Крылья

      Поттер отмирает так резко, что я не успеваю перестроиться. Он порывисто встаёт на ноги, делает шаг назад, к распахнутому окну, врезается задом в подоконник, судорожно хватается за него руками. Грудь его вздымается всё чаще. Его накрывает первобытным страхом. Так пещерные люди боялись грозы и бежали от молний, пронзающих небеса.       Делаю шаг вперёд, выставляю ладони перед собой.       — Спокойно, — говорю мягко, — дыши, всё хорошо. Это реальность. Ты не сумасшедший. Я тебе всё объясню.       Но он не слышит. Боком пятится от меня вдоль стены, пока не заходит в угол комнаты и вжимается туда всем телом. Я отступаю, опускаю руку, чтобы не пугать его ещё сильнее. Взгляд его мечется от моего лица к чёрной мантии, босым ногам, потом обратно, к волосам, глазам, и так по кругу.       — Что… происходит… — задыхаясь, спрашивает Поттер. Предпринимаю ещё одну попытку.       — Понимаю, для тебя это неожиданно…       Без предупреждения он выбрасывает вперёд руку, и меня пронзает его силой. Приподнимаю брови: беспалочковая магия в подобном состоянии волшебника могла бы меня серьёзно ранить, если бы я не был тем, кем был. Поток чистой энергии обдаёт меня жаром, но не приносит никакого вреда.       — Кто ты такой?       Слегка склоняю голову к плечу, прислушиваюсь к нему. Сейчас мне это удаётся легко: я до него дотронулся. Аврор Поттер напуган и очень опасен.       Сердце у него бешено колотится, отбивая в ушах оглушительную дробь. Мир вокруг то расплывается, теряя чёткость, то собирается вновь, как в обратном движении калейдоскопа. Ноги вдруг становятся ватными, отказываясь держать. Если б Поттер не стоял, вжавшись в угол, то уже упал бы.       «Северус. Живой. Но это невозможно. Нелепо. Кощунственно. Я видел его смерть. Я держал его руку, слышал его последние слова. Как такое возможно?»       — Поттер, я не жив, но ты меня видишь, потому что я сам этого пожелал. Это правда я.       Бесполезно. Гарри не слышит. Он будто провалился в себя.       «Волосы чёрные, как смоль. Тёмные глаза, всё так же пронзающие насквозь. Невозможно превратиться в умершего никаким способом. Он такой, каким я его запомнил в последнюю встречу. И шрама на шее нет…»       — В посмертии шрамы стираются, — охотно поясняю я.       — Кто ты такой? — снова спрашивает Гарри.       — Я Северус Снейп.       — Северус Снейп умер пятнадцать лет назад у меня на руках, — резко говорит он, всё ещё в ужасе меня рассматривая. — Я видел, как жизнь угасла в его глазах. Кто ты такой и зачем ты здесь? Отвечай, или я тебя прокляну.       Кончики пальцев у него светятся, глаза чуть фосфоресцируют — я вижу тонкий огненный ободок вокруг зрачка. Да в нём прорва магии.       Складываю руки на груди, приподнимаю брови, тонкое, чёрное, магическое одеяние раскидывается вокруг меня, скрывая босые ноги, ниспадая складками на пол, и Поттер вздрагивает всем телом, узнавая.       — Как там было? Что я получу, если смешаю корень асфоделя с настойкой полыни?       Поттер отшатывается так резко, что ударяется затылком о стену. Боль, годами затаившаяся глубоко внутри него, с новой силой обрушивается, как снежная лавина. Боль потери, боль вины, боль невысказанной любви.       — Этого не может быть… — шепчет он дрожащим голосом, не веря своим глазам. И я безжалостно припечатываю ещё раз:       — Взгляни на меня. У тебя глаза матери.       Судорожный вздох вырывается из его груди. Руки взлетают к лицу, он зажимает себе рот, чтобы не завыть в голос.       «Столько лет… Столько лет я оплакивал его. Жил с этой дырой в сердце, с ощущением непоправимой утраты. И вот…»       Я секунду молчу, обдумывая эту непрошенную откровенность.       — Мне очень жаль.       Слезы, горячие и предательские, вдруг выступают у него на глазах, быстро минуют границу ресниц и текут по щекам. Он вытирает их тыльной стороной ладони, но они не перестают литься. Он не может остановить этот поток, захлестнувший его с головой. Наблюдая эту картину, я снова делаю шаг вперёд, и он тут же в ужасе пытается отшатнуться. Если бы он мог пройти сквозь стену, как привидение, это бы произошло.       Опять отступаю.       — Послушай меня. Я не причиню тебе вреда, Гарри…       — Настоящий Северус Снейп никогда бы не назвал меня по имени, — выдыхает он, глядя мне прямо в глаза. В его голосе звучит такое отчаяние, что мне вновь становится его жаль.       — Это было до того, как я узнал, что ты в меня влюблён много лет.       Прозвучало саркастично даже на мой слух, и Поттер снова вздрагивает всем телом, будто его тряхнуло конфундусом.       — Что? Откуда вы…       Я стараюсь смягчить предыдущую колкость и снова пытаюсь протянуть к нему руку, но он боится меня так, словно я восставший из могилы Волдеморт.       — Уходи! — внезапно кричит он страшным голосом и хватается за горло. — Уходи, исчезни! О Господи, зачем ты пришёл?!       Поттер хватает себя за волосы так, будто хочет выдернуть их все, сделать себе так больно, как только можно, чтобы проснуться от этого кошмара.       «Не получится», — понимаю я и заставляю своё тело раствориться в воздухе.       Поттер громко всхлипывает и шарит глазами по комнате, не находя меня больше взглядом. Его лицо мокрое. Я остаюсь там, где стоял, просто делаюсь невидимым, чтобы не пугать его ещё больше. А у Гарри закончились силы. Некоторое время он смотрит на то место, где я нахожусь, пытаясь понять, как такое возможно. Как человек, которого он так любил и так оплакивал, вдруг стоит перед ним, живой и невредимый. И боль, перемешанная с облегчением и страхом, разрывает его изнутри на части. Он не знает, как жить дальше. Что делать с этой новостью.       Так проходит несколько минут, а потом без единого звука Гарри съезжает по стенке на пол и горько плачет. Навзрыд, уронив лицо в ладони. И плечи его дрожат, и руки.       В какой-то момент он запрокидывает голову назад. Я вижу, что слёз больше нет, но напряжение ещё не покинуло тело. Он несколько раз тяжело, сухо всхлипывает, и я внезапно думаю, что лучше бы он продолжал рыдать, размазывая сопли по лицу, чем вот так: мучительно задыхаться.       Он сидит в углу, куда забился, как перепуганное животное, целый час. И целый час я напряжённо стою рядом, чтобы в любой момент подхватить его: Поттер на грани потери сознания от потрясения.       Вот почему ангелы не показываются своим людям. Слишком болезненно, слишком сильно для их нервной системы. Свой человек — всегда кто-то, с кем была сильная связь при жизни. Они хрупки, они хрустальны. Моя магия способна без труда вмешаться в самые сложные психические процессы, куда уж там легилименции. Если захочу, я могу довести человека до такого безумия, что он пойдёт и сбросится с ближайшей крыши. Мы почти всемогущи, людские жизни в наших руках — игрушки. Но дело в том, что человек должен уметь справляться с собой самостоятельно, и вмешиваться нельзя.       Смотрю на Поттера, который постепенно успокаивается. Плечи его перестают дёргаться, прерывистое дыхание становится неслышным, и я отхожу от него на несколько шагов. Гарри взял себя в руки достаточно быстро для такого потрясения.       Вопреки моему отношению к мальчишке, я всегда знал: он сильный. И тут я думаю о том, как бы в других обстоятельствах он воспринял новость, что его растили жертвой, которую нужно вовремя принести? Не на пороге смерти, а если бы я рассказал ему об этом? Как бы воспринял это Гарри Поттер весной 1998?       Наверняка это случилось бы в подземельях Хогвартса, в каком-то пустом классе, в разгар битвы за Хогвартс. Я бы притащил его силой, заставил бы взглянуть в думосбор, и… что тогда?       Он заплакал бы? Забился бы в истерике? Испугался?       Испугался, безусловно — он же не безумец! Бояться смерти заложено в человеке с рождения, это инстинкт, но Поттер бы, думаю, быстро справился с собой. Он бы попытался скрыть от меня слёзы, которые хлынули сегодня по его щекам, он бы смирился со своей судьбой, со своим не-выбором. Он бы поднял на меня глаза, полные боли до дна, и спросил:       — Это правда?       Гарри непременно бы уточнил. Потому что все, кто знал об истинном плане Дамблдора, были мертвы, в живых, знающим правду, оставался только я. И только я мог рассказать ему, почему он должен умереть.       Смог бы я это сделать? Конечно. Я рассказал бы ему безжалостно, сухо, безэмоционально. Может быть, даже прикрикнул бы на него в момент слабости, но… Я смог бы его поддержать.       Если бы он уронил голову на моё плечо, я бы подставил его. Я бы смотрел на то, как он силится принять ситуацию, силится принять собственную смерть — чудовищно! Отвратительно! Дети не должны проходить через такое! Не должны решать, жить им, или умереть! Да никто не должен этого делать!       И я бы пожалел его тогда. Если бы был жив — пожалел, попытался бы как-то поддержать, в своей неуклюжей, дурацкой, чёртовой манере. Быть может, погладил бы по плечу, сказал что-то ободряющее…       А что бы было дальше, учитывая его любовь ко мне?       — Поцелуйте меня, профессор…       ?       — Мне страшно, профессор…       ?       — Возьмите меня за руку, я не могу, не могу…       ?       Что бы ты сделал, Снейп? Обнял бы его? Поцеловал бы? Ты бы оттолкнул мальчишку со стопроцентной вероятностью. Ты бы жёстко дал понять, что его чувства и слабость неуместны, что он должен выполнить свой долг — и будь ты проклят за это!       Мне было семнадцать, когда я принял Метку, столько же, сколько и Поттеру, когда я искренне решил, что Волдеморт — это истина и правда! И только любовь удержала меня от падения в бездну. А Поттеру уготовано было прыгнуть по собственной воле, полностью осознавая, что дальше — смерть, ничто, конец…       «А он любил меня тогда. Он любил, когда держал меня на руках, и кровь моя текла по его пальцам. Он любил, когда шёл, раздавленный и опустошённый, на собственную смерть. Он любил и тогда, когда жизнь снова влилась в его жилы, и много после — когда опасность миновала, когда наладилась жизнь, когда всё обещало быть благополучным…»       — Хорошо, что я вовремя умер, — произношу я беззвучно, глядя на то, как Поттер нетвёрдо поднимается на ноги в углу комнаты. — Я бы сломал его, не смог бы сходу разобраться, что к чему.       Я вдруг вспоминаю незначительный эпизод из моего посмертия и удивляюсь, как всё в этом мире взаимосвязано. Мысли, чувства не случайны, как будто кто-то великий уже написал невероятно сложный сценарий земной жизни всех людей и теперь с увлечением смотрит спектакль. Мы можем мельком восхититься архитектурой здания, подумать о нём чуть дольше, чем думаем о других строениях на этой же улице, а потом, через много лет, встретим в нём свою судьбу, или придём туда работать, или именно с этой крыши нам на голову свалится кирпич.       Я встретил Гарри давным-давно, только тогда я его не запомнил и почти ничего не знал о том, что где-то существуют «мои» люди. Трёхсотый только что встретил меня с Сияющей Тропы, и я постоянно ощупывал своё тело, не ощущая его ладонями, и спрашивал: «Это так всегда теперь будет?»       Трёхсотого я вспомнил тоже. Измождённый, добродушный вид, русые волосы, серые глаза — Ремус Люпин. Почему именно он оказался рядом со мной в посмертии? И в чём его задача?       Я узнал и второго. Доброго, весёлого ангела, который ушёл вслед за мальчиком Тоби. Сириус Блэк. Если ушёл, значит, свою задачу выполнил. Жаль. Мог бы увидеться с крестником. Я слышал, мальчишка сильно переживал после его смерти.       Поттер встретился мне сразу, моей первой земной осенью. Он шёл по парку без определённой цели, не торопясь, медленным, задумчивым шагом. На нём было длинное серое пальто, горло замотано красным шарфом. День выдался неожиданно приятным среди пасмурного октября и, несмотря на то что солнце так и не показалось в просвете серых летящих облаков, вокруг было достаточно светло и радостно.       Поттер шёл, к его ботинкам прилипали жёлтые листья, он тихо улыбался своим мыслям, а я просто поднял голову, увидел его и понял, что должен пойти следом. Такое случалось иногда. Ангела тянет к тем людям, кому нужна защита. Я подумал, что этот невысокий задумчивый мужчина вот-вот должен был влипнуть в какую-то историю.       Я плёлся рядом и никак не мог понять, что нужно делать. Обычно опасность считывалась сразу, но сейчас, кроме того, что у него не было зонта, а на небе стремительно собирались тучи, ничего не происходило.       На землю упали первые капли, зашелестели деревья, послышался гул усиливающегося дождя, и Гарри вдруг остановился. Он поднял голову к небу, взглянул в серую, расплывчатую даль и подставил лицо холодным каплям. Я смотрел на него целую минуту. Как капли разбиваются о его лоб и щёки, как трепещут ресницы от холода. Смотрел и не мог понять, почему смотрю. Моя душа тогда потянулась к этому осеннему человеку в красном шарфе.       Я подошёл, встал совсем рядом и развернул над ним крыло, а он вдруг открыл глаза, взглянул прямо на меня и улыбнулся. Спокойно, ласково, как самому любимому на свете человеку. Потом взгляд его скользнул сквозь моё бесплотное тело к беспокойным кронам клёнов, растущих в парке, и Гарри пошёл дальше. А я остался стоять.       Сейчас я понимаю, почему прикрыл его крылом. Он уже тогда был «моим» человеком. А вообще, было ли время, когда не был? Когда ему не требовалось моё крыло?       Ночь я провожу в раздумьях.       Ближе к пяти утра появляется Джеймс. Он прибывает по каминной сети, тихо проходит из гостиной в спальню отца, садится на его кровать.       Гарри не спит, но и головы на шаги сына не поворачивает. Лежит под простынёй прямо в одежде и смотрит в потолок.       — Пап, прости, — говорит Джеймс тихо, — я не должен был с тобой так говорить.       — Это тётя Гермиона тебе мозги промыла?       Невыразительный, усталый голос отца обижает Джеймса, но он тут же глотает эту обиду.       — Нет. Я виноват и знаю это сам. Просто…       Поттер медленно поворачивает голову. В лучах юного солнца его глаза кажутся тёмными и пустыми.       — Иди спать, сын. Ты ведь глаз не сомкнул, верно? Завтра поговорим.       Некоторое время мальчик сидит возле него, опустив голову, потом встаёт и тихо идёт к двери.       — Джейми, — останавливает его Гарри, и когда тот оборачивается, добавляет, — я люблю тебя.       В лице младшего Поттера дрожит каждая чёрточка. Он тяжело сглатывает непослушным горлом, кивает и уходит.       В комнате некоторое время слышен только морской прибой. Потом Гарри негромко говорит, глядя в потолок:       — Скажешь, что он похож на моего отца?       — Он похож на тебя.       Заставляю своё тело появиться, и со стороны, наверное, это выглядит жутко: человеческая фигура в чёрном, вдруг соткавшаяся из полутьмы в углу комнаты. Гарри ложится на бок, смотрит на меня. У него совсем нет сил. Руки и ноги его тяжелые, и шевелится он с большим трудом. Подхожу ближе.       — У тебя жар. Я чувствую.       Он долго меня рассматривает, скользит взглядом по моему лицу и фигуре, скрытой под чёрными одеждами. Я стою ровно, без движения, позволяю себя разглядеть. Часы на стене тихо тикают, отсчитывая мгновения. Вдруг он протягивает руку ко мне, и после секундной заминки я подхожу и вкладываю в его ладонь свою.       — Тёплый, — произносит Поттер, слабо сжимая мои пальцы, — как живой. Кто ты?       — Я ангел.       Чёрная бровь слегка приподнимается.       — Северус Снейп — ангел, — говорит он с оттенком иронии, и я тоже дёргаю бровью. От этого жеста слабая улыбка исчезает с его губ, он его узнаёт, руку мою отпускает и чуть вздрагивает не то от озноба, не то от потрясения.       — Значит, Лили говорила правду.       Киваю.       Он лежит на боку, утопая в мягкой перине. Его кровать чудовищная, в неё проваливаешься, как в яму, и тут же задыхаешься. Гарри весь горит. Я чувствую, как тяжело поднимается его грудь при вдохе и как облегчённо она опускается. Лицо румяное, ему холодно, ноги мёрзнут, волосы прилипли ко лбу. Лихорадка началась только что и набирает обороты.       Никакой болезни в теле Гарри я не вижу. Должно быть, его свалила нервная горячка. Он наблюдает, как я сажусь на пол рядом с его кроватью. Широкое чёрное одеяние раскидывается вокруг ног, ложится тяжёлыми складками на паркет. Поттер безучастно смотрит на них, моргает медленно, щёки его пылают.       Дотрагиваюсь до его лба.       — Ты болен, Поттер.       От прикосновения он прикрывает глаза, чуть тянется к моей руке. Я вливаю в него собственную исцеляющую магию, и ему становится немного легче. Истерика выжала его досуха, внутри нет ничего, лишь болезненная, сосущая пустота и какое-то отупение.       — А ты совсем такой, каким я тебя запомнил, — тихо говорит он. — Не изменился. Мантия… как чёрное озеро у ног.       — Тебе нужно жаропонижающее зелье. Скажи мне, где взять, и…       — Сколько ты уже здесь?       Похоже, за своё здоровье он не переживает, его волную только я. Прислушиваюсь. У Поттера в голове бардак, впрочем, когда было иначе, но то, что я чувствую глубже, не похоже ни на что. Нечто подобное могут ощущать люди, внезапно исцелившиеся от смертельной болезни. Я достаю из шкафа пуховое одеяло и укрываю его до подбородка.       — Две недели. — Следующая мысль, мелькнувшая у него в голове, заставляет меня иронично улыбнуться. — Поттер, твой любовник волнует меня в последнюю очередь.       Он впервые смотрит мне в глаза, в лице не меняется, но по обжигающей волне стыда я снова понимаю, о чём он думает.       — Я встретил Марка на курсах для авроров. Джинни тогда вот-вот должна была родить Альбуса. Я напился до беспамятства, когда начались роды, отмечал это событие, и сам не понял, как оказался в его постели. Проснулся утром с ужасным похмельем, и только потом узнал, что Джинни почти умерла. — Глаза его пустые, лицо бесстрастно. Я внимательно его разглядываю. — Какие-то осложнения в родах. Счёт шёл на мгновения. Магическая непереносимость, зелья не действовали. Что-то с совместимостью магии матери и плода. Никогда себе этого не прощу: пока она мучилась и боролась за жизнь, я кувыркался в койке.       Тишина висит, как пересохшее на солнце бельё: каменная.       — Что было потом? — спрашиваю мягко.       — Мы с Джинни расстались, едва Алу исполнилось шесть. Через год сошлись снова, решили попробовать ещё раз. — Гарри вздыхает, но я ощущаю только слабое сожаление. — Джеймс сильно переживал, у него даже начали пропадать магические способности, а ему нужно было поступать в Хогвартс. Я порвал с Марком, решил, что начинаю новую жизнь. Через год родилась Лили, и всё рухнуло окончательно. Джинни меня тогда чуть не прокляла, да и сейчас у нас натянутые отношения.       — И ты снова сошёлся с Марком?       Он долго молчит, потом выпрастывает руку, я вижу при этом, как его пронзает волной озноба, начинают стучать зубы. Накидываю на него сползший с плеча край одеяла, и он снова ловит мою руку. Должно быть, пальцы у него горячие, но я не чувствую. Поттер тянет мою руку к себе под щеку, утыкается лицом в ладонь и медленно вдыхает. Я не отнимаю, только вздыхаю в ответ по привычке и опираюсь локтём о кровать. Медленно тянутся мгновения. Мы молчим.       — Никак не могу поверить, что ты здесь. Я столько раз представлял, что ты вот возьмёшь и вдруг появишься прямо передо мной. Представлял, как кинусь тебе в ноги. Стану рыдать от радости, обнимать твои колени.       — Ещё не поздно осуществить этот план, если тебе от него будет легче, — насмешливо говорю я, но он не улыбается.       — Ты читаешь мои мысли?       — Если прислушиваюсь.       — Сейчас прислушиваешься?       Слова выходят приглушёнными: его лицо всё ещё в моей ладони. Внезапно ловлю себя на мысли, что хотел бы ощутить на коже его дыхание и едва уловимые прикосновения ресниц. Он поднимает голову и прямо смотрит на меня.       «Мне никогда не отмолить этот грех».       Качаю головой.       — Бог создал людей слабыми. И Он любит вас такими. Искреннее раскаяние смывает любую грязь.       «Я всегда любил только тебя».       Прежде чем ответить, долго молчу.       — … и это разрушило тебе жизнь.       Гарри вздрагивает, но лежит тихо, больше не двигается. Он как будто тонет во мне, я считываю всё: чувство вины, которое ест его поедом постоянно, болезненное, изматывающее одиночество, тотальное непонимание окружающих и душевная боль.       — Нет, — произносит он тихо. — Это единственное, что заставляло меня жить.       Внезапно он поворачивает голову. Рассматривает меня так, будто не может насмотреться, будто пьёт глазами. А я внезапно вспоминаю, как он не давал к себе прикоснуться, как пятился в страхе назад, пока не забился в угол, как кричал на меня, и где-то внутри, где находилось моё человеческое сердце, с силой закручивается тугой вихрь. Глаза Поттера, такие же зелёные, как морская волна, полны любовью, такой сильной и вечной, которую не смогла уничтожить смерть. Любовью осознанной, выстраданной, мудрой и на удивление ранимой, нежной. Внутри него разворачиваются в полную мощь человеческие желания, и все они нацелены на меня. Я чувствую себя центром его вселенной, его константой, его смыслом, мне никогда раньше не приходилось такого ощущать. Меня омывает его чувствами, я весь окутан ими, как коконом, и мне делается неловко.       — Поттер…       Он чуть улыбается.       — Снова читаешь мои мысли?       Качаю головой, не отрывая от него взгляда и купаясь в нём, как в кристально чистом источнике.       — Не только мысли. Я могу почувствовать всё, что чувствуешь ты. Считать все эмоции и ощущения. Я вижу тебя всего, полностью. Ты ничего не можешь от меня утаить.       Улыбка становится ещё ярче, теперь я вижу в ней тень его самого, а не пустую оболочку.       — Тебе следовало сказать об этом раньше. Кажется, я излишне откровенен.       Отвечаю ему спокойным взглядом и вижу, как он нежится в нём.       — Ты совсем другой, — снова говорит он после паузы, — спокойный. Не кривишься и не орёшь на меня.       Усмехаюсь.       — Смерть многое меняет в отношении к миру и к людям. И ты не сумасшедший. Прекрати об этом думать.       — Да я вроде бы уже и не против сумасшествия. — Он медленно обводит меня взглядом и снова утыкается лицом в руку. — Твоя ладонь пахнет, как свежий морской бриз ранним утром. Не как человеческая. И ещё что-то… ни на что непохожее. Сладкое до горечи. — Он поднимает на меня глаза. — Ты весь светишься, в темноте лучше заметно.       — Это мои крылья.       — У тебя есть крылья? — Оцениваю иронию: профессор Северус Снейп, ужас подземелий и всех студентов Хогвартса обзавёлся белыми ангельскими крыльями. Уголки губ его вздрагивают. — Где они?       — У меня за спиной. Просто ты их не видишь.       Гарри какое-то время рассматривает пространство за моими плечами.       — Я бы хотел на них посмотреть. Ты покажешь мне? — Не дожидаясь ответа, он снова поворачивает голову и утыкается носом в мою ладонь. Потом скользит губами по коже и целует запястье.       — Я не чувствую прикосновений, Гарри.       — Совсем никаких? — Он поворачивает голову, и его лицо оказывается в колыбели моей руки.       — Совсем.       — Жалко. Но ты помнишь, как это?       — Теперь да.       — Теперь?       — Ты заставил вспомнить мою человеческую жизнь.       Гарри вдруг приподнимает брови и становится похожим на того наглого мальчишку, которого я помню.       — Я и тут отличился?       Усмехаюсь.       — Мне и в посмертии нет от тебя покоя, Поттер.       Его улыбка тускнеет, веки сонно опускаются и тут же приподнимаются снова, как будто он не может позволить себе уснуть. Страшно, что я исчезну снова и навсегда. Буря в душе тоже слегка стихает. Ему нужен сон.       — Ты побудешь со мной, пока я сплю? — говорит он уже заплетающимся языком. — Не уходи, пожалуйста. Северус…       Дотрагиваюсь до его румяной щеки другой рукой: та — по-прежнему под его головой.       — Спи, Поттер. Я буду здесь.

* * *

      Он болеет весь следующий день. Мучается температурой и ломотой в теле. Я сижу у него в ногах на кровати.       Испуганная Лили приносит отцу чай и холодное полотенце. Девочка такая серьёзная и ответственная. Поттер через силу улыбается, пьёт горячий напиток мелкими глотками, хотя ему не хочется. На обед Джеймс готовит бульон и тоже крутится рядом с кроватью. Старший сын даже берёт на себя обязательства по поводу статьи и отвозит её в редакцию. Сам, магловским транспортом. В тонкостях электронной почты так никто и не разбирается. Дети развлекают отца, чтобы ему не было скучно лежать одному в кровати, и я чувствую, как цветёт сердце Гарри. Он объят тем самым светлым чувством, которое могут подарить только дети: когда ты любим абсолютной любовью, когда тебя ценят только за то, что ты есть.       Вечером я захожу проверить всех троих. Ал в пижаме валяется на кровати с книжками, Джеймс, оставшийся сегодня дома, что-то отчаянно сочиняет в своей комнате. Вокруг него разбросаны смятые листы пергамента. Лили, сцепив маленькие ладошки и опустившись на колени перед кроватью, молится:       — Боженька, пожалуйста, пусть папочка быстрее поправляется…       Я успокаивающе дотрагиваюсь до медных волос девочки, и она открывает глаза, поворачивает голову ко мне.       — Ангел, иди к папе, пусть он выздоравливает.