Крылья

      На следующий день Поттеру лучше. Он готовит завтрак, постоянно поглядывая на меня. Я внимательно наблюдаю, как он хлопочет по дому, как спорятся в его руках множество дел одновременно. Уже не впервые понимаю, что в нём прорва волшебства, которое хочет быть использованным. Заклинания выходят у него такими сильными, что вода в чайнике закипает за две секунды, а штрудель просто взрывается, забрызгав всех ошмётками яблочного пюре.       Поттер смеётся. Он окружён детьми. Они все вместе пекут блинчики, и Гарри ловко подкидывает их на сковороде, а потом ловит. Когда получается неудачно, тут же подбегает Флаффи и с удовольствием вылизывает пол. Собака прижилась окончательно, постепенно проникла и в дом. Вчера Лили втихаря привела её в свою комнату, где довольная псина спала всю ночь у неё в ногах. Джеймс снова дома, топчется на кухне, то хватаясь за швабру, то за посуду. Малютка Лили вертится в лазурном сарафанчике под ногами, и в конце концов Гарри ловит её, сажает себе на колени и заплетает ей причудливые косы. Я приподнимаю брови: у Поттера ещё и парикмахерский талант. Причёска у девочки выходит мудрёная и крепкая, чтобы непокорные волосы не растрепались.       Обращаю внимание на Альбуса. Мальчик во всеобщем веселье не участвует. Задумчиво сидит за обеденным столом вдали от всех и только наблюдает. Я осторожно приближаюсь, чтобы взглянуть на него повнимательнее, и он тут же это чувствует. Он видит золотистое сияние, к которому уже привык, и напряжённо вглядывается в пространство. А потом достаёт альбом и набрасывает пару эскизов. Это снова море, корабли и скалы, изображённые в немыслимых оттенках ярко-зелёного, оранжевого и фиолетового.       Младший сын Поттера меня тревожит, но пока я не могу разобраться, чем именно. Я вижу, что он ранен, но как и чем? С виду Ал счастлив, спокоен, уравновешен, однако внутри у него тугой узел сдерживаемых эмоций. И я никак не могу понять, откуда…       За моей спиной что-то со звоном разбивается, следом раздаётся испуганное «Ой!» и тихий смех.       — Репаро! Эванеско!       Миска на полу снова становится целой, а разлитое блинное тесто исчезает даже до того, как Поттер заканчивает формулу заклинания. Я хмурюсь. Так быть не должно. Магия буквально выплёскивается из него, рвётся в пространство с волшебной палочки.       После завтрака Джеймс нервно поглядывает на часы, и Гарри улыбается:       — Что, не терпится улизнуть?       Мальчик делает бесстрастное лицо, но его отец только ухмыляется.       — Ладно уж, иди к друзьям. Только поздно не возвращайся. Хотя бы до полуночи придёшь?       Джеймс тут же подскакивает, горячо обещает, что придёт домой вовремя, и уносится, разве что песок за ним столбом не стоит. Поттер задумчиво и растроганно улыбается.       Они так и не поговорили. Знаю, что мальчик думал остаток ночи и утро и страшился этого разговора, который так и не произошёл. К чему слова, когда отец сказал ему самое главное: люблю.       Когда Лили и Альбус уходят на пляж, прихватив с собой Флаффи, я подхожу к Поттеру и трогаю его за плечо. Он на мгновение склоняет голову и касается моих пальцев щекой, но потом говорит бесстрастно:       — Я уже два часа наблюдаю, как ты хочешь мне что-то сказать. Скажи.       — Положи палочку.       Он слегка удивляется, но выполняет.       — А теперь сотвори заклинание. Любое.       — Беспалочковая магия получается у меня только в состоянии аффекта. — Я продолжаю смотреть на него, приподняв брови, и он вдруг улыбается. — Как будто я снова в подземельях, и ты пытаешь меня окклюменцией.       Он вытягивает руку в сторону вазы с цветами, стоящей на столе.       — Вингардиум левиоса!       Ваза разлетается на куски, Поттер едва успевает закрыть лицо рукавом. Я задумчиво смотрю на осколки под ногами.       — Не двигайся, — тут же говорит Гарри, бросаясь за шваброй, — ты босой. — И только потом понимает, что сказал ерунду, заливается румянцем и всё же подметает пол вокруг меня.       Я стою послушно, не двигаясь. Не отрываю от него взгляда. И меня впервые за много лет посещает странное чувство нужности. Болезненную привязанность Поттера я осознать ещё не успел в полной мере, просто принял тот факт, что она есть, но по-настоящему почувствовал только сейчас. «Босой? Так я ж не чувствую ничего, глупый!» Эти слова застряли в горле и так и остались невысказанными. Я просто не смог произнести их в своей резкой, насмешливой манере.       — Так зачем ты попросил меня разбить вазу, Северус?       Ему нравится моё имя. Он повторяет его при каждом удобном случае с тех пор, как поверил, что я действительно не плод его воображения. И то, какое наслаждение оно доставляет ему, — это довольно странно, любить имя! — меня слегка дезориентирует.       — Твой магический фон нестабилен. Ты разве сам не видишь?       — Да, колдомедики мне что-то такое говорили два года назад, когда я попал в больницу.       — Какие были симптомы?       Поттер отмахивается и продолжает убирать кухню.       — Головокружение, тошнота, слабость, искрило всё вокруг меня. Не мог подойти к микроволновке, два ноутбука сгорело, когда я попытался включить. И так, по мелочи ещё: руки дрожали, температура скакала.       — Поттер, ты идиот. Хочешь превратиться в обскура?       Широким шагом приближаюсь к нему, отнимаю швабру и отставляю в сторону.       — Дай, я взгляну, стой, не двигайся.       Я просматриваю магическую ауру Гарри, нити магии, сплетающиеся в его теле. Они горят неровным золотистым светом, то вспыхивая, то угасая почти полностью. Я вижу его ауру такой яркой, словно смотрю на солнце.       — Тебе необходимы восстанавливающие зелья. И лечение. Ты что, вообще не пользуешься волшебством? Его накопилось в теле столько, что ещё немного, и тебя разорвёт.       — Снова спасаете меня, профессор?       Я замечаю вдруг, как тихо стоит передо мной Гарри Поттер, как проникновенен и покорен его взгляд. Он смотрит так, будто готов позволить мне убить себя, только бы я не исчезал больше из его жизни. Меня осознание этого поражает настолько, что я на секунду теряюсь.       — Поттер, — беру себя в руки, стараюсь абстрагироваться от его эмоций, — ты должен заботиться о своём магическом здоровье. Ты волшебник, а не магл. У тебя внутри сила, с ней шутки плохи. Почему ты улыбаешься, чёрт тебя дери!       — Ангелам можно поминать нечистого?       — Поттер.       — Я снова бешу тебя, да?       — ПОТТЕР!       Он вдруг улыбается и подаётся вперёд. Его руки смыкаются на моей талии, он прижимается к груди: ростом так и не вышел, я по-прежнему выше на голову. Но потом сразу отстраняется, словно урвал себе мгновение, словно ему было нельзя, а он нарушил правило.       — Хорошо, я покажусь врачам.       Внезапно обнаруживаю, что мои руки сжимают его плечи, и отстранённо размышляю, что они там делают?       — Я тебе сам лечение подберу. Не ходи в Мунго, там зельевары из Хаффлпаффа.       Гарри смеётся открыто и искренне. Я ни разу за две недели не слышал такого смеха от него. А потом отходит, чтобы вымыть тряпку и швабру и чтобы выдохнуть: он не дышал, пока я был рядом. Я чувствовал.

* * *

      Дни летят, как чайки над морем: неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы просто покачаться на волнах и ничего не делать. В белом доме царствует мир. Я слежу, чтобы Поттер принимал зелья, Ал всё больше гуляет один на побережье, садится рисовать на крыльце с натуры. У него получается, и Гарри каждый вечер рассматривает его картины, которые множатся со страшной скоростью. Лили теперь знает секрет: папа видит ангела.       Это случилось, когда она застала Гарри за разговором со мной. Девочка очень обрадовалась. Она обняла отца, потом бросилась ко мне:       — Ангел! Папочка теперь тебя видит, и он теперь счастлив, правда?       Наивные, беспечные слова маленькой девочки вдруг неожиданно трогают что-то в моей душе. Внезапно я вижу всё со стороны: себя, Поттера, наше прошлое, наполненное кровью и ненавистью, моё посмертие, которое было дано мне «для чего-то».       Чужая любовь, увиденная, прочувствованная, даже просто осознанная как факт, может стать мощным катализатором перемен в жизни. Как луч солнца, пробивающийся сквозь густую листву, она освещает те уголки души, которые давно пребывали в тени и были забыты.       Когда тебя так беззаветно любят, ты словно становишься свидетелем чего-то высокого и чистого. Преображаешься, расцветаешь. Эта красота, эта гармония, заставляет задуматься о собственной жизни, о собственных отношениях с людьми и миром. Вдруг начинаешь видеть возможности для любви там, где раньше их не замечал.       «Ты босой!» — начинаешь ценить простые проявления заботы и внимания. Чужая любовь — маяк, что указывает путь к более высоким идеалам, вдохновляет на поступки, которые казались невозможными, на прощение, которое казалось немыслимым, на жертвы, которые казались непосильными. Она заставляет работать над собой, чтобы стать лучше, достойнее, вернее. Облагораживает, побуждает искать прекрасное в других и в себе.       Когда ты чувствуешь такую сильную любовь, меняется само восприятие мира. Он перестаёт быть серым, враждебным, наполняется красками, звуками, запахами, которые раньше были незаметны. Ты становишься открытым, более восприимчивым к красоте и добру. Любовь, которой тебя одаривают, становится фильтром, и через него ты смотришь на мир. Этот фильтр окрашивает реальность в тёплые тона, смягчает острые углы, делает мир более дружелюбным и безопасным. Ты начинаешь доверять людям больше, верить в их доброту, видеть в них потенциал для сострадания.       Ощущение любви кардинально меняет отношение к самой любви, как к сути человеческих отношений. Исчезает боязнь быть уязвимым, разрушаются стены вокруг сердца. Ты открыт, учишься любить безусловно, не требуя ничего взамен. Понимаешь, что любовь — не сделка, а дар, который нужно ценить и беречь.       И Поттер обеими руками протягивает мне этот дар, истекающий слезами и кровью на ладонях. Может ли быть такое, что именно он удержал меня на пороге Золотых Врат? А может быть, Сияющая Тропа исчезла под моими ногами только для того, чтобы я мог ступить на землю рядом с ним? С мальчиком, который любил меня всё это время?       Не этого ли ищут все люди на земле? Деньги, власть, золото, ценные бумаги, могущество — магическое или материальное — ничто. Ты можешь быть Царём горы, но быть несчастным, одиноким и ненавидимым всеми. И тогда существование твоё будет беспросветным и принесёт лишь разочарование.       Да что там говорить про всех, когда я сам — яркий пример! Не этого ли ты сам искал всю свою жизнь, Северус Снейп? Не любви ли? Так вот она, возьми, почему медлишь? Что останавливает тебя сейчас, когда ты прочёл душу Гарри Поттера, как занятный рецепт зелья?       Вечером одного из тягучих, бессмысленных дней, когда ничего не происходит, и все наслаждаются просто летом и теплом, Джеймс приходит неожиданно рано. То, что мальчик в отвратительном настроении, понятно уже по тому, как грохает входная дверь — аж стены трясутся.       — Джейми? — Гарри встаёт из-за стола и с недоумением смотрит, как сын, перескакивая через две ступеньки, летит по лестнице наверх. Через секунду доносится приглушённый хлопок двери. — Что это с ним?       Я лишь приподнимаю брови, многозначительно смотрю на Поттера.       — Спроси. Это твой сын.       Он устало проводит рукой по лицу, встаёт и идёт на второй этаж. Я иду следом. Поттер не возражает.       Джеймс с мрачным видом лежит на кровати в драматичной позе: обняв подушку и уставившись в окно. На пороге валяются огромные дурацкие кроссовки и выпачканные в песке носки. Останавливаюсь в углу комнаты, Поттер замирает в дверях.       — Как прошёл день? — негромко спрашивает он.       — Шикарно.       Поттер беспомощно смотрит на сына некоторое время, стреляет взглядом в меня, потом садится рядом на кровать.       — Что-то произошло?       Джеймс не отвечает. Только лежит и пыхтит, как склянка для дистилляции с тонким горлышком на сильном огне.       — У тебя какие-то неприятности? — предпринимает новую попытку Гарри, и Джеймс неожиданно отшвыривает подушку.       Он уже готов нагрубить отцу и выгнать его из своей комнаты, но потом в голову подростка приходит мысль, что совет взрослого мог бы существенно облегчить ему жизнь. Я с тайной усмешкой наблюдаю, как в мальчике борются два чувства: желание довериться отцу и страх, что его поднимут на смех, не примут его проблемы всерьёз и просто отмахнутся, как от назойливой мухи.       Поттер проявляет удивительную деликатность, будто читает мысли сына, подобно мне. Я-то уже знаю, что происходит.       — Слушай, если не хочешь, не говори. Просто знай, что я рядом, и что бы ты ни натворил, я на твоей стороне.       Джеймс рассматривает его некоторое время, потом несмело сообщает:       — Я влюбился.       Этого Поттер не ожидал. Я усмехаюсь: такое комичное выражение у него на лице. От существа, которое совсем недавно пускало слюни в подушку и еле умело ходить, как-то странно слышать, что оно уже в кого-то влюбилось. Для родителей время идёт немного иначе.       — Э-э-э… это очень хорошо.       Джеймс скептически смотрит на отца и уже жалеет, что раскрыл рот.       — Забудь.       Он отворачивается и сердито обнимает одеяло.       — Нет, нет, прости, я… — мямлит Поттер, потом бросает растерянный взгляд на меня. Я делаю неопределённый жест рукой: это твои проблемы и твой сын. Потом он разглядывает красное лицо своего ребёнка и говорит совершенно искренне: — И чего им надо, этим женщинам, правда ведь?       Глаза Джеймса на мгновение расширяются, а потом он несмело, словно трогает ногой ледяную воду, соглашается:       — Точно.       Поттер ложится, подперев щеку ладонью.       — Кто она, расскажешь? Как её зовут?       Джеймс колеблется секунду.       — Мария.       — Красивое имя. Она, наверное, самая лучшая девушка на свете?       — На побережье — точно.       Поначалу разговор не клеится, мальчику неловко, он говорит неохотно, спотыкается и путается в словах. Но постепенно Гарри удаётся разговорить его. Оказывается, Джеймс, придя сегодня в кафе, увидел Марию с другим парнем.       — Я прихожу, а он её обнимает. И к себе тянет. А она вроде бы и не против, представляешь. Вчера только мы гуляли, я её даже поцеловал. Она отвернулась потом, сказала, что ещё ни с кем никогда не целовалась, и вроде как это её первый поцелуй. — Щёки его слегка краснеют, но на отца он смотрит решительно. В его взгляде читается: только попробуй надо мной посмеяться! Гарри только кивает и слушает с серьёзным видом. — Ну… я не стал настаивать больше. Для девчонок вроде это важно. А сегодня смотрю, с каким-то хреном обнимается.       Поттер не ругает сына за грубое слово, только смотрит участливо.       — И что ты сделал?       — В морду ему дал, — усмехается Джеймс, — подошёл, даже спрашивать не стал, кто он и что тут делает. Оторвал его от Марии и ударил. Он свалился. Мари завизжала. Выскочил её отец, выгнал нас обоих. Я пока домой шёл, Мария меня догнала, что-то там говорила, оправдывалась. Только я её оттолкнул, сказал, чтобы шла к тому выродку и оставила меня в покое. Ну и… обиделась она. А теперь думаю: может зря я так. Может он её против воли обнимал…       В комнате некоторое время висит тишина. Поттер смотрит на своего сына со смесью гордости и изумления. Пауза затягивается до тех пор, пока Джеймс уже снова не начинает думать, что зря всё рассказал. Я молчу в углу.       — Вот что я тебе скажу, — наконец говорит Гарри решительно, — я в твоём возрасте не знал, как решиться девочку на бал пригласить, а ты уже подраться за её честь успел. Да ты крут, приятель.       Джеймс удивлённо вскидывает брови.       — На бал? Серьёзно? Делов-то: подходишь и приглашаешь.       Гарри усмехается.       — Тогда всё казалось ужасно сложным и неловким. Я сразился бы ещё с десятком драконов, только бы не подбирать слова.       Джеймс с любопытством смотрит на отца.       — Тогда в Хогвартсе был Турнир трёх волшебников? Расскажешь?       Поттер охотно делится воспоминаниями, старательно обходит все ужасы мрачных событий, связанных с Волдемортом и Пожирателями смерти. Он рассказывает только хорошее: как переживал из-за ссоры с лучшим другом, а потом помирился с ним, и они стали дружить ещё сильнее, как проходил испытания, про Чёрное озеро и его водных обитателей, про мисс Чанг, студентку, которую я мельком увидел в его голове во время окклюменции на пятом курсе. Он всё-таки был в неё немножко влюблён, не только в меня. Я изумляюсь: неужели он никогда не говорил с сыном о своей жизни? Они вообще общались или только ругались всё это время?       Джеймс слушает внимательно, едва не заглядывая ему в рот, и я понимаю, что это чуть ли не единственный разговор по душам. Вздыхаю.       — Да. Была девочка, которая мне нравилась, — улыбается Гарри, — мы потом встречались совсем недолго. Словом, хорошо, что я её на бал не позвал.       Мальчик усмехается, потом доверительно сообщает:       — Мы с Марией на дискотеку ходили.       — Танцевали?       — Да.       Несколько секунд отец и сын смотрят друг на друга с улыбкой, потом Гарри мягко говорит:       — Девчонки, они такие… специфические. Я, конечно, не в обиду… Просто помню, как с твоей матерью… Ох, чего только не было! То я не так посмотрел, то не то подарил. Всегда было ощущение, что хожу по минному полю.       — Вот и у меня так же, — горячо соглашается Джеймс. — Никогда не знаешь, где рванёт.       — Хочешь совет? — Мальчик, подумав, кивает, и Гарри приободряется. — Не пытайся быть идеальным. Никто не идеален. Все мы совершаем ошибки. И девчонки тоже. Важно — как вы эти косяки вместе разруливаете. Главное быть честным с собой и с ней. Вы всегда можете поговорить. Если ты что-то сделал не так — признай. И не пытайся это как-то там… оправдать. Просто извинись. И скажи, что тебе важно, чтобы она знала, что ты её любишь.       — А если она меня не любит? Вот совсем не любит, пап!       — Ну, тогда… Тогда это, конечно, очень плохо. Но… значит, так должно быть. Значит, она не твоя судьба. Значит, где-то ждёт другая, которой ты будешь нужен таким, какой ты есть. Со всеми своими заскоками и ошибками. Поверь, Джейми, такое бывает. Я вот твою мать встретил… и понял, что всё, что было до этого — вообще ерунда какая-то.       Джеймс смотрит на отца печально, но уже без попытки в чём-то обвинить.       — Почему же вы тогда расстались?       Поттер долго молчит. Потом поднимает глаза на сына. У Джеймса глаза Джинни: глубоко карего оттенка, как крепкий чай или тёмное дерево. Гарри смотрит в них долго-долго, пока пауза не затягивается до невозможности. Потом говорит, тщательно подбирая слова:       — Между мной и твоей мамой была любовь. Она сделала меня по-настоящему счастливым, потому что подарила мне тебя, такого замечательного, самого лучшего на свете сына. Я благодарен ей за это. Это великий дар, иметь ребёнка, тебя. И ничто никогда не сможет отменить того факта, что мы — я и мама — твои родители. Это нерушимо и вечно. Ты рождён в любви, а всё, что было потом, — человеческие отношения и человеческие ошибки. Так случается. Но ты, — он осторожно дотрагивается до плеча мальчика, который смотрит на него во все глаза, — всегда останешься нашим сыном. И мы будем любить тебя вместе, схожей любовью. Понимаешь?       У Джеймса такой вид, будто он вот-вот бросится отцу на шею со слезами. Только осознание того, что он вроде как взрослый, удерживает его. Гарри чувствует это и мягко улыбается.       — Слушай, давай так. Завтра, если тебе совсем хреново будет, говори. Что-нибудь придумаем, вернём твою зазнобу. А если нет, то поедем куда-нибудь вместе, ну, на рыбалку, что ли. Посидим, помолчим… Или, хочешь, в город куда-нибудь скатаемся? По-магловски, на мотоцикле.       Джеймс слабо улыбается:       — Ладно. Спасибо, пап.       — Да чего уж там. Главное — не кисни. И помни: все мужики через это проходят. И ты пройдёшь. А я всегда рядом. Даже если и кажусь иногда старым пнём.       Джейми смеётся, а потом вдруг ненадолго приваливается к отцу плечом.

***

      — Хорошо. Северус, можно спросить?       Мы сидим в кресле на крыльце белого дома и смотрим, как волны мерно накатывают на берег. Справа высятся поросшие травой песчаные дюны. На несколько миль вокруг нет ни души.       — Ты уже спрашиваешь.       — Ты ведь ангел? Тогда где твои крылья?       Выгибаю бровь.       — Поттер, ты неподражаем. Оскорбить ангела бестактным вопросом — это надо суметь.       Щёки его слегка розовеют.       — Мне безумно любопытно. — Он садится по-турецки в кресле, поднимает на меня пытливые глаза, и с него махом слетают все прожитые годы. Я снова вижу мальчишку лет двенадцати с широко открытыми глазами, готового поверить в чудо.       — Ангелы не прячут крылья в складках мантии и не складывают их за спиной, — произношу негромко. — Они их призывают.       — Какие они?       Я лишь улыбаюсь, разглядывая его распахнутые глаза цвета морских волн.       — Ты можешь призвать их? — не унимается Поттер.       — Не здесь. Давай отойдём.       Прибой шепчет что-то ласковое на морском языке, облизывая влажный песок. Кажется, мы стоим на самом краю мира, если не оглядываться назад, на деревню, робко выглядывающую из-за дюн крошечными домами.       — Отойди подальше, иначе толкну, — тихо предупреждаю я, и глаза Гарри делаются круглыми.       — Они такие большие?       Я только усмехаюсь уголком рта. Он поспешно делает шаг назад, потом под моим взглядом ещё один и ещё. Поскольку я продолжаю смотреть, он изумлённо вскрикивает.       — Не может быть! Ещё дальше?       — Я бы попросил тебя отойти к началу дюны, но, если тебе не хочется…       — Не хочется, — повторяет Поттер в нетерпении. Его глаза рассматривают меня чуть ли не с трепетом. — Давай же.       И он замирает, затаив дыхание.       Я медленно выпрямляюсь, чувствую, как воздух электризуется вокруг меня.       В следующий миг я будто притягиваю солнце. Оно, собрав лучи, разбрызгивает их веером прямо за моей спиной, и я чувствую, как разворачиваются гигантские сияющие белые крылья. Каждое перо, напитанное светом, переливается всеми оттенками белого — от молочного до ослепительно-серебристого. Они огромны, больше меня самого в несколько раз, и в своей мощи и красоте превосходят всё, когда-либо виденное человеком. Я разворачиваю оба крыла полностью. Заслонив полнеба, расправляются крепкие маховые перья, я чувствую, как ветер вибрирует в них потоками. Воздух гудит, взмётывается вихрь песка. Гарри, стоящего поодаль, толкает в грудь упругой воздушной волной, он делает шаг назад и закрывает лицо ладонью, но потом вскидывает голову, и я вижу слёзы на его глазах.       — Ты прекрасен, Северус! — кричит он. От восторга его голос становится звонким, мальчишеским, удивительно искренним. Всполошившиеся чайки шумно вспархивают с мелководья. — Ты — самый прекрасный, слышишь? Красивее тебя никого нет ни на этом, ни на том свете. Нигде! Ты веришь?       По загорелым щекам текут слёзы, которых Поттер не замечает. Он делает пьяный шаг вперёд и останавливается: он пьян моей красотой. Его лицо неописуемое, облитое ярким солнцем, исцелованное морским бризом. Он подходит совсем близко. Исполинская крылатая тень, очерченная солнцем на песке, накрывает его с головой. Словно во сне он протягивает руку.       — Можно?       Я качаю головой.       — Ты не сможешь прикоснуться. — Он тянется за мою спину, но его пальцы проходят сквозь прекрасное видение. — Крылья материальны только для меня.       — Тепло, — говорил Гарри, заворожённо глядя поверх моего плеча, а потом переводит взгляд и смотрит мне в глаза. На его щеках я вижу дорожки высохших слёз.       Рука несмело ложится мне на плечо, и он вздрагивает, когда пальцы упираются в мягкую чёрную ткань.       — Ну что, доволен? — спрашиваю довольно-таки ехидно, но он не реагирует.       Рука осторожно гладит меня по плечу, поднимается к щеке и осторожно касается. Я накрываю пальцами его запястье.       — Я не могу почувствовать этого, — произношу тихо.       — Да, я помню.       Качаю головой, потом закрываю глаза.       — Зато я чувствую другое.       Восторг и нежность, граничащие с болью. Благоговение, трепет, восхищение, экстаз. Всё, что ощущает он, чувствую и я — выдыхаю. Слишком много для ангела. Для человека.       Он всё ещё касается моего лица кончиками пальцев, но вот уже рука скользит вниз, к груди, и его голова тихо склоняется. Я уверенно обнимаю его за плечи, и это впервые, когда мне кажется естественным его обнять. Я слегка поддерживаю Гарри, и он снова вздрагивает, утыкается лбом мне в плечо и замирает. Руки его безвольно падают.       — У тебя кружится голова? — спрашиваю тихо. — Для человека это сложно. Мы сильно действуем на людей.       Он едва заметно кивает, а потом руки его оплетают мою талию осторожно и очень нежно.       — Кружится, — соглашается он. — Уже двадцать лет кружится, Северус.       Мы гуляем вечерами на побережье. Наши прогулки становятся обычным делом. Мог ли я подумать когда-то, что мне настолько понравится просто идти рядом с Гарри Поттером, неторопливо, бесцельно, слушать его разговоры о редакции, о том, как вчера отвергли чью-то статью и фотографии, и в издательстве был скандал. О том, какой потрясающий рисунок снова нарисовал Альбус, и как малышка Лили вчера построила песочный замок.       Я могу и вовсе не вслушиваться. Читаю глубже. Вижу его чувства и мысли, он как раскрытая книга, которая просит о прочтении. Гарри знает, что я читаю всё: и сокровенное, и стыдное, и лучшие, и худшие его стороны. Он не против быть передо мной таким, раскрытым и искренним. Не потому что иначе нельзя, не потому, что я — ангел — не контролирую свою магию, а потому, что сам желает этого. Увидев меня однажды, поняв, что я не жив, но всё равно рядом, он больше не хочет возвращаться в одиночество. Он счастлив тем, что я просто есть.       И это рождает такое тепло в моей душе, какое человеком я, наверное, испытывал лишь к Лили в далёком детстве. Я чувствую его радость всякий раз, когда он открывает с утра глаза и видит меня. Всякий раз, когда он просто натыкается на меня взглядом. Внутри него словно что-то ярко вспыхивает. Жаркое пламя будто поднимается откуда-то из глубин его горячего сердца, когда он смотрит на меня, а я это пламя ощущаю в собственной груди. Меня сжигает его страстью. Гарри изменился в один миг, стоило только осознать, что я — не плод его воображения, не его сумасшествие, не сон и не иллюзия, придуманная воспалённым мозгом. Сердце его теперь бьётся ровно, как у счастливых людей, а не как у смертников, доживающих свой век в тюремной камере.       — Когда ты понял, что влюблён в меня?       Гарри спотыкается, и я улыбаюсь. Он всё ещё слегка смущается, когда я задаю подобные вопросы прямо. Но я не вижу в этом ничего постыдного. Любой человек открыт перед ангелом, для нас это естественно: видеть их души, просматривать, как фильм.       Поттер некоторое время молча топчется на мелководье. Солёная вода мочит края его шорт, потом приходит особо высокая волна, и Гарри делает два больших шага назад, чтобы не оказаться мокрым по пояс. Я стою на месте. Вода задевает меня, колышет полы чёрного одеяния, но никак не может потревожить. Я как будто есть, но меня всё же нет.       — Какое это имеет значение? — после долгой паузы наконец спрашивает Гарри. На его лице красные пятна, он выглядит почти юным, словно ему снова семнадцать, а не тридцать три.       — Для тебя, наверное, никакого, и я могу это понять, — произношу совершенно спокойно, — но я недавно вспомнил, кто я есть, и то, что ты чувствуешь ко мне, полностью поменяло мою картину мира. Такую, какой я её помню. Мне всё время казалось… — Тут я запинаюсь и несколько секунд думаю, как сформулировать свою мысль. Но Поттер смотрит непривычно проницательно. Мне постоянно приходится напоминать себе, что он больше не мальчик, что для него прошло время, у него есть прошлое, которого я был лишён.       — Казалось, что тебя никто не может любить?       Я вздрагиваю. Хмурюсь. Проходит несколько наполненных шумом моря мгновений прежде, чем отваживаюсь ответить:       — Я бы не выразился столь драматично, но… Это недалеко от истины. Я — не слишком приятный человек и всегда был довольно отталкивающим.       Его улыбка печальна. Он чувствует сейчас такую нежность, что становится неловко: видеть и понимать его таким. Боль, которую он снова испытывает и которая стала для него привычной, отзывается невольным откликом.       Поттер скользит по мне взглядом, словно забывшись. Он часто вот так проваливается в себя. Его глаза становятся туманными, как осенние утра над Лондоном, я знаю, что сейчас он полностью поглощён воспоминаниями и эмоциями.       «Я рад, что ты здесь, Северус, — думает он, — рад, что ты просто рядом, что я слышу тебя, а не плод своего воображения или результат сна».       — Я здесь.       Не знаю, зачем я это говорю, но Поттер вдруг улыбается. Не припомню такую его улыбку в школе: несмелую, искреннюю, полностью открытую, без замысла что-либо утаить. Да и много ли я обращал внимания на его улыбки тогда? Всё больше удостаивался недовольных гримас, презрительных поначалу взглядов, а потом, казалось, ненависти и только. Теперь же — болезненного, выстраданного чувства. Оно отражается в глубине его глаз: я видел в воспоминаниях и до сих пор поражаюсь собственной слепоте.       — Думаю, я любил тебя с первой встречи.       Приподнимаю брови, и в его голове едва успевает оформиться мысль:       «Мерлин, как в Хогвартсе. Словно мне снова одиннадцать».       — Прямо с первой? Что ты мог понимать тогда, Поттер? — спрашиваю с изрядной долей сомнения, и он смеётся. Тихо, мягко, просто потому, что слышит мой голос.       Он весь высвеченный закатным солнцем, позолоченный теплом и светом. Руки в карманах шорт, футболку треплет тёплый ветер, и она хлопает сзади, как крылья, которых у него нет.       — Я думал об этом, Северус. Много, долго и довольно мучительно. Когда ты недолюбленный ребёнок, тебе непременно хочется всем нравиться. — Голос размерен, неспешен, таким он каждый вечер читает Питера Пэна своей дочери. Взгляд устремлён в морскую даль, за горизонт, к садящемуся солнцу. — Потому что тебя любят всегда только за что-то, и я привык к тому, что любовь нужно заслужить. Я рос в полном одиночестве, погружённым в себя настолько, насколько это вообще возможно. Это, думаю, и сыграло основную роль в том, что я не вырос озлобленным и жестоким. Иначе получили бы вы с Дамблдором ещё одного Тёмного Лорда.       Сначала я пытался завоевать тётю Петунью, дядю и брата. Но особенно тётю, потому что отчаянно нуждался в матери. Однако, как бы я ни старался, не выходило. Дадли всегда опережал меня. Если я рисовал открытку ей на день рождения, Дадли рисовал лучше. Если я старался её порадовать хорошими оценками в начальной школе, Дадли всегда ценился больше, хоть и не блистал в учёбе. Однажды я решил встать пораньше и сделать завтрак для тёти. Мне было шесть. Мне влетело за разбитые яйца и бардак на кухне. Я натирал до блеска столешницу и плиту, пока Дадли спокойно поглощал свой завтрак, окружённый вниманием своей семьи.       Моих усилий всегда было недостаточно. Так я и рос из года в год.       А потом начался Хогвартс. И все стали относиться ко мне с пониманием, сочувствием, обожанием. Кроме тебя. И как ты думаешь, Северус, чьего внимания я стал добиваться с новыми силами? — Поттер усмехается и искоса стреляет в меня взглядом.       — Неужели моего?       — О, ты себе представить не можешь, как я бесился. Я ненавидел тебя за то, что все меня любили, а ты — нет. И я не мог понять, почему. С тётей всё было ясно: у неё всегда был собственный сын, но ты! Ты сводил меня с ума придирками, и я каждый урок старался доказать тебе, что они совершенно напрасны. Я хороший! Я ведь знаменитый, я ведь, сам не зная того, с младенчества уже герой! Все так говорят, так почему же ты не согласен? — Он качает головой с улыбкой. — Твоё одобрение было для меня важным. Твой благосклонный взгляд грезился мне в мечтах. Мне воображалось, как ты внезапно разворачиваешься в своей стремительной манере, и необъятная мантия взмётывается вокруг чёрным всполохом. Ты подходишь к моему котлу на уроке зелий, глаза твои расширяются от изумления, а потом ты говоришь, что зелье получилось удивительным, единственно правильным, и что я, наконец, достоин пяти баллов для Гриффиндора.       — Ну и фантазии, Поттер.       Он смеётся уже звонко, по-мальчишески, запрокинув голову назад.       — Абсурд, да? Да я ни разу за шесть лет обучения не заработал на твоих уроках ни единого балла. И по Защите ты никак не выделял меня, хотя там мои желания уже изменились.       — Было бы любопытно послушать.       — Ты и так знаешь всё.       Гарри некоторое время наблюдает, как волны играются белыми барашками в отблесках вечерней зари. Солнце огненным, раскалённым шаром касается горизонта, расплёскивает последнюю охристую бронзу по мягким брюхам облаков и морскому вечно колышущемуся телу. Я смотрю в глаза человеку напротив. Человеку, который оказался «моим». Ему, Гарри Поттеру, который смог вернуть мне память. И вижу спокойствие.       Я не ожил, не воскрес. Меня по-прежнему нет, но он счастлив только тем, что видит меня, что слышит.       — Невероятно.       Слово срывается совершенно неожиданно, я не собирался говорить этого вслух. Всё это время мне казалось, что чувства его ненастоящие. Ну правда, как можно столько лет убиваться по умершему человеку, пусть и возлюбленному? В его жизни была любовь, дети, верные друзья. В ней было столько всего настоящего, мне не доступного ни при жизни, ни в посмертии, а он вот так просто и легко отказался от всего ради того, чтобы хранить свою любовь ко мне?       Что за абсурд! Что за немыслимая глупость? Каким нужно обладать сердцем, чтобы быть вот таким однолюбом на всю долгую жизнь?       А потом я понимаю, что смотрю в него, как в зеркало. Разве я сам не тянулся за единственным человеком в своей никчёмной жизни, который относился ко мне с теплом? Разве я не лелеял свою привязанность и любовь к его матери, несмотря на то, что со мной случалось? И его отчаянные попытки добиться во что бы то ни стало внимания объекта страсти я бы мог понять. Со мной случилось то же самое, и эта мысль поражает меня до глубины души. Она простая, на самой поверхности, но я почему-то думаю об этом только сейчас.       Мы не отрываем взгляда друг от друга, и мне кажется, что это не я, а он читает меня до самого дна души.       — В шестнадцать лет, Северус, я уже был настолько в тебя влюблён, что готов был отдать тебе вообще всё, чтобы ты ни попросил, — говорит Поттер откровенно, и взгляд его твёрд. — К тому моменту моя привязанность к тебе достигла абсолюта. Я успел столько передумать и столько осознать. Ты, не жалея и не щадя, признал меня равным. Ты никогда не говорил: «Ах, бедный мальчик, за что ему всё это?» Ты говорил: «Жизнь вообще несправедлива. Терпите, Поттер». И я терпел. Ты говорил: «Контролируйте сознание, дисциплинируйте ум». А не: «Оставьте в покое мальчика, он слишком много всего перенёс».       То, что ты спас меня на первом курсе, когда я полез под школу, чтобы вырвать из лап Волдеморта философский камень, изменило всё. Какими бы ни были твои истинные мотивы, ты спас мне жизнь. И это стало поворотным моментом. Я всегда был лишь сам по себе, я всегда справлялся со всем в одиночку, а тут ты: взрослый, неприступный, холодный, тот, от которого невозможно ждать помощи — и вдруг спасаешь меня, вырываешь бессознательного Поттера из лап смерти. Ты вообще представляешь, что я подумал, когда Дамблдор рассказал, кто именно вытащил меня на руках из-под школы? Мне было одиннадцать, и меня тогда поразило то, что ты сделал, что ты всё-таки рядом. Ты, который третировал меня весь год, единственный, кто не желал принимать меня, всегда был ближе, чем добрый директор, любящий сладости.       С тех пор я уже не мог считать тебя врагом. Да я бесился, да, ненавидел тебя от бессилия что-либо изменить, повернуть твою неприязнь ко мне в обратную сторону, как повернулась — резко и навечно — моя. Ты спасал меня неоднократно, в том числе и в самом конце: когда передал воспоминания. Без тебя я бы не разобрался. И разве сделал бы ты это, если бы не твоя привязанность к моей матери?       Поттер качает головой, смотрит так, будто его изнутри терзает тупая, застарелая боль, к которой со временем привыкаешь, но от этого она не становится слабее.       — Северус, мы связаны настолько сильно, что эта связь не могла не проснуться в одном из нас. Она проснулась во мне иррациональной любовью. Я вижу, как это произошло, я понимаю, что она — сложная смесь нездоровой привязанности, уважения, благодарности. Может быть, это вообще не та почва, на которой должно строиться настоящее чувство, но я уже ничего не могу изменить. Ты врос в меня так прочно, что выдернуть можно только с корнем. Вместе с моей душой.       — Ну хорошо, я понимаю, как могло возникнуть уважение, восхищение, чёрт с ним, — говорю запальчиво, — но любовь? Откуда эта чудовищная идеализация? Ведь ты же знал меня, ты ведь видел, как я к тебе отношусь. Что это за мазохизм такой: желать быть с человеком, который постоянно унижает и оскорбляет?       — Да, мне было нелегко. Я иногда сам не знал, люблю я тебя или ненавижу. Но мысли мои постоянно, неизменно были с тобой. Я думал о тебе всё время, и это меня одновременно и злило, и поддерживало. Это такая сложная смесь чувств… Я ведь не сразу понял, что люблю. Сначала мне казалось: ненавижу! — Он ухмыляется. — Так сильно, до одури, до темноты в глазах ненавижу, а потом мне плевать стало, что ты ранишь и кусаешь. Меня как будто переключило, и, знаешь, стало намного проще и легче, когда пришло понимание, что, в конце концов, со мной происходит. Я смотрел дальше. Я хорошо знал, почему это так. И уже после твоей смерти понял всё окончательно. Ты был одинок и несчастен. Ты был в ловушке между Дамблдором и Волдемортом, ты сам загнал себя туда. Ведь ты хотел отдать какие-то долги. Это перекрыло всё.       — То есть ты нашёл себе ещё один объект для спасения.       Гарри насмешливо выдыхает через нос, однако ухмылка тут же сходит с его губ.       — Конечно, я снова бросился спасать. Как же ты, мой непонятый, недолюбленный профессор, такой вредный и сварливый от недостатка внимания в жизни, останешься без моей помощи?       Он улыбается мне так спокойно, слово доброму другу, и я решаюсь задать ещё один вопрос, волнующий меня слишком давно:       — Откуда взялось вожделение? Я видел достаточно в твоём прошлом и настоящем, чтобы понять: оно есть и сейчас.       Спрашиваю прямо и откровенно. Щёки его слегка краснеют, и я дотрагиваюсь до его руки, посылаю волну спокойствия.       — Как ты это делаешь? — спрашивает он вдруг.       — Что ты почувствовал? — Мне всегда было интересно, как люди ощущают прикосновения нашей магии.       — Меня как будто завернули в мягкое одеяло и напоили горячим чаем. Это твоя магия так действует?       Киваю.       — Я спрашиваю тебя об этом, потому что хочу понять. Не из праздного любопытства и без желания оскорбить. Мне важно разобраться.       Он кивает.       Внутри него разгорается волнение, выражающееся только в чуть подрагивающих пальцах рук, которые он не отнимает, и глазах. Они не могут обмануть. Не его глаза.       — Вожделение? — переспрашивает он. И я мгновенно вспоминаю сцену, подсмотренную в его воспоминаниях.       Тёмная спальня и девичьи сладкие стоны, робкие, тонкие, похожие на стоны боли. Его руки, скользящие по гибкому, выгнутому дугой телу, и срывающийся страстный шёпот — какие-то милые глупости, признания, заверения в любви. Ускоряется темп движений тел, выгибается сильное тело, голова запрокидывается на пике пронзающего удовольствия, и с его губ слетает неслышное для Джинни Уизли, но слышное для меня:       — Северус…       Если б я мог покраснеть, это бы случилось. Чуть ли не впервые со времён моей юности, когда меня подвесили вверх ногами и выставили на всеобщее обозрение нижнее бельё. Гарри, склонив голову к плечу, внимательно разглядывает выражение моего лица.       — Насколько полно ты видел мою жизнь?       По тому, как я молчу, он делает правильные выводы и тянет, слегка смутившись:       — Ясно… Мне нечем гордиться. — Потом не выдерживает, отворачивается и прячет лицо в ладонях. — О, Мерлин…       Одним шагом сокращаю расстояние, разделяющее нас, беру его за руки снова, отвожу их от лица. Оно пылает. Наверное, пальцы у него холодные: солнце уже село, вода в море всё ещё лижет наши ноги. Но я не чувствую его дрожи, которую вижу, не чувствую того, как он замёрз в одиночестве за столько лет. Но зато я могу ощутить, как затрепетала его душа, от этого прикосновения.       — Это человеческая природа, Гарри: желать того, кого любишь. Она не спрашивает, когда ей проснуться.       — Боже, Северус, прекрати, я сейчас сквозь землю провалюсь.       — Объясни мне, — прошу настойчиво, — объясни, потому что я не понимаю. Ничего не утаивай: ты всё равно не сможешь.       Он ещё некоторое время просто наслаждается тем, что его руки в моих, потом поднимает на меня решительный взор. В глазах нет ни капли той неловкости, которую он ощущает на самом деле.       — Касательно вожделения, Северус, ты даже представить себе не можешь, о чём я думал в шестнадцать лет. Какие фантазии меня посещали. Мне казалось, ещё немного, и я наброшусь на тебя прямо посреди завтрака в Большом зале или в аудитории по Защите от Тёмных Искусств. Ты стоял возле доски, рассказывал что-то о защитных заклинаниях, а я от одного твоего голоса готов был… Вот была бы сенсация, правда?       Не верю ни на грош его улыбке и лёгкому смеху, потому что внутри у него всё дрожит от страха. Вспоминаю, что его руки всё ещё лежат безвольно у меня в руках, и сжимаю пальцы.       Поттер вздыхает, его взгляд медленно вычерчивает на мне свой путь, он долго рассматривает моё лицо и шею. Думает о чём-то, не успевающем оформиться в ясные мысли, потом поднимает руку и невесомо, очень осторожно дотрагивается до кончиков моих волос на плече. Словно бы это — единственное, что ему позволено, и вместе с тем, это уже настолько ценно и много для человека, у которого раньше не было совсем ничего.       Меня этот простой жест трогает до глубины души.       — Идеализация… Разве сложно превозносить того, кого нет на свете? Ты и сам можешь ответить на этот вопрос. А что до любви, моей к тебе безумной, безнадёжной любви, — продолжает он, рассматривая лунные блики на моих волосах и пряча от меня глаза, хотя это вообще-то глупо: я вижу в нём всё без всяких слов. Пальцы его исчезают из моей руки, он подносит их к вороту своей футболки и слегка его оттягивает. — Так я уже и не помню, как это: жить без этого чувства к тебе. Оно было всегда со мной.       «Он принимал меня любым. Злым, раздражённым, ненавидящим, пренебрегающим им. Он все равно любил меня. Пусть это была неправильная, странная, больная любовь. Додуманная и дофантазированная бессонными ночами. Но она была ко мне. Ко мне! Через столько лет…»       Осознание бьёт меня в грудь так неожиданно, что я даже делаю маленький шаг назад, но потом сразу же возвращаюсь обратно. Решительно протягиваю руки приподнимаю его лицо. Оно оказывается в ложе из моих ладоней.       — Взгляни на меня.       Гарри вздрагивает всем телом. Да, я помню, при каких обстоятельствах он слышал эти слова от меня в последний раз. Дожидаюсь, пока он справится с собой и поднимет на меня взгляд.       — За эти пятнадцать лет я видел столько человеческих судеб, столько жизней прошло перед моими глазами, что некоторые вещи представляются мне совсем иначе теперь. При жизни я презирал любовь. Мне казалось, что это обуза, делающая людей мягкотелыми и уязвимыми. Но сейчас я вижу тебя. И я ни за что не назвал бы тебя слабым. Да, может быть ты запутался, наворотил сполна, но я не видел ни одного человека, Поттер, кто бы прожил жизнь и не ошибся ни разу. Это невозможно. Не ошибаются только мертвецы. Прости себя, наконец.       Он качает головой. На губах его печаль.       — Я принёс слишком много боли близким людям. Особенно Джинни. Я вёл себя с ней, как последняя скотина. И моя любовь меня никак не оправдывает.       — Не оправдывает, — соглашаюсь жёстко, — но ты можешь попросить прощения. Ты ведь даже не пытался.       «Мне кажется, во мне больше ничего не осталось, кроме тебя».       Качаю головой.       — В тебе много всего. Ты ещё это ощутишь.       Его руки ложатся ко мне на плечи. Я выпускаю его лицо, чувствую, насколько ему хочется обнять меня, но он снова лишь проводит пальцами по моим волосам.       — Я любил их в тебе.       Гарри вдруг бросает на меня лукавый взгляд.       — Волосы?       Я вижу в нём отчётливое желание приникнуть ко мне всем телом, оно такое сильное, что он просто ни о чём не может больше думать. Я замираю. Мне интересно, сможет ли Гарри сделать это… Но нет, он лишь осторожно снимает руки с моих плеч.       — Волосы. Я любил смотреть на них. Мне было всё равно, как они выглядели. Мне казалось, что они очень мягкие на ощупь. А сейчас я вижу их такими красивыми.       — По-моему у тебя мысли путаются от избытка чувств, — насмешливо говорю я, и он соглашается.       Мы идём вдоль неровной кромки морского побережья. Справа по-прежнему темнеют песчаные дюны. Поттер держит шлёпанцы в руке, ноги его вязнут в солёном песке, на руках мурашки: ему холодно, но выходить из воды он отказывается. Ночь накрывает прохладой и ветром. Медленно плывут по тёмному небу исполинские тени — это тучи сгущаются, готовятся разразиться проливным дождём, который к рассвету перейдёт в мелкую морось и серость. Лили будет завтра бегать по прибитому влагой песку и радоваться тому, что песочные замки можно построить прямо возле крыльца. Джеймс не то расстроится, не то наоборот: он всё ещё не помирился с Марией, и есть повод снова не идти в бар её отца из-за непогоды, потому что он не придумал слов, которые должен сказать. Ал нарисует ещё один морской пейзаж с бордовым небом и оранжевым песком. А Гарри проснётся рано-рано, и снова станет искать меня глазами в страхе, что всё это был сон, что всё ему пригрезилось.       Он идёт чуть впереди, я рассматриваю его стройную фигуру. Широкие плечи, тренированные руки, узкие бёдра, и меня вдруг посещает горячечное воспоминание о том, как он воображал меня и себя, вдвоём, в одной кровати. Мои руки скользили по его телу, в то время как его ладонь сжимала член. И раскрытые губы на выдохе, и непереносимая мука в глазах после яркого оргазма: не настоящее!       Мне становится невыносимо от того, что Гарри, спасший мир от Тёмного Лорда, Гарри, который больше всех в этой жизни заслуживал счастья, так одинок.       И следом приходит ещё одна мысль: а я? А моя душа не заслуживает счастья после всего, что перенёс я?       Несправедливость жизни, о которой далёкие семнадцать лет назад я говорил Гарри Поттеру в своём кабинете зелий посреди ночи, снова обретает смысл. Моя собственная человеческая жизнь, которая давно утратила ценность, внезапно снова становится центром вселенной, и я впервые так сильно жалею о том, что не разрешал себе чувствовать. Что, если бы всё сложилось иначе? Что, если бы я заметил влюблённость Гарри Поттера и смог пережить этот шок, принять его чувства? Неужели и тогда я сдался бы так просто, умер бы, оставив его одного в страданиях?       Сложно размышлять об этом. У меня путаются мысли. То, что он был много лет в меня влюблён — до сих пор какая-то фантасмагория, не иначе! Все причины и объяснения, откровения, которым мы посвятили столько времени, выглядят убедительно, но я не могу поверить до конца. Почему?       «Потому что у тебя, Снейп, никогда не было столько душевного тепла и благородства, чтобы любить кого-то просто потому, что он живёт на этом свете. Его не отпугнул ни вздорный характер, ни откровенная озлобленность, ни многолетняя вражда. Он смог объяснить себе всё это, каким-то образом пережить и любить дальше. Любить меня. Такого, каким я был».       — Как же тебе было нелегко, — произношу я тихо, в надежде, что Гарри не услышит. Но он оборачивается — тёмный силуэт на фоне неба.       — На самом деле это было даже забавно. Все влюблялись в своих однокурсников. А я просыпался каждое утро со стояком до носа, и если бы хоть кто-то узнал, кто мне снится ночами… — Усмехаюсь, Гарри с улыбкой качает головой. — Это было на шестом курсе. Тогда я жил в ужасном раздрае: профессор, который терпеть меня не может, и Джинни — такая близкая и понятная, простая. Совсем рядом. Вот она, бери её… — Он вздыхает с искренним сожалением и печалью. — Мне было шестнадцать, я только что осознал, что влюблён в своего профессора зелий, что у меня нет никаких шансов, и что я, наверное, не слишком нормальный, раз это произошло. Я так желал тебя, чего только ни думал…       — И ты встречался тогда с мисс Уизли?       — Я был подростком. Предмет моих грёз был недоступен, и я решил жить дальше. А она всегда интересовалась мной. Это много позже я понял, что сердце не обманешь, и телу не всё равно, с кем вступать в сексуальную связь. Мне не удалось себя обмануть.       Вспоминаю историю с Марком, и становится неловко.       — А твой друг? — спрашиваю я чуть резче, чем следовало. — Как же теперь он?       Гарри молчит недолго, выходя всё же из моря и грея ноги в сухом песке. Потом ложится на спину на тёплые маленькие холмики, смотрит в чёрное от туч небо.       — Марк во мне разочарован. Он вряд ли ещё появится. Да и я не смогу больше поддерживать отношения с ним. Он так долго меня ждал, а я ничего никогда не мог дать ему. Все, кто меня любит, или умирают, или страдают, Северус. Я больше не стану строить отношения ни с кем. Наверное я просто на это не способен.       Опускаюсь рядом, чувствую, как тугая печаль скручивает его изнутри, но ничего не могу с этим поделать. Поттер выбрал для себя такую жизнь.       — Вырастут дети, я стану стариком и так и умру один, — усмехается Гарри в рокочущее небо. — Достойный конец для героя. И расплата мне за всё, что я причинил близким.       Вдруг он, извернувшись, кладёт голову мне на ноги, обнимает крепко мои колени, зажмуривается и шепчет:       — Ты только не исчезай снова, Северус. Я согласен жить в безумии. Ты ведь теперь всегда будешь со мной?       Я молчу так долго, что он перестаёт ждать ответа. Грудь болит, как если бы меня поразила отравленная стрела. Поттер обнимает мои ноги, сминая в руках волшебную ткань моего чёрного одеяния, и я опускаю широкую ладонь ему на растрёпанную макушку. Пальцы не чувствуют волос и тепла, и изнутри поднимается мощная волна разочарования.       Я так хочу ощутить его хоть на мгновение. Но не могу. Мне не дано.       Глаза его закрываются от наслаждения. Он льнёт ко мне всем своим естеством, его магия, взметнувшись, разливается вокруг неконтролируемой волной.       — Ты сейчас заснёшь. Идём обратно.       Он только глубже зарывается носом в складки у меня на коленях.       — Ещё чуть-чуть, Северус. Давай побудем вот так, пожалуйста. Чуть-чуть.

***

      — Северус, ты можешь что-то рассказать мне о твоей ангельской жизни? — вдруг спрашивает Поттер.       Прошло два дня, и мы снова гуляем по побережью.       — Я имею в виду, чем ты занимался все эти годы? Спасал людей?       Я на мгновение задумываюсь. Пятнадцать лет моя душа ходит по земле, и если бы я не вспомнил свою человеческую жизнь, то так и не смог бы ответить на этот вопрос.       — Мы не спасители, мы проводники. Но сейчас я понимаю, что это не совсем так. Лишь некоторые души перерождаются в ангелов, а значит, у этого есть какая-то причина. Я полагаю, дело в земной жизни. Она напрямую связана с тем, становится душа ангельской или нет. У нас у всех есть неразрешённое бремя, ошибки, которые не смыты ни кровью, ни раскаяньем. Они должны быть искуплены иначе.       — Ты сделал всё, что мог, — тихо произносит Гарри. Ноги его целуют пенистые волны.       Качаю головой.       — Я тебя не спас. Теперь я вижу это ясно. И то, что из всех людей на земле именно ты разбудил мою память, говорит о многом. Теперь мне предстоит понять, как двинуться дальше.       — Дальше?       От стройной, высвеченной солнцем фигуры веет тревогой. Он рассеянно смотрит, как я стою на воде, как его ноги тонут в песке, а я парю в дюйме от морской поверхности.       — Выполнив свой долг, ангел идёт по Сияющей Тропе. Только разобраться в том, в чём же состоит задача, невероятно трудно. Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы найти тебя, но я до сих пор не понимаю, что я должен сделать.       — А после того, как выполнишь эту задачу, ты снова исчезнешь?       — Вероятно.       — Тогда я не хочу быть спасённым. Не спасай меня, Северус.       Только тихий плеск волн и отдалённые крики чаек слышны в горьком молчании. Солнце, скрывшееся за плотным пологом туч, больше не появляется, и мир становится тускло-серым в предгрозовом мареве жары.       — Спасать… — произношу негромко и задумчиво. — Теперь я понимаю, почему меня так тянуло вытаскивать всех с того света. Я привык кого-то спасать, и это перенеслось в моё посмертие. Но мне спасти тебя помешала собственная ненависть. А тебе быть спасённым помешала…       Через секунду Гарри заканчивает:       — Любовь.       Он произносит это слово так легко и просто, словно оно совсем ничего не значит и в то же время означает всё. Я смотрю на него внимательно и цепко, и уголки губ его слегка приподнимаются.       — Ты ведь давно знаешь, правда? К чему тогда такой изумлённый вид?       Я отвожу взгляд.       — Никак не привыкну.       И вправду глупо. У Гарри красные щёки и нежная улыбка, которые не вяжутся с его возрастом. Но душе все равно, сколько лет телу, она остаётся одинаково юной и в двадцать, и в восемьдесят. Зелёные глаза яркие, живые, полные нестерпимым, болезненным чувством. Я читаю в нём желание человеческого тела, и как только он это осознаёт, опускает взгляд.       — И как только тебя угораздило, Поттер? — спрашиваю насмешливо.       — Тебе рассказать это снова?       Он смеётся, глядя на синие тучи, стремительно сгущающиеся в небесах.       — Мне следовало признаться тебе ещё на шестом курсе. До всей этой истории с крестражами и вообще. Быть может, у нас было бы немного времени.       — Представляю себе эту картину, — улыбка моя становится шире. Он оборачивается и говорит, глядя мне в глаза:       — Профессор Снейп, я вас люблю.       Как искренне и прямо. Как серьёзно. По-поттеровски. Качаю головой.       — Я бы не поверил тебе тогда.       Гарри кивает и улыбается всё так же нежно, но глаза темнеют.       — А сейчас?       В той паузе, что следует за вопросом, ощущаю ужасное волнение в его душе. Глупый, разве могу я усомниться хоть на мгновение, после того, что уже видел и слышал? Но он — человек. Людям свойственны сердечные метания.       — Я вижу это. Вижу всего тебя. Ты же знаешь.       «Боже, Северус, как я хочу тебя обнять...»       — Так обними.       В лице Поттера неописуемая смесь чувств!       — Ты позволяешь?       Протягиваю к нему свои ладони, и он подаётся вперёд. Так робкий вьюнок льнёт к стволу дерева, испуганный своей хрупкостью. Я вижу вихрастую голову с редкими нитями седины, доверчиво склонённую, и его дрожащие ладони, но ничего не чувствую. Прикосновение людей ощутить у меня власти нет! Пальцы скользят по гладкой ткани мантии, робко касаются шеи, а потом ложатся на плечи. Он приникает всем телом, но я не чувствую ни тепла, исходящего от него, ни его дыхания. Теперь, когда я вспомнил, как это, быть живым, мне внезапно хочется всё это ощутить. Вокруг витает неконтролируемый магический поток, он золотыми нитями оплетает его и меня, касается ласково и отпускает тут же, словно испугавшись. Закрываю глаза и растворяюсь в Гарри.       Мир, ещё секунду назад казавшийся тусклым, безжизненным полотном, вдруг вспыхивает ярчайшими красками. Дыхание у него перехватывает, словно кто-то сжимает грудную клетку стальными тисками. В глазах щиплет, он с силой жмурится от невероятной, невыносимой боли, осевшей в душе за эти годы, а теперь никак не желающей уходить.       «Живой. Настоящий. Северус. Северус», — бьётся у него в мыслях. Он повторяет моё имя, как молитву, как будто не может остановиться.       — Не такой уж я и живой.       Гарри так близко, совсем не такой, каким я запомнил в его семнадцать. Шире в плечах, чуть выше, лицо обветренное, растерявшее юношескую нежность, но взгляд всё тот же: будто желающий выпить весь мир одним глотком. Каждый мускул тела напряжён, ноги не слушаются, подгибаются. И липкий страх — глупый, иррациональный: что если это всего лишь сон, жестокая игра воображения?       «Твои руки. Сильные, крепкие, знакомые, родные. Я не знал их прикосновений, но как же часто мечтал о них...»       Я обнимаю крепче, так, как ему хочется, прижимаю его к себе, крепко поддерживаю, позволяю на себя опереться. Он чувствует, и я чувствую вместе с ним, как в этот момент всё остальное перестаёт существовать, как остаются только мои руки на его спине и удары его сердца — сильные, отчаянные. А под его сомкнутыми веками множатся непролитые слёзы, но тут же исчезают, и я слышу лишь его прерывистое дыхание.       Повинуясь внезапному порыву, прижимаю его к себе так, что он тихо вскрикивает, перехватываю крепко-накрепко.       — Держись, — предупреждаю и, прежде чем Гарри успевает что-то сказать или подумать, распускаю крылья.       Два исполинских, наполненных светом крыла разворачиваются за моей спиной, водная гладь рябит и идёт волнами от мощного удара, маховые перья гудят от вибрации воздуха.       — Северус! — вскрикивает Поттер, вцепившись мне в шею, но мы уже оторвались от земли. Крылья делают три мощных взмаха, а потом наполняются волшебством, и я быстро набираю высоту.       Под ногами — стремительно удаляющаяся земля и береговая линия, Гарри смотрит вверх, на грозовые тучи, приближающиеся сплошной стеной.       — Северус!! — ещё раз зовёт он, но теперь я слышу в его голосе восторженные нотки.       Упруго толкнув воздух, одним махом я поднимаюсь ещё выше, и мы, минуя грань ненастных, низких облаков, оказываемся над ними, в лучах ослепительного солнца, над ватно-перистой, белоснежной равниной.       Раскинув в стороны сияющие крылья, я зависаю на месте, призываю магию, которая обвивает нас обоих сплошным потоком. Мы зависаем посреди необъятного небесного пространства, и я бросаю взгляд вниз.       — Не бойся. Я держу тебя.       Гарри переводит на меня взгляд абсолютно пьяных глаз, полных красотой и восторгом до дна. Он обхватил меня ногами за талию и обнял руками за шею, держится крепко, как обезьянка, но я совсем не чувствую его веса. Между мной и им вообще нет пространства, и я снова ощущаю острое сожаление от того, что не могу почувствовать касание его тела.       — Я не боюсь, — говорит он в дюйме от моего лица.       На секунду я замираю, поражённый силой его чувств, а потом наклоняю голову и…       Пусть это сумасшествие, я не против. Пусть это судьба — так чего же я так долго ждал? Пусть этого никогда не должно было случиться — наплевать!       Я целую яркие искусанные губы. Он перестаёт дышать, подбирается с трепетом в моих руках, а потом яростно отвечает. Отвечает так, что на мгновение у него слабеют руки, и мне приходится крепче прижать его к себе.       Раздаётся мощный раскат грома, где-то под нами набирает обороты гроза. Шквал эмоций, бушующий и мощный, сносит напрочь, и я теряюсь в нём, как в бесконечном пёстром мельтешении, ярком, недоступном никому, кроме меня.       А потом всё разом заканчивается. Гарри обмякает у меня в руках, теряет сознание. Поцелуй ангела просто так не проходит для человека. Руки бессильно разжимаются, черноволосая голова запрокидывается, он висит бессильно, выгнутый дугой. Я скольжу взглядом по беззащитному горлу, острой линии скул и осторожно перехватываю по-прежнему ничего не весящее тело.       Потом опускаюсь на землю.       Моя смерть случилась вовремя. Тот, кто держит в руках людские судьбы, точно знает, как нужно действовать, чтобы всё получилось правильно.       И теперь я понимаю: я умер для того, чтобы узнать: я любим.       А он всё время страдал для того, чтобы обрести счастье.