       «Поттер! Что будет, если смешать измельчённый корень асфоделя с настойкой полыни?»       Он поднимает глаза, и я вдруг понимаю, как случилось его помешательство. Как произошло, что ненависть — глубокая, мне казалось, абсолютная, взлелеянная годами взаимной неприязни — переродилась в любовь.       Вижу одиннадцатилетнего мальчика, который смотрит на меня другого широко раскрытыми глазами. Он снова одет слегка небрежно, как привыкают одеваться никому не нужные дети. Воротник рубашки перекошен, мантия мятая по краю, неопрятная, гриффиндорский галстук висит слабым узлом. На его носу ужасные круглые очки, во взрослом возрасте Поттер их уже не носит. Под рукой лежит пергамент, где, я вижу, он тщательно записал мою вступительную речь на самом первом уроке зелий. Слово в слово записал. Никогда не знавший любви ребёнок, никому не нужный, привыкший к самостоятельности с самого детства, и его профессор — мрачный, суровый, отчего-то ненавидящий. О причинах этой ненависти Гарри Поттер узнает много позже, когда станет настолько взрослым, чтобы это осознать.       И вот он — тот, чьё одобрение нужно заслужить. Крепкий орешек, да, профессор? Тем сильнее азарт, тем больше хочется именно моего одобрения. Ведь все остальные преподаватели Хогвартса относились к нему с теплом. Сколько раз Минерва шипела на меня на совещаниях: «Оставь мальчика в покое, Северус!» А мальчик тем временем вгрызся в мою ненависть, вцепился в неё, как клещ, в бесплодной, бесполезной попытке её перебороть, заслужить хоть один благосклонный взгляд. И чем больше я не давал желаемого, тем больше росло его разочарование, тем больше он скатывался на ту грань, когда уже почти ненавидишь — себя в том числе, за то, что так беспомощен перед тщетными попытками заслужить любовь.       Я хорошо могу теперь представить, почему он полюбил меня. В какой-то момент взросления его зацикленность достигла того предела, когда можно либо люто возненавидеть, либо отчаянно полюбить. И весы этого хрупкого равновесия качнулись во вторую сторону.       Но что? Что я сделал, чтобы настолько его впечатлить? Ведь мне всегда казалось, между нами не может быть ничего, кроме глухой неприязни. Была общая цель, Поттер был главной частью этой цели. Я — лишь винтик в огромном механизме, созданном Дамблдором против Тёмного Лорда, лишь ещё одна шахматная фигура в безумной партии за жизнь. Мне никогда и в голову не могло прийти, что на меня кто-то посмотрит иначе. Что он посмотрит иначе…       И ответ приходит. В бешеной круговерти чужих воспоминаний вдруг вырисовывается яркая, сияющая картина: Поттер стоит в одиночестве на главной лестнице Хогвартса, опирается локтями о перила. На его лице ссадины, руки исцарапаны: он только что из больничного крыла, ему одиннадцать, и он тихо говорит:       — Снейп спас мне жизнь.       Ему тринадцать. Сидя у озера и вспоминая ужасные события с дементорами на этом самом месте, он говорит:       — Он спас мне жизнь.       Стоя над могилой в полном одиночестве, на фоне уходящих немногочисленных людей в чёрном, явившихся отправить меня в последний путь, он говорит:       — Ты спас меня, Северус. — Ему семнадцать лет.       …Гарри стоит посреди квиддичного поля, мокрый и абсолютно счастливый. В его руке зажат золотой снитч. Его глаза ищут меня на трибунах…       …Сквозь тонкую завесу испарений в классе зелий его лицо почти не видно. За дальней партой он склонился над своим котлом и добавляет ингредиенты наугад. Его взгляд то и дело стреляет в сторону учительского стола, где над пергаментами сижу я. Волосы скрывают моё лицо, я отбрасываю их за плечи, но они скользят вперёд снова и снова, и Поттер прослеживает каждое движение…       …Я вижу его стоящим возле входа в Большой зал в последнее его Рождество в Хогвартсе. Праздничный пир затянулся до глубокого вечера. В замке почти не осталось студентов. Весь ужин он сидел напротив меня и не смел глаз поднять, а сейчас смотрит неотрывно. Я вижу и себя, мрачного, замкнутого. Как поднимаюсь из-за стола, кивком благодарю Дамблдора и остальных коллег за компанию. Меня за рукав хватает изрядно подвыпившая Трелони, что-то говорит, но я с плохо скрываемым раздражением решительно отбираю руку и иду прочь. Как только скрываюсь, Гарри разворачивается и направляется к главной лестнице…       Подобные картины мелькают одна за другой. Их так много, что я не могу поверить в собственную слепоту. Как можно было не заметить столь явный интерес подростка? И кто из нас дурак после этого?       …Он медленно идёт по коридору, его ноги чуть ли не заплетаются, и со стороны можно подумать, что он пьян. Но я чувствую волну резкого отчаяния, расходящуюся от него во все стороны. Поттеру не просто больно, он на грани безумия.       — Не может этого быть, — выговаривает он тихо но отчётливо. — Нет. Только не Северус.       Удар кулаком в стену таков, что слышен хруст. Поттер морщится от боли, встряхивает рукой, но ему мгновенно становится легче. В его голове, среди хаоса мечущихся мыслей, ясно выделяется одна: он убил моих родителей…       «И ты простил?!»       … — Не смей называть меня трусом!       Запах свежей травы и сырой земли. Боль в лице, кровь из носа. Поттер лежит, распластанный после удара заклинанием невидимого хлыста. Меня уже нет, я скрылся в темноте вместе с Драко и остальными Пожирателями, пытаясь добраться до края антиаппарационного барьера. Огонь от хижины Хагрида расписывает всполохами землю. А Гарри Поттеру так больно, что у меня всё рвётся внутри. Он закрывает лицо руками, долго лежит, пережидая душевную бурю. Если бы я знал, о чём он сокрушается, если б знал, что не только смерть Дамблдора оплакивает…       А дальше реальность разбивается осколками ещё раз: я вижу кладбище, и всё вокруг застилает мрак.       …Майская, невероятно холодная ночь разворачивается в небе, пробирает до костей. Ветер гудит в деревьях, гоняет клочья тумана среди могильных плит. Они цепляются за редкие кусты, вянущие цветы в похоронных венках и медленно растворяются в воздухе. Гарри стоит перед одним из многих однотипных надгробий, слегка покачиваясь. В руке он держит початую бутылку огневиски. На нём лишь тонкая хлопковая рубашка и лёгкие брюки, руки покрыты мурашками, но он даже не ёжится. Холодный ветер треплет волосы и одежду. Взгляд его прикован к имени на серой плите.       — Здравствуй, Северус, — хрипит он. Голос его нетвёрд. Язык заплетается, а в голове шумит. — Я пришёл. Уже год, как не виделись…       Между предложениями он делает долгие паузы и как будто собирается с духом перед каждым словом. Ему нужно выговориться. Но вокруг нет ни единой души. Кроме меня, который пришёл слишком поздно, чтобы его услышать.       — Знаю, ты бы сейчас скривился и выразил своё глубокое отвращение. Знаменитый Гарри Поттер, пришёл навестить своего нелюбимого профессора. Стал бы язвить и гнать меня. Но тебя нет, и как бы я хотел сейчас быть тем, кого ругают и гонят.       Он делает большой глоток, обжигая горло. Я чувствую, как алкоголь расползается по его телу сеточкой тепла и дарит мгновение облегчения, но огневиски не в силах изгнать скорбь из его сердца, лишь усиливает её. Гарри опускается перед могилой на колени. В его глазах такая звериная тоска, что мне на мгновение делается неловко смотреть на него. Обычно люди испытывают такие сильные чувства в одиночестве.       — Я был таким идиотом, Северус. Думал, что знаю всё о тебе, знаю, какой ты. Ты всегда был рядом. Защищал меня. Спасал. А я… не смог найти в себе силы рассказать, насколько ты стал мне дорог. Как будто это могло тебя как-то спасти.       Гарри обводит кончиками пальцев выбитые буквы на холодном камне. Потом прикладывается к бутылке и надолго замирает, молча смотрит в пространство.       — Я так и не окончил школу, ты бы не удивился, — он усмехается, — министерство приняло меня с распростёртыми объятиями без диплома. Получается, у меня вообще нет образования. А тебя наградили орденом Мерлина посмертно. Ты ведь так хотел его пять лет назад за поимку Сириуса, правда? — От того, как он смеётся, меня обдаёт волной ледяного ужаса. — Ну, теперь он у тебя есть. Лежит в Хогвартсе, в зале наград, в бархатной коробочке, на бордовой подушке. «Северусу Тобиасу Снейпу, за особые заслуги». — Очередной глоток. — Визенгамот, конечно, тебя полностью оправдал. Ты бы видел меня на слушании: я заикался и блеял, говорил что-то о твоей героичности, самоотверженности, а в горле такой ком стоял, что я никак не мог правильно сформулировать. Передо мной лежали пергаменты, я речь писал всю ночь, и забыл о ней. Говорил, как думал. Ты бы со смеху помер, наверное. Хотя… я ни разу не слышал твой смех. И не видел улыбки. Мерлин, как же так? Я ни разу не видел тебя счастливым, ты таким и не был никогда, да? Или был?       Он пьяным жестом запускает пальцы в волосы, взъерошивая их ещё больше, глаза его полны муки, грудь поднимается так часто, что становится даже странно, как от переизбытка кислорода у него не кружится голова?       — Я ничего не знаю о тебе вне класса зелий и Хогвартса. Как ты жил, чем интересовался, как складывалась твоя судьба до моего рождения и после, до поступления в школу? Я могу только гадать по тем крохам, что ты передал мне в омуте памяти. Ты любил маму и никогда не любил меня. Все мои воспоминания о тебе искажены или надуманны. Я так хотел твоего тепла, что сам придумал его себе.       Долгое время Поттер просто сидит, качаясь из стороны в сторону, виски заканчивается, он аккуратно ставит пустую бутылку рядом на землю и обнимает колени.       — Я женился, представляешь? Гермиона говорит, что надо двигаться дальше, и я двинулся. Двинулся так, что скоро стану отцом. Стоял перед алтарём и никак не мог понять, зачем это мне. Старался убедить себя в том, что всё изменится, что вот оно, счастье, а в груди было так пусто. Знаешь, даже когда ты меня ненавидел, мне не было так тяжело, потому что ты был жив. Ненавидь, презирай, только живи…       — Гарри, — слышится за его спиной, и я вижу Грейнджер. Намного более молодую, чем несколько дней назад в камине. Пятнадцать лет обошлись с мисс Грейнджер безжалостно. Она похудела, глаза утратили блеск, волосы, впрочем, остались такими же непокорными и торчали во все стороны. Но сейчас на ней чёрная школьная мантия. Она-то скоро станет выпускницей Хогвартса.       Поттер оборачивается, но глаза его затуманены алкоголем и болью. Он смотрит сквозь подругу некоторое время. Девушка медленно подходит и опускается рядом с ним на траву.       — Идём, Гарри, ты не должен быть здесь.       — А где мне быть? Он умер, его больше нет, а я ничего не успел ему сказать.       Гарри вдруг обхватывает руками холодную плиту надгробия и скороговоркой, словно в помешательстве, шепчет:       — Ты тянешь из меня жизнь, Северус, я не знаю, как мне существовать дальше. Ты не слышишь, — он рвано всхлипывает, — и это вечное моё проклятие. Та редкая книга о зельях и чёрная роза возле твоей двери, и фибула на мантию в виде переплетающихся змей — это всё мои подарки. Не знаю, читал ли ты книгу и что сделал с розой, но изумруды, которыми были инкрустированы змеиные тельца, однозначно блестели у тебя на мантии. Я видел их в последнее рождество и был так счастлив, что ты носишь мою фибулу...       У Грейнджер такое лицо, будто она увидела дементора. Поттера развезло окончательно. Он, по-моему, совсем не понимает, что говорит и где находится.       — Мне так жаль, — слова перерастают в совсем уж безобразное пьяное рыдание. — Так жаль, что я не сказал тебе этого при жизни. Так жаль, что ты никогда не узнаешь, как я любил тебя.       — Гарри! Гарри, пожалуйста. — Грейнджер в ужасе пытается оторвать его от могильной плиты, но он приникает к ней всем телом и касается камня губами.       — Любил, Северус, с… чёрт, я даже не могу сказать, когда всё это началось, как тебе это, а? Что бы ты сказал, чем бы швырнул в меня ещё, если бы знал это?       — Идём, ты расстроен, ты пьян, тебя дома Джинни ждёт, — уговаривает его Грейнджер, обнимая дрожащими руками за плечи. — Она с ума сходит, тебя не было весь день. Ей нельзя волноваться. Гарри!       — Северус, ты не знал, что я думал о тебе, о чём мечтал, если бы ты знал, ты бы меня убил! Господи, лучше бы я… я умер!       Стою рядом, словно меня гвоздями прибили, в абсолютном ошеломлении и ужасе.       Он рыдает, не в силах остановиться, безобразными, пьяными слезами. Плечи его трясутся. Ему восемнадцать лет! Мог ли я подумать когда-то, что над моей могилой кто-то будет так убиваться? Слова вырываются из его груди уже бессмысленными и невнятными. Да это уже и не слова вовсе, а какой-то сплошной звериный вой. Грейнджер безостановочно гладит его по голове и в отчаянии лихорадочно соображает, что делать, чем помочь, как уговорить его хотя бы отпустить надгробие. Наконец, она вынимает палочку и наставляет её на своего друга.       — Гарри Джеймс Поттер, если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки…       Глаза у него больные и тёмные, ресницы слиплись от слёз, вид такой, что краше в гроб кладут. Но он вдруг весь обмякает, словно из него выдернули кости, дотрагивается широкой ладонью до могильного камня, замирает ненадолго, потом встаёт со второй попытки. Грейнджер крепко держит его за предплечье и готовится к аппарации. Гарри размашистым движением стирает слёзы с лица, и они исчезают…       Дальше.       …Гарри держит на руках младенца, и лицо у него такое счастливое. Вот он несётся по коридору Министерства в алой аврорской мантии, а вот незнакомый мне дом с маленьким садом и цветущей яблоней. В дальней комнате стоит колыбель, рядом на диване прикорнула рыжеволосая девушка, совсем молодая, измученная. В кроватке ворочается ребёнок. Крохотный, завёрнутый в белую пелёнку. Он беспокойно возится, личико его сморщивается, и комнату оглашает пронзительный плач.       Девушка просыпается, медленно садится на диване, трёт заспанные глаза. В измождённом лице я узнаю младшую Уизли. Она явно нездорова. На её щеках горит яркий румянец, движения скованные, неловкие, так двигаются люди, которым слишком больно.       Дверь в детскую тихонько открывается, и входит Гарри, такой же встрёпанный, сонный, в пижамных штанах и растянутой футболке.       — Джин, ты чего здесь? Я же сказал: встану. Иди спать.       Девушка наклоняется над кроваткой, но тут же охает и сгибается пополам. На пол капает кровь. Гарри подбегает к ней, поддерживает за локоть.       — Иди ляг, — говорит он почти в панике. — Я его покачаю.       — Ты его и грудью покормишь? — огрызается Джинни, но помощь принимает. Он укладывает её на диван, вытаскивает из кроватки плачущего ребёнка и кладёт рядом. Пока девушка разбирается с застёжками на груди, Гарри убирает с пола кровь, приносит мокрое полотенце и осторожно кладёт ей на лоб.       — Может быть, мы рано уехали из Норы? — спрашивает он, поглаживая её по руке.       — Тебе бы, конечно, было легче, — говорит она тихо. Малютка, дорвавшись до еды, жадно причмокивает, Джинни морщится от боли.       Лицо Поттера такое несчастное. Он силится что-то сказать, но девушка его опережает:       — Пожалуйста, не мог бы ты… — Она отводит его руку с полотенцем от себя. — Просто не трогай, ладно? У меня всё болит.       Он кладёт полотенце на пол.       — Ты горишь.       — Это ничего. Пройдёт.       — Джинни…       — Что?       — Прости меня. Я ничем не могу помочь тебе.       Лицо её слегка смягчается. Она дотрагивается до его руки.       — Ты… уже делаешь много. Ты хороший муж, Гарри.       Он нежно улыбается, целует её в голое плечо, потом ребёнка в лысую макушку. Несколько минут они проводят в тишине. В комнате слышится только тихое младенческое кряхтение.       — Давай, я покачаю его, а ты ступай. — Гарри забирает малыша и опускает его в кроватку. Тот тут же начинает недовольно возиться. — Ничего. Пусть немного поплачет. Я провожу тебя.       Джинни идёт медленно, еле переставляя ноги. В конце концов, он просто осторожно поднимает её на руки и уносит. Потом возвращается. Младенец орёт уже так, что закладывает уши.       — Ну, ну, Сев, а ну перестань, — говорит Поттер, прижимая к себе драгоценный свёрток, — какой ты звонкий. Маме нужно поспать, мама у нас болеет. Но ничего, она поправится. Твой брат так не кричал и спал всю ночь, и никого не будил, а ты что? — Гарри смотрит на сына со смесью жалости, усталости и бесконечной любви. Он носит его по комнате ещё полчаса, рассказывая какие-то сказки, тихо что-то напевает. Потом осторожно кладёт его в кроватку и слегка покачивает. — Ты вырастешь и станешь очень смелым. Большим, сильным волшебником, прямо как…       Тут Гарри запинается и долго молчит. А потом в полной тишине шепчет:       — Северус…       Картинка меняется так стремительно, что я не успеваю понять, что прошло много лет. Теперь это не детская, это супружеская спальня. И разгорячённое тело Поттера нависает над тонкой, девичьей фигурой, распластавшейся под ним. Тихий стон плывёт по комнате. Она едва шепчет его имя, оно срывается с разомкнутых, сухих от тяжёлого дыхания губ. Сделав ещё несколько рваных, судорожных толчков, Гарри скатывается с жены и падает рядом в горячие простыни, весь мокрый и задыхающийся. Секунду в комнате только его тяжёлое дыхание, потом Джинни поворачивается на бок. Она невероятно красивая в голубой полутьме лунной ночи. Гладкая кожа, длинные, густые волосы глубокого медного оттенка, рассыпанные по подушке. От неё Лили унаследовала этот сумасшедший цвет волос…       — Что с тобой? — Её пальцы несмело касаются плеча Поттера, который лежит рядом обнажённый, закрыв локтём лицо.       — Не знаю. Устал.       Она укрывает мужа простынёй, целует в щеку и встаёт с кровати. На её теле я вижу кривой шрам. Альбус появился на свет вот так, магловским способом. Наверное, дело было совсем плохо, раз колдомедики решились разрезать ей живот. Почему она не свела шрам зельями?       — Ничего, Гарри. Отдыхай, — Джинни улыбается и скрывается в ванной.       Поттер некоторое время лежит без движения, потом резко сбрасывает с себя простыню.       Полумрак комнаты давит, словно саван. Он лежит, раскинувшись на смятой постели, словно выброшенная на берег дохлая рыба: вялый, с остекленевшими глазами. Смотрит в потолок целую вечность и долго молчит.       А потом я слышу:       — Северус…       Перевожу взгляд на его профиль.       Поттер красив и молод. Он в самом расцвете сил, но то, как он уничтожает себя, отражалось на его внешности уже тогда. Яркие глаза, прикрытые тонкими веками, обведены чёрными кругами, под ними мешки от недосыпа, волосы тусклые, неухоженные, с проседью уже в двадцать семь, словно ему шестьдесят. Он чересчур худ и бледен, выглядит, как тяжело больной. Моё имя срывается с его губ, и лицо его искажается гримасой не то отвращения, не то скорби. Имя — ядовитый шип — впивается ему в самое сердце, отравляя каждую мысль, каждый вздох.       Из ванной доносится шум воды и тихое напевание.       Прислушиваюсь к его мыслям и понимаю, что вижу только своё собственное лицо. Он помнит его в каких-то совершенно немыслимых подробностях: ресницы, морщинки, брови, изгиб губ и волосы, падающие на белые щёки. Зато моя фигура, закутанная в чёрную широкую мантию, видится ему весьма расплывчато.       — Северус, — повторяет он хрипло.       Перед его глазами, как на экране ноутбука, прокручиваются кадры из прошлой жизни. Я, стремительно летящий по коридору Хогвартса, сидящий за преподавательским столом. Мои волосы, чёрные и блестящие, рассыпались по плечам. Ироничный, насмешливый взгляд. Мой голос, низкий, бархатный, произносит что-то. Слова не важны, важна лишь интонация: она манящая и абсурдно развратная.       В его фантазии профессор Снейп наклоняется к нему, говорит что-то, отчего все волоски на его теле приподнимаются, по спине бегут отнюдь не воображаемые мурашки, и Поттер начинает судорожно сжимать в кулаках простыню под собой, так, словно она может удержать его от роковой ошибки. Но ладони не подчиняются. Они скользят по груди и животу. Когда его пальцы касаются наполовину вставшего, частично возбуждённого члена, я внезапно понимаю, что сейчас произойдёт.       В голове у него мой образ: такой, каким я был в школе. Мрачный, неприступный, но в его воображении я почему-то отвечаю на его требовательные поцелуи, обнимаю его за плечи, поглаживаю спину, попутно избавляя от одежды. Я тяну его в кровать за руку, укладываю, без особой нежности прохожусь руками по поджарому, стройному телу, а потом… Я бы рад отвести глаза, да не от чего. Я не могу перестать читать его мысли и образы, возникающие в его голове — горячие, бесстыдные — они приходят и ко мне.       Я обнажён, держу его в объятиях, глажу по лицу, а потом вхожу в податливое, трепещущее тело подо мной, и реальный Поттер вздрагивает по-настоящему. Рука его сжимает уже твёрдый член без особой нежности. Неторопливо, с чувством, медленно. Губы его разомкнуты, по комнате плывут его тяжёлые, беззвучные вздохи. Глаза закрыты. Я в его фантазиях приподнимаю его от постели, прижимаю к себе, и Гарри выгибается.       — Северус.       Совершенно бесстыдно. Чувственно. И, Мерлин, красиво.       Гибкая фигура в прямоугольнике голубого света полной луны, облитая и обласканная жаркой летней ночью. Он лежит на кровати в самом центре светового пятна, и лунное серебро делает его кожу призрачной, а волосы серыми. Его рука всё быстрее скользит по члену. Головка появляется и исчезает в кулаке, а я не могу оторвать от неё взгляда. Тону во фразах, которые говорит ему мой воображаемый двойник, почти чувствую его прикосновения к коже — Гарри представляет их так живо и смело, будто я взаправду склоняюсь к нему, целую в беззащитную шею, прослеживаю языком все ямочки, впадинки и морщинки, двигаюсь в его теле глубокими, размашистыми толчками, и он подчиняется каждому моему движению, выгибается отзывчиво на любое движение, запрокидывает голову и стонет…       — О-о-о… О, Северус!       Каждое движение пропитано желанием, каждый вздох — больным, острым отчаянием. Из груди его вырываются хриплые, надрывные звуки. Он впивается в простыню ногтями, словно пытаясь выцарапать из себя тоску и невыносимую любовь. Тело дрожит, почти бьётся в конвульсиях, словно поражённое электрическим током. Он отдаётся боли и акту саморазрушения, надеясь хоть на миг забыть о том, что всё не настоящее, нереальное, неживое. Всё — только в его голове.       И когда, наконец, наступает кратковременное облегчение, когда тело обмякает и расслабляется, осознание происходящего накрывает Поттера с головой. Я наблюдаю, как он лежит в темноте, одинокий и разбитый, с осознанием того, что он несчастен, и на самом деле я оставил ему лишь пустоту и невыносимую жажду. Он обречён вечно жить с этой потерей, вечно тосковать. И даже в этом мимолётном акте самоудовлетворения он не находит утешения.       Слёзы, горячие и горькие, пьяные от наслаждения, безобразные, текут по его щекам, орошая смятую подушку. В комнате жарко. Он лежит, не в силах убрать руку от вялого члена, не в силах очистить своё тело от свидетельства безумия, в котором он погряз по самую макушку, и потолок мерно качается над его головой. Качается, качается, как будто он в огромной колыбели. То приближается, то отдаляется, и медленно меркнет солнце, солнце безумия и минутного наваждения. А потом ресницы его сонно опускаются.       Оборачиваюсь на тихий звук и вижу Джинни, стоящую на пороге ванной в одном полотенце. Лицо у неё бледное и несчастное. Не остаётся никаких сомнений в том, что имя, сорвавшееся с губ мужа в момент оргазма, она слышала очень хорошо.       Я долго смотрю на них обоих и не могу понять, что чувствую после демонстрации этого больного желания. Хочется почувствовать что-то кроме всепоглощающей жалости, но мне слишком сложно себя в этом убедить.       Отдёргиваю руку от плеча Поттера, словно обжёгшись и делаю два неровных шага назад. С удивлением понимаю, что у меня кружится голова. Но это же невозможно, я ангел, у меня не должно быть так. Смотрю на свои руки, в них когда-то текла магия, они были налиты силой, сейчас я могу лишь дотронуться ими до кого-то, чтобы принести покой и умиротворение. Я сжимал палочку этими пальцами, творил заклинания над закипающими котлами, мог повелевать стихией, материей, создавать и уничтожать, мог поработить разум и чувства, даже закупорить смерть.       — Я — Северус Снейп, — произношу отчётливо. Жаль, в зеркале я себя не вижу: оно отражает лишь смутное сияние в виде фигуры человека.       Возвратившаяся память подбросила мне неприглядные картины прошлого, которые были так милосердно забыты. Моя служба у Тёмного Лорда, дни и месяцы, проведённые в одиночестве и глубоком чувстве вины, моя твёрдая рука с палочкой, направленной прямо в лоб Дамблдору. И бешеный, невероятно тяжёлый последний год моей жизни. Смерть на залитом липкой кровью полу. Зелёные глаза. Его глаза — это я осознавал абсолютно ясно, хоть и хотел видеть перед собой другие.       Поднимаю взор. Поттер сидит на полу без движения. Его больше не трясёт, он больше не пытается скрутиться в тугой узел, чтобы хоть как-то удержать внутри горестный вой. Душевная боль поутихла от моего прикосновения. Стремительно обхожу его, чтобы взглянуть в лицо. Теперь, когда я вспомнил всё, вижу его иначе.       В свои тридцать три Гарри Поттер уже не мальчик, которого я помню, а мужчина, закалённый жизнью, но удивительным образом сохранивший ту самую искру в глазах. Время оставило следы в волосах, подчеркнуло глубину его взгляда. Знаменитый шрам совсем потускнел, но всё ещё был заметен. Исчезла юношеская угловатость и неуверенность. Плечи широкие, он подтянутый, жилистый, сухощавый, в теле чувствуется молодая сила. Тёмные волосы с богатой проседью, как и прежде, непокорны, но теперь это скорее придаёт ему шарм. Его кожа, тронутая морской солью и солнцем, приобрела бронзовый оттенок.       Но больше всего изменения коснулись его глаз. Они теперь почти всегда печальны. В нём расцвело всё, кроме взгляда.       Даже после всего увиденного я не могу осознать произошедшего. Всё это не укладывается у меня в голове! Всматриваюсь в больные, расстроенные глаза, и не могу поверить в то, что вижу. Поттер прижимает к груди письмо, написанное мне много лет назад. Сколько их… Конверты рассыпаны вокруг него, словно жухлые листья, некоторые пожелтевшие от времени, некоторые совсем свежие. На каждом из них в графе «кому» выведено моё имя.       Ловлю себя на мысли, что хочу прочитать эту неотправленную исповедь. Хоть уже всё знаю и даже в общих чертах представляю, откуда взялись его чувства, но мне хотелось бы увидеть эти слова, выведенные пером, взглянуть на них. Они — свидетельство того, что я не сошёл с ума, и Гарри Поттер действительно меня… Я даже про себя не могу это произнести.       Он тяжело поднимается на ноги, наклоняется, собирает письма, аккуратно складывает их в стопку и отправляет обратно в ящик стола. Лицо его неимоверно усталое. Поттер вздыхает, встряхивает волосами, потом подходит к окну и долго смотрит на тёмное море, мерно шумящее в ночи.       Вдруг вспыхивает камин. Слишком ярко, так, что обернувшийся Поттер жмурится от волшебного пламени. По ту сторону я вижу Грейнджер.       — Гарри?       Он садится на ковёр.       — Да, Герм, что случилось?       — Это у вас что случилось? Джеймс возник посреди нашей столовой, прямо над столом, и свалился, разбив всё, что можно было. Весь в слезах, расстроенный и злой. Что произошло?       У Поттера такой вид, будто он всей душой желает сгореть в собственном камине. Он беспомощным жестом трёт лицо ладонями, и Грейнджер, конечно, всё понимает.       — Это как-то связано с Марком? — спрашивает она. — Он появился спустя несколько минут и всё спрашивал, не пострадал ли мальчик. Потом убедился, что Джейми в порядке, и попросил связаться с тобой. Вы поссорились?       Поттер вздыхает, не отрывая пальцев ото лба и продолжая его тереть.       — Мы расстались. Вряд ли он ещё появится в моей жизни.       Грейнджер долго молчит, смотрит тяжёлым взглядом, потом вздыхает тоже. Я вдруг понимаю, что единственный человек, который ещё не бросил Поттера — она. В нём разочаровались почти все. Люди, любившие его, теперь его не понимают и становятся всё дальше. Все, кроме неё. Девочка-выскочка всё ещё верит в мальчика-героя.       — Сейчас Джеймс спит, — говорит она мягко. — Завтра с утра, если он захочет, я отправлю его к тебе.       — Он не захочет.       — Он подросток, Гарри. И он очень любит тебя.       Поттер печально улыбается.       — Я в этом уже не уверен. Ты бы слышала, чего он тут мне наговорил… Могу я тебя попросить ничего не говорить Джинни? Про то, что Джеймс вдруг аппарировал к вам.       Секунду она размышляет, потом кивает.       — Хорошо. Я не скажу. И Рона дома нет, он в командировке, неизвестно, дадут ему отпуск или нет. Я жду его уже две недели, задерживается.       Мгновения тишины между ними кажутся уютными. Поттер сидит без движения перед камином, а Грейнджер просто находится рядом. Наконец, он говорит:       — Спасибо.       Кудрявая, уставшая, в домашнем синем халате, Гермиона кивает, и камин гаснет.       Поттер только смотрит в потухшие волшебные угли. Он сидит без движения целую вечность, а потом произносит:       — Если бы ты действительно был здесь, ты бы уже сделал что-нибудь, Северус. Хоть бы наорал на меня, назвал идиотом. Я такой и есть. Безнадёжно влюблённый в тебя идиот, который разрушает свою жизнь. — Поттер усмехается и облокачивается на свои колени.       Тёплый летний ветер тут же врывается в окно, вздувает занавески, проносится маленьким вихрем по комнате, путается у него в волосах. Он приносит с собой запах соли и водорослей, который я внезапно ощущаю во всей полусладкой полноте. Ветер, который обычно не дотрагивается до моего лица и волос, слизывает чёрные пряди со щёк, ласково касается кожи. Давно забытое ощущение теплоты летней ночи окутывает меня так плотно, что я на миг теряюсь в собственных чувствах. Воздушный поток, обласкав меня с головы до ног, тронув чёрные одежды, устремляется к Гарри. Он внезапно вдыхает этот воздух полной грудью, так глубоко, как только может, пронзительные зелёные глаза распахиваются от боли и пережитых страданий.       И тут я каким-то непостижимым образом понимаю, что все мои дороги, все пути, пройденные при жизни, в посмертии, в мыслях и чувствах, осознанно или нет, вели меня сюда. В это самое мгновение. В эту точку бытия — моего и Поттера — нашего. Одного на двоих.       Я понимаю, что нахожусь там, где должен быть, и точно знаю, что делать дальше.       — Мне даже интересно, что бы ты сказал, если б узнал, что я тебя люблю столько лет. Наверное, у тебя бы не было слов…       — Отчего же, я много чего хочу сказать вам по этому поводу, мистер Поттер.       Всё исчезает мгновенно. Он больше не слышит шума морских волн, не чувствует ветра на щеках. Все его ощущения схлопываются, рушатся, как карточный домик. Дыхание замирает в его лёгких, и Гарри на мгновение каменеет в плечах.       Я вижу бледные до синевы пальцы, что есть силы вцепившиеся в кожу ног: он по-прежнему на коленях возле камина. А в зеркале, висящем на стене, я вижу рядом с ним себя.       Я видим.       Гарри оборачивается очень медленно. Когда находит в тёмной комнате взглядом меня, рот его раскрывается. Это было бы смешно, если б я не чувствовал, что он вот-вот упадёт замертво.       Стою без движения, спокойно смотрю на него, а в разуме Гарри мелькают лихорадочные мысли, одна за другой. Спустя секунду я отвечаю:       — У тебя нет галлюцинаций, Поттер, ты здоров. Я действительно здесь.       И тогда он тихо произносит:       — Профессор Снейп…