Крылья

      Город расстилается внизу, словно драгоценные камни на бархатной ткани. Он превращается в живую, пульсирующую карту, сотканную из огней и теней. Темза – чёрная лента — пронизывает ночной пейзаж нитью, отражает в своих водах мерцающие огни городских набережных и мостов. Эти огни создают причудливый узор на дрожащей водной глади реки. Слева, над Вестминстерским дворцом возвышается Биг-Бен, освещает светом окрестности. Город, как россыпь звёзд, брошенных на землю: движется, играет, светится и переливается. Ползут автомобили по змеям дорог, змеи эти сплетаются, расходятся, вьются по необъятному, уходящему вдаль живописному полотну, полному сияющих красок и огней.       Стою в самом сердце Лондона. В месте, известном на весь мир. Сверху и снизу медленно плывут стеклянные кабинки, а прямо передо мной — чёрная, сверкающая гладь реки, широкой и живой. Если прислушаться хорошенько, я могу уловить её мерное, спокойное дыхание. Река, помнящая не одно столетие, бессмертная. Она будет течь, наверное, и когда её берега уже не будут скованы бетонными набережными Лондона, и много позже, когда и людей-то не останется на земле, и мир изменится настолько, что невозможно себе это вообразить.       Когда-то очень давно, ещё на заре моей бытности ангелом, Люпин рассказал мне историю.       Был Ангел. И полюбил он девушку. Любовь его была так сильна, что он отказался ради неё от вечности, вырвал крылья из своей спины и обрёл человеческую жизнь. Ангел лишил себя посмертия, умерев. Он бросился с крыши высотного здания и очнулся человеком. Они прожили вместе целую счастливую жизнь, родили детей, вырастили их, увидели внуков, а когда девушка умерла, он сбросился с той же крыши ещё раз, чтобы боль не терзала его сердце.       Я тогда спросил Люпина, правда ли это? И он ответил:       — Почему бы и нет, Триста Девяносто Четвёртый? Он любит не только людей, но и нас, ведь мы — тоже Его дети. И наделены свободой воли. Мы можем выбирать…       Открываю глаза.       Мир покачивает меня, словно в огромной колыбели: вверх и вниз, плавно, слегка, почти неощутимо. Мне кажется, приподнимается всей земной громадой и опускается, как исполинская грудь огромного, невообразимого существа. И я ощущаю это дыхание всем несуществующим телом, всей существующей душой: мощное, мерное спокойное.       Что Ему до одной человеческой судьбы, не закончившейся после смерти? Что Ему до любви одного человека, который умирает живым прямо сейчас, день за днём в этом солнечном, прекрасном, созданном для жизни мире? А может быть, мы и закончили свой путь, каждый по-своему, чтобы возродиться заново?       Вопросы, вопросы… Решения, решения…       Смотрю вниз.       Подо мной узкая набережная и бьющиеся о бетонные берега волны реки. Я парю прямо в центре огромного колеса, которое медленно вращается, поднимая и опуская людей со всего света, которые приходят сюда, чтобы увидеть столицу Англии с высоты птичьего полёта — неспящую, живую, сверкающую.       Зачем ты здесь, Северус? Ты думал, твой конец — на холодном полу Визжащей хижины, в луже подсыхающей крови, в руках отчаянного мальчишки, смотрящего на тебя её глазами? А он — вот здесь: на пронизывающем холодном ветру, в небесах, в сердце города, в самом центре «всевидящего ока» — как символично. Все эти люди, катающиеся на аттракционе, увидят твоё распростёртое, окровавленное тело. А может быть, всё будет ещё хуже: перед твоими ногами развернётся Сияющая Тропа…       Что, если цель твоего посмертия — узнать, что был кому-то нужен? Что, если тебе не дадут тот пресловутый второй шанс, который по законам сентиментального жанра положен всем раскаявшимся и влюблённым?       Но разве ты влюблён? Это Гарри Поттер уничтожил свою жизнь из-за тебя, из-за себя, из-за своих абсурдных желаний. Что будешь делать ты, если окажется: он тебе не нужен? Как ты — одиночка до глубины души — будешь жить в этом мире, который покинул много лет назад? Сможешь снова быть один, когда тебе теперь известно, что есть человек, любящий тебя до саморазрушения?       Опускаюсь чуть ниже, касаюсь босыми ногами поверхности махового механизма, на котором держится огромное колесо обозрения. Кажется, я уже стоял здесь когда-то давно. Ещё до того, как встретил Гарри Поттера снова, до того, как узнал себя и его. Всего две недели, а кажется — целая жизнь прошла.       Во все стороны за моей спиной расходятся металлические спицы, на концах которых — по кабинке с людьми. Они смотрят на город, улыбаются, живут свои человеческие жизни. Это маглы. Они даже не догадываются, что рядом есть ещё один мир, где тоже живут люди, но с волшебством в руках, такие же, но совсем другие. Они чувствуют холод и зной, они знают, как это, когда дождь касается их лиц, они могут ощутить прикосновение любимого человека.       Или того, кто их любит.       Разве это стыдно — хотеть любви? Разве зазорно желать для себя кого-то, кто тебя боготворит? Это ценность, величайшее богатство — ласковый взгляд, нежное объятие, обычный разговор, где тебя невзначай называют дорогим и любимым. Просыпаться по утрам в постели с тем, к кому хотелось бы прижиматься ночью. Разделить завтрак с этим человеком. Поссориться с ним, а потом помириться. Назвать тысячу причин, почему он тебя раздражает, и тут же тысячу раз признаться в любви. Завести с ним собаку, завести с ним детей, вырастить их, любить друг друга до самой старости, а потом встретиться душами и в посмертии…       Я вспоминаю восемнадцатилетнего Поттера на моей могиле, пьяного, совершенно раздавленного, и потом снова его же, всего несколько часов назад:       — Погоди немного, Северус. Давай побудем вот так, чуть-чуть… — Растрёпанная, приласканная ветром голова на моих коленях. Он весь такой доверчивый, такой мой…       Немыслимо, но я стал называть его своим. Когда это случилось? Не помню. Наверное, когда пришло окончательное осознание того, что он в меня влюблён, что он всё это время… Всё это время!       Готов, Снейп?       Смотрю себе под ноги в бушующее ветром разверзнутое ничто. До земли далеко, успеешь испугаться, или твои намерения останутся тверды?       Быть ангелом.       Что это для меня значило? Не больше, чем служение Волдеморту или Дамблдору. Ни одному из них я не был предан по своей воле. Никому не был предан и в посмертии — только себе. Когда пытался спасти людей, когда терпел неудачи в этом, когда не понимал, зачем я здесь, замерший между небом и землёй, не то живой, не то мёртвый. День за днём, год за годом ищущий чего-то.       Моя непрекращающаяся агония, мои метания, моя беспричинная злость — всё обрело смысл в белом доме, лишь стоило увидеть Гарри. Он вышел на крыльцо одним прохладным утром на рассвете, и я понял, почему я крылат.       Поднимаю взгляд в чёрное, такое пронзительно звёздное небо. Волшебники не верят в Бога, всемогущие, они поразительно невежественны.       — Надеюсь, я разгадал правильно, — произношу, и ветер тот час уносит мои слова. — Ты ведь это задумал? Гарри отдал всё ради меня, и я теперь тоже должен чем-то пожертвовать?       И в этот момент мне становится до смешного по-человечески страшно. Земля далеко, успею испугаться. И вместе с тем я вдруг отчётливо понимаю, что сделаю это. Где моя точка невозврата? Пройдена. В тот самый миг, когда я решился протянуть руку к его плечу.       Хочу взять всё или уйти по Сияющей Тропе. Если уйду окончательно, Гарри справится. Он сильный. Намного сильнее меня.       Зажмуриваюсь, чтобы не видеть приближающейся земли. Внутри меня всё скручивается от страха, но я лишь расправляю плечи. Встряхиваю головой, ветер не тревожит мои волосы, я не чувствую его порывов, и — смешно! — это становится последней каплей.       Хочу чувствовать. Хочу, наконец, жить. Хоть в этом коротком мгновении — в полёте от неба до земли.       Шаг вперёд даётся с большим трудом, и мне кажется, что это не меня столь стремительно притягивает земная твердь, что не у меня в ушах свистит ветер, что не мне в лицо упругими струями бьёт воздух. Едва потеряв шаткую опору под ногами, я лечу вниз, и мне настолько страшно, что инстинктивно я призываю крылья. Они являются. Призрачные, сияющие, белоснежные. Однако воздух не гудит и не вибрирует в их перьях, а проходит насквозь, совсем не встречая сопротивления.       Я отчаянно делаю взмах, потом ещё один. Невозможно! Перед глазами встаёт образ, как я, держа на руках Гарри, взмывал в грозовое небо.       Остаётся совсем немного до твёрдой поверхности освещённой фонарями набережной, но крылья не подчиняются. Распростёртые, они в последний раз ловят поток воздуха, мельчайшие пылинки, лунные блики в мягкие перья, и исчезают, растворившись в пространстве.       И приходит чудовищная боль.       А потом тьма.

***

      Сияющая Тропа не разворачивается передо мной.       Я лежу на чём-то липком, до ужаса холодном, вдыхаю запах воды и мокрого асфальта, понимаю, что не могу пошевелиться. Тело отказывается подчиняться, и я могу только хрипло застонать.       — Иисусе! — доносится под ухом. — Сэр, вы целы?       Болит всё сразу: ноги, руки, голова, всё тело. Такое ощущение, что меня переехал поезд. Открываю глаза со второго раза, всё расплывается и странно мерцает.       — Вы меня слышите? — снова спрашивает кто-то. — Сэр, я врач, мы уже вызвали неотложку. Лежите, у вас сломана рука.       Кто-то громким шёпотом спрашивает:       — Обалдеть, как он вообще остался жив?       Неимоверным усилием приподнимаю голову. Вижу только ноги обступившей меня толпы и красную взволнованную физиономию того самого врача. Он склонился надо мной, стоит коленями на мокром после дождя асфальте. Вокруг ещё столпились любопытные. Над головой медленно вращается Лондонский глаз. Я тут же понимаю, о чём шла речь: боль от кисти до локтя в правой руке простреливает так неожиданно, что я снова вскрикиваю, а потом понимаю...       Боль! Я чувствую боль. Не обращая внимания на увещевания доктора, сажусь. Голова кружится страшно. Земля качается подо мной, как на качелях, ужасно тошнит, и я подаюсь вперёд.       Ну, чего ещё можно было ожидать: меня рвёт желчью. Я же ничего не ел пятнадцать лет. Облегчение почти не наступает. Плохо так, будто я пил неделю, не просыхая. Я пытаюсь сесть, но заваливаюсь на бок и снова кричу: упал прямо на сломанную руку.       — Осторожнее, сэр.       Меня кто-то поддерживает за плечи и настойчиво укладывает обратно на тротуар, но я не поддаюсь.       — Мне надо идти.       — Вам нельзя двигаться! — сердится доктор. Я, наконец, фокусирую на нём взгляд: лысеющий мужчина средних лет, полный, добродушного вида. Возле него вертится мелкая собачонка, с любопытством обнюхивая собравшихся. — Вы упали с высоты ста пятидесяти футов. Вы просто счастливчик, что выжили! У вас могут быть внутренние повреждения. Разрывы тканей, кровотечения…       Он что-то ещё говорит, но я уже не вслушиваюсь. Упорно пытаюсь подняться на ноги. Со второй попытки даже получается. Доктор и все присутствующие: пара тинэйджеров в дурацкой мешковатой одежде, пожилая леди, старичок строгого вида, целый выводок белобрысых детей и их родители, такие же бесцветные и бледные. Я шатаюсь, асфальт снова норовит вздыбиться и броситься в глаза. Хватаюсь за плечи того же доктора.       — Ну что вы, в самом деле! — в сердцах говорит он, но я вдруг осознаю почву под своими ногами.       Бросаю взгляд вниз. Пальцы моих ног выглядывают из-под подола необъятной чёрной мантии. Ну, хорошо хоть я не пришёл в этот мир снова таким же, как в первый раз: голым и беззащитным. Понимаю, что магия меня не покинула, и пока я борюсь с тошнотой и головокружением, потоки тепла по моему телу струятся со всё возрастающей силой. Кончики пальцев покалывает, тело наполняется волшебством так стремительно, что я снова покачиваюсь на ногах. Меня ведёт, и я опять оказываюсь на земле. Толпа, шарахнувшись в сторону, обступает ещё плотнее. Чем интереснее зрелище, тем больше народу приходит посмотреть.       — Откуда он свалился?       — С колеса!       — И остался жив?!       — Прямо из кабинки?       — Куда смотрят власти города!       — Не из кабинки, говорят, залез по железной конструкции.       — Суицидник!       — Как же он смог, там ведь охрана?       Где-то завыла неотложка, и я понимаю, что если сейчас не встану и не уберусь отсюда, попаду в магловскую больницу. А там быстро поймут, что у меня ни документов, ни страховки, ничего, чтобы указывало на то, что Северус Снейп вообще существует.       Неимоверным усилием снова встаю — сначала на колени, прижимая раненую руку к груди, потом на ноги. Собственная магия гудит в ушах, как пароходная сирена, правая рука стреляет болью до плеча, всё тело ломит, особенно спина. Как будто в лопатки всадили два ножа и медленно проворачивают.       — Как добраться до вокзала? — спрашиваю яростно. Мне больно и церемониться нет никаких сил.       — За углом автобус останавливается, — следует испуганный ответ.       Они таращатся на меня во все глаза. Кто-то даже достал мобильный телефон и снимает на камеру.       — Прочь.       Толпа расходится от странного человека в чёрном балахоне. И я медленно иду, как мне кажется, к упомянутому «углу, за которым останавливается автобус». Поддерживаю при этом правую руку левой.       — Сэр, вам… вам в другую сторону.       Это девушка-подросток в дурацкой бейсболке. Я тут же разворачиваюсь, чуть теряя при этом равновесие, но держусь исключительно на упрямстве и иду обратно. И тут понимаю, что если уж я решил начинать новую жизнь, то всё стоит делать правильно.       — Благодарю, — говорю я чопорно, обращаясь к доктору, который всё ещё с изумлённым видом стоит на коленях посреди улицы. — За… сочувствие.       Он кивает с ошеломлённым видом, и я следую дальше. Когда достигаю угла и почти скрываюсь с глаз любопытных, к месту происшествия подъезжает неотложка. Что там происходит, меня уже не волнует. Вряд ли кто-то станет меня догонять.       Прислонившись плечом к стене здания, я позволяю себе секунду передышки, потом мысленно настраиваюсь на белый дом и собираю магические нити внутри своего сознания, но для аппарации моё состояние нестабильно, и я чертыхаюсь. Придётся всё-таки на автобусе.       Внимание привлекает крупная бордовая капля, разбившаяся возле моих ног. Провожу пальцами по лицу: на подушечках кровь. Смотрю на неё так долго, что в глазах начинает двоиться. Провожу рукавом пыльной мантии под носом. У меня идёт кровь, я живой. Осматриваю правую руку: она неестественно искривлена, уже начинается отёк, подвижность сохраняется. Закрытый перелом. Я нажимаю на самое болезненное место, и громкий стон тут же вырывается из груди. Боль пронизывает до темечка. Охаю, пугая при этом проходящих мимо туристов с телефонами, отчаянно фотографирующих ночной город. А потом начинаю смеяться. Смех выходит мрачным и каким-то удивительно искренним.       Я живой. У меня идёт кровь. Я чувствую боль.       Я чувствую.       Сжимаю и разжимаю пальцы на здоровой руке, провожу ладонью по своему лицу, по телу, и никак не могу перестать радоваться. Эйфория накрывает с головой.       Я жив.       Поднимаю взгляд в ночное небо, к звёздам и говорю одними губами:       — Спасибо Тебе.       Клянусь, тепло, которого я лишился, шагнув с лондонского колеса обозрения, то тепло, которое было со мной всегда, оставаясь неощутимым и таким привычным, окутало меня в последний раз тогда. Окутало и отпустило.       И больше я не ощущал его до конца своих дней.

* * *

      В Лондоне живут достаточно дружелюбные люди. В этом я убедился, когда сел в автобус и не смог собрать достаточно сил для ментального воздействия. Я справедливо полагал, что волшебнику моего уровня не составит труда ввести в лёгкое заблуждение магла, однако водитель, когда я уставился в его глаза и попытался внушить, что приложил вот такую же проездную карту, как и пассажир передо мной, недоумённо уставился в ответ. Спустя секунду, он кинул меня взглядом и спросил:       — Косплеер что ли? — Я тут же понимаю, что почтенный джентльмен не одобряет этих людей, называющихся странным словом, потому что он, поджав губы, процедил: — Взрослый же вроде мужик. Ну да ладно, дело твоё. Платить за проезд-то будем?       Я уже открыл рот, чтобы как-то объяснить собственную нищету, но тут неожиданно вмешалась старушка за моей спиной:       — Джентльмен со мной. Я заплачу.       Я обернулся. Старушка выглядела бойко, приложила свою карту дважды к специальному автомату и довольно бесцеремонно и болезненно протолкнула меня вперёд: между лопатками неимоверно жгло. Впрочем, дотронувшись до моей спины, она тут же отдёрнула руку, и на её лице отразилось удивление и сочувствие: ткань сзади насквозь промокла от крови. Наверное, я упал на какой-то камень или стекло, которое пропороло мне кожу.       Мы сели рядом. Старушка сначала молчала, а потом негромко спросила:       — Избили, да?       Хотел бы я посмотреть на того, кто посмел бы на меня наброситься, но, подумав, кивнул. Старушка кивнула со знанием дела, потом протянула мне закрытую бутылку с водой.       — Держите, сэр. Куда едете?       — На вокзал. В деревню Рай. У меня там… родственники. — Я принимаю бутылку, благодарю её чопорно и понимаю, насколько я хотел пить.       Вода была вкусной. Я пил и не мог напиться, как будто это какой-то живительный нектар. Перекатывал каждый глоток на языке, упивался вкусом и тем, как прохлада скользит по горлу в желудок. Бог мой, у меня есть горло и желудок!       Наблюдая за мной, старушка сочувственно вздохнула.       — Как тебя зовут, сынок?       Я замялся. Называть своё настоящее имя в мире маглов не хотелось. Неизвестно ещё, смогу ли я колдовать. Волшебная сила внутри меня пока не спешит подчиняться.       — Не хочешь говорить? Ну и не надо, береги свои тайны, — вдруг легко говорит она, — только уж больше хулиганам не попадайся. Знать, не очень-то ты нужен твоим родственникам, раз они тебя не встретили.       — Я не предупредил их, что приеду, — говорю чуть растерянно.       — Заблудился? — Похоже, ей и не нужно моих ответов, она всё додумывает сама. — Наверное, впервые в Лондоне? Ты напоминаешь мне сына. Он уехал в Америку двадцать лет назад, и теперь всё, что осталось мне, это старые фотографии и букет альстромерий раз в год на мой день рождения. Ненавижу альстромерии. Сын так и не запомнил, что я люблю ромашки…       Я пил мелкими глотками воду, слушал старую леди и ехал в автобусе. Спустя много лет я вспомню этот поздний вечер как самое странное знакомство в своей жизни. Я был слегка не в себе, только что свалившись с высоты ста пятидесяти футов, а добрая леди была самой загадочной фигурой во вновь обретённой реальности. При других обстоятельствах я бы даже слушать не стал её трескотню о сыне, об Америке, об альстромериях, но тогда просто сидел рядом и внимательно слушал. Узнал, что её зовут миссис Томпсон, и о том, как готовить овсяное печенье, что она любит вязать, и что её любимое блюдо — пастуший пирог. Что её сын — примерно моего возраста, такой же «темноглазый и тощий», и такой же непутёвый, вечно влипающий в разные сомнительные ситуации.       Задумавшись, я понял, что, наверное, в этом пожилая леди права. Уж что у меня получалось с блеском — так это влипать в разного рода истории…       Доехав до вокзала, я обнаружил в своей руке полиэтиленовый пакет с конфетами и печеньем, а миссис Томпсон бодро помахала мне на прощание рукой, затянутой в старомодную лёгкую ажурную перчатку.       К тому моменту, как я добрался на поезде до деревни Рай, начало светать. Идя по тихим улочкам прямо к песчаным дюнам и жуя конфеты на ходу, я упивался их вкусом.       Сладкое мне никогда не нравилось, но теперь я больше всего люблю шоколадные конфеты, как те, которыми угостила меня миссис Томпсон. Они таяли во рту, мои пальцы стали липкими, я облизывал их, ощущая приторную сладость на языке, словом, вёл себя, как полный придурок. По человеческим меркам мне уже было за пятьдесят, но по жизненным обстоятельствам я остался в том возрасте, в котором умер. Хотя и в том, и в том случае мне не положено вот так совать руки в рот.       Да плевать! Я спрыгнул со здорового колеса обозрения ради Поттера, и если мне кто-то скажет, что не солидно облизывать испачканные шоколадом пальцы…       Думаю обо всём этом, пока подхожу к белому дому. Солнце уже красит его стены в нежно-розовые оттенки. Я еле переставляю ноги, чувствую, как противно запеклась кровавая корка на спине, рука болит так, что уже становится невыносимо. Но я упиваюсь морским запахом, обволакивающим меня.       Пахнет морем: солью, йодом и водорослями. Чуть уловимо — песком и утренней прохладной свежестью. Дышу глубоко и мерно, и только от того, что ощущаю, становлюсь абсурдно счастливым.       — Северус?       Оборачиваюсь и рассматриваю его: я слышал, как отворилась дверь. Он стоит на пороге в пижаме, но совершенно не выглядит в такую рань сонным. Наверное, не ложился. Наверное, испугался до полусмерти, что больше не увидит меня. А может быть и нет… Я теперь его не слышу и божественную Песнь не слышу тоже. Она ведь уже должна раздаваться, а вокруг должны стоять ангелы.       Оглядываюсь слегка растерянно. Пляж пустынен, не считая меня, помятого и пыльного, и взволнованного Поттера.       — Северус…       Он осматривает меня внимательным взглядом, подмечает то, как я неловко держу правую руку на весу, мою грязную мантию, всклокоченный вид. Лицо у меня тоже не в лучшем состоянии, наверняка в крови и ссадинах.       Делаю к нему два больших шага. Силы, до этого вроде бы теплившиеся во мне, сейчас стремительно покидают измученное тело.       — Кроветворное, восстанавливающее, успокоительное, костерост, — говорю я серьёзно. Гляжу в расширившиеся зелёные глаза. — И перестань уже винить себя в моей смерти.       Успеваю только увидеть, как Поттер рванулся ко мне с искажённым лицом. А потом падаю ничком в его руки и теряю сознание.

* * *

      В следующую секунду я понимаю, что лежу на кровати в его спальне, но понятия не имею, как сюда попал.       — Поттер…       — Тише, тише. — Он возникает откуда-то слева. Садится на кровать вполоборота, смачивает хлопковое полотенце в небольшой миске и кладёт мне на лоб. — Ты весь горишь. Что с тобой случилось, Северус? — спрашивает он. Полотенце на моей голове нагревается мгновенно и становится до ужаса неприятным.       Не люблю это ощущение сырости с самого детства, когда я болел. Тогда мать сидела возле моей постели и точно так же обтирала лоб и щёки.       Гарри снимает ткань, встряхивает её, охлаждая, складывает и снова прикасается холодным к лицу. Я морщусь.       — Тебе больно?       — Холодно.       — У тебя жар. Я думал, ты сгоришь прямо на моих глазах, Северус. Сорок один.       Смотрю на него внимательнее.       Его лицо бледное до серости, губы крепко сжаты в линию. Усталый, измотанный, со следами недосыпа на лице. Медленно поворачиваю голову в другую сторону. За окном горит закат.       — Я что, провалялся весь день? — спрашиваю, — А где дети?       — С Роном. Он попросил прогуляться с ними.       Лежу, утонув в мягкой перине и подушках, как на облаке. Пыльная и влажная после дождя, с грязным подолом, кое-где рваная мантия снята и валяется в углу комнаты. Я обнажён, накрыт одеялом до пояса. Гарри снова обтирает моё лицо и грудь мокрым полотенцем, несмотря на озноб тянусь к влаге.       — Воды.       К моим губам прижимается холодный стакан. Я жадно выпиваю всё и прошу ещё. Вторую порцию осиливаю лишь наполовину. Рука почти не болит, забинтована, зафиксирована, но по-прежнему сломана. И спина саднит нещадно.       — Я принял зелья?       — Тебя тут же вырвало, ты не помнишь? — откликается Гарри устало, снова окуная полотенце в воду. — Ты сначала упал в обморок, потом очнулся, но был словно в бреду, ничего не соображал. Я споил тебе зелья, но организм не принял. Не подействовали и заклинания. Пришлось скормить тебе таблетку парацетамола и наложить лангетку. А потом у тебя поднялась температура до сорока одного. Я думал, ты умрёшь у меня на руках ещё раз.       От полотенца я уворачиваюсь.       — Перестань. Мне и так холодно.       — Я отнёс тебя в ванную, раздел и окунул в холодную воду. — Замечаю вдруг, что он чуть не плачет, и руки подрагивают. По привычке тянусь к нему ментально и вдруг понимаю, что не слышу его.       Всё. Больше не слышу.       Гарри внезапно бросает полотенце в воду и смотрит на меня с чем-то похожим на гнев.       — Что с тобой произошло? Ты можешь мне объяснить хоть что-то? Сначала ты появляешься в моём доме через пятнадцать лет после смерти, как ни в чём не бывало, и говоришь, что ты — ангел. Потом исчезаешь почти на сутки и появляешься вновь, весь израненный и полумёртвый. Северус!       Я откидываюсь на подушки. Их пять или шесть. Зачем Поттеру так много? Мне хочется лежать молча и просто дышать. Чувствовать, как воздух наполняет лёгкие, а потом выходит из них.       — Я стал человеком, — просто сообщаю. Как будто то, что я сиганул с высоты пятнадцати этажей и разбился насмерть, ничего не значит. Будто это в порядке вещей. Просто ещё одна жертва профессора Северуса Снейпа для Гарри Поттера. — Я сбросился с колеса обозрения, чтобы лишиться крыльев.       В его лице такой ужас, что мне хочется усмехнуться. Что, не ожидал, что всё, о чём мечталось, сбудется? Ну так вот он я. Здесь, рядом, живой, тёплый. Что будешь теперь делать?       — Ты… что ты сделал?       Не думаю, чтобы ему требовалось, чтобы я повторил, поэтому молчу, наслаждаясь мягкостью постели, тишиной и его присутствием рядом.       Провожу подушечками пальцев по гладкой прохладной поверхности перины. Она будто живая, принимает очертания тела, обволакивая теплом и ощущением невесомости. Сквозь тонкую ткань простыни чувствуется пуховая нежность. Нет никаких жёстких складок, только бесконечное округление и мягкое сопротивление. Если слегка надавить рукой, перина плавно прогибается, создавая уютную впадинку. Внутри этой впадины чувствуется движение воздуха, лёгкое колыхание пуха, словно живого существа. Рука утопает, пока не коснётся твёрдой поверхности матраса, но и там, на самой глубине, нет никакой резкости, только мягкий переход.       Поттер смотрит, как я раз за разом трогаю его постель, и, по-моему, думает, что я не в себе.       Забавно. Мне хочется, чтобы он был рядом. Человек, который заботится и любит меня. Что в этом ужасного? Ну и что, что это Гарри Поттер? Могу я наконец-то пожелать чего-то для себя?       Гарри дотрагивается до моей руки и несмело проводит пальцами по тыльной стороне ладони. Я тут же разворачиваю руку и ловлю его. Он вздрагивает.       — Ты чувствуешь? — спрашивает он с таким изумлением, будто за несколько дней, что я был рядом, уже успел привыкнуть к тому, что я — эфемерное, призрачное существо.       Чуть кривлю рот в ухмылке и подношу его пальцы к лицу.       — Твоя рука пахнет водой, пылью, дезинфекцией. И она чертовски холодная, — с удовольствием рассказываю я. Потом кладу его ладонь себе на лоб и с наслаждением, почти непристойно выдыхаю: — О-о-о… Как хорошо.       — Это потому, что ты как печка, — отзывается Гарри с каким-то странным выражением. Он не отрывает от меня взгляда, но руку медленно высвобождает. — Температуру удалось сбить на два градуса.       — Я нормально себя чувствую.       — Ну да, тридцать девять уже намного лучше, чем сорок один.       — Магия не действует, говоришь? — Задумываюсь на секунду. — Непереносимость может быть в двух случаях. Либо переизбыток волшебства в теле, либо я сквиб.       — Сквиб, как же, — усмехается и показывает рукой на окно. Я поворачиваю голову и вижу обрывки чёрных штор, которые ещё вчера я сам задёргивал. И они не были такими рваными и обгорелыми. — Ты устроил пожар. Дважды. Вначале вспыхнул ковёр в гостиной, я перепугался так, что чуть рассудка не лишился, ведь я забыл палочку в спальне. Хорошо, что мы были возле кухни, и мне удалось его быстро потушить. Второй раз загорелись шторы.       — Не люблю гриффиндорские цвета, — говорю я с иронией.       — Ты горел сам и сжигал всё вокруг. — Поттер моего шутливого тона не принимает. Достаёт обыкновенный магловский термометр и суёт его мне в рот. — Помолчи хоть немного. Дай мне тебя осмотреть.       Благосклонно разрешаю себя обнажить полностью. Поттер с бесстрастным лицом медленно ведёт надо мной палочкой и раскрытой ладонью с макушки вниз. Я ощущаю покалывание там, где он едва ощутимо касается меня. Руки его спускаются всё ниже, и когда они достигают бёдер, я иронично спрашиваю:       — Это ещё зачем?       — Если ты сверзился с высоты десятиэтажного здания, могут быть внутренние разрывы где угодно, Северус, — поразительно спокойно отзывается он, не прекращая диагностики. Его пальцы едва не касаются моего обнажённого члена, которым я, кстати говоря, не интересовался уже пятнадцать лет, и спокойно двигаются дальше, к коленям и щиколоткам.       Дожидаюсь, когда он снимет заклинание и снова набросит на меня одеяло, и ехидно спрашиваю:       — Всё… работает как надо?       Поттер бросает на меня проницательный взгляд, и я не удерживаюсь от улыбки. Щёки его слегка розовеют.       — Да, всё в порядке. Функции организма в норме. Только внешние повреждения.       — Все функции? — уточняю я невинным тоном, и он смотрит на меня почти рассерженно. Стараюсь выглядеть невозмутимо, но чёрт его знает, что со мной случается: снова ухмыляюсь и кусаю губу, чтобы не рассмеяться над тщательно сдерживаемым смущением Поттера.       Он окидывает моё лицо отстранённым взглядом.       — Надо же, — тянет он со слабой улыбкой, — флиртующий Северус Снейп. Только что со смертного одра. Кто бы мог подумать.       — Ты ещё обо мне много не знаешь, Поттер. — Края рта у меня вздрагивают, а он вдруг улыбается нежно и открыто. Глаза его лучатся светом.       А потом Гарри нагибается и прижимается лбом к моей груди, прерывисто вздыхает, будто бы ему не хватает воздуха, и замирает. Мои пальцы сами собой погружаются в его волосы. Они мягкие, густые, красивые. Такие, какими я их представлял себе в последний раз, и вот теперь я могу их потрогать. Нежное, щекочущее кожу тепло…       — Ты не против, если я хочу узнать?       Перебираю смоляные пряди, смотрю в потолок, который расцвечивают оранжевые всполохи заходящего солнца.       — Как я могу быть против, если прыгнул с чёртова колеса обозрения ради тебя.       Выходит резче, чем я хотел, но как есть: искренне. Он поворачивает голову, не отстраняясь, смотрит мне в глаза долго, не моргая. Я без всякой ангельской магии вижу, что ему до одури хочется меня поцеловать. И замираю. Решится?       — Расскажешь, Северус? Не сейчас, может быть, потом, когда поправишься и будешь чувствовать себя хорошо. Почему ты сделал это?       «Не решился. И, наверное, не решится ещё долго», — понимаю я со странной смесью разочарования и облегчения.       — Расскажу.       Некоторое время висит тишина. Поттер, закрыв глаза, лежит головой у меня на груди, согнувшись в три погибели. Ему, наверное, неудобно, но он не двигается. Меня же прекращает бить мучительный озноб, и под одеялом становится слишком жарко.       — Температура спадает, — сообщаю я негромко, и он поднимается. Зелёные глаза чуть блестят, но я не замечаю в них слёз.       — Был жар, потому что магия возвращалась в тело. Возьми мою палочку, наколдуй что-нибудь.       Палочка, сокрушившая самого могущественного волшебника современности, ложится в руку удивительно легко. Дерево тёплое, внутренняя магия, заключённая в артефакт, льнёт ко мне, и я ощущаю жар где-то возле солнечного сплетения.       — Твоя палочка мне подходит, Гарри, — сообщаю я мягко, и он улыбается.       — Ну ещё бы. Ты ведь сбросился с "Лондонского глаза" ради меня.       — Ты умеешь ехидничать?       — А то. Заклинание, Северус…       Я делаю быстрый рунический взмах:       — Люмос!       Удивительно, с каким упоением я чувствую собственную магическую энергию, струящуюся в теле. Она отзывается резво и живо, с большой охотой и каким-то нетерпением. У меня даже чуть электризуются волосы, настолько рьяно волшебная суть врывается в артефакт в моей руке. На конце палочки загорается яркий огонёк, гораздо ярче, чем обычный люмос. Поттер удовлетворённо кивает.       — Поздравляю, ты не сквиб. И, судя по всему, сможешь принять зелья. Я сейчас принесу костерост и восстанавливающее. И покормить тебя бы не мешало.       — Умираю, хочу стейк, — нагло сообщаю я, и Гарри чуть улыбается.       — Охотно верю. Но твой желудок вряд ли будет рад. Он был в отпуске пятнадцать лет. Куриный бульон с сухариками, Северус. — Он обводит задумчивым взглядом мою фигуру, скрытую одеялом. — И нужно что-то придумать с порезами и царапинами. Они покрывают всё твоё тело.       — Я несколько раз терял сознание, пока шёл к тебе утром, — говорю беззаботно. Магия стремительно возвращает мне хорошее самочувствие. — И падал в какие-то кусты.       — Кусты?       — Не мог же я валяться на дороге, как бомж, Поттер!       Он смотрит на меня с испугом, и я смягчаюсь:       — Всё хорошо, это только царапины. У тебя есть растопырник? — Я протягиваю ему руку, которую он неосознанно тут же ловит в тёплые ладони. И я добавляю невпопад: — Теперь я рядом по-настоящему. Успокойся уже.       Одно с другим не клеится, но он хорошо понимает меня. Гарри неосознанно мнёт и гладит мою кисть, прижимает к своей груди, всё смотрит и смотрит на меня. Вряд ли он понимает, что делает, потому что в глазах его какая-то полузадушенная тревога и нежность, достающая до дна моей души. Меня буквально сметает его эмоциями, настолько они сильные и яркие, считываемые, как текст, написанный на пергаменте. Я внезапно понимаю, что его сознание открыто, а мои способности к легилименции крепнут с каждым мгновением. Я всё больше становлюсь самим собой.       — Зачем ты спрыгнул, Северус? — спрашивает он после долгой паузы.       Поттер не может от меня отойти без этого ответа. Как будто то, что я ему скажу, станет определяющей точкой в наших дальнейших жизненных дорогах. То, что я отвечу, дорого ему так, как не дорого больше ничто.       И я отвечаю:       — Потому что ты любишь меня, Гарри.       Гарри молчит целую вечность, не в силах поверить в то, что происходит прямо сейчас. Хватка на моей руке становится такой сильной, что мне на секунду становится больно. Потом он чуть отпускает ладонь, которую сжимал словно тисками. Целует мои холодные пальцы, даром, что в комнате жарко. Укладывает руку на кровать в складки одеяла очень бережно и осторожно, потом поднимает на меня глаза.       Они сияющие. Как Тропа.       — Пойду приготовлю тебе поесть.

* * *

      Спину мою не берёт ни растопырник, ни заклинания. Гарри матерится, делает мне какой-то магловский компресс, пахнущий травами и спиртом. Я лежу на животе в свежих простынях, которые он сменил. Заставил меня вылезти из постели после того, как я поспал два часа и пропотел так, что всё стало мокрое, быстро перестелил всё, утащил бельё в стирку.       На мою наготу он смотрит совершенно профессионально: авроры проходят курсы колдомедицины и практику в клинике святого Мунго, так что голым задом их не удивишь. Скользит взглядом словно сквозь меня, а я почему-то теряю последний стыд. Валяюсь в чём мать родила в кровати, сетуя на то, что мне жарко под одеялом, и кто вообще спит на пуховой перине посреди лета!       В конце концов, измученный моим голым телом Поттер (что приводит меня в тайный восторг) закутывает меня в простыню до пояса и переворачивает на живот.       — Ничто не берёт эти раны, Северус, — говорит он в отчаянии. В тазике на полу становится всё больше окровавленных бинтов. Кровотечение началось час назад. Сначала кровило немного, но сейчас Гарри уже даже не меняет повязки, а просто прикладывает чистую ткань на несколько минут, и она тут же пропитывается кровью. — Ты что, свалился на ограждение набережной? Почему тут такие дыры, словно тебе в спину вонзили два топора разом?       Самое интересное, что мне почему-то абсурдно, по-идиотски весело. Я чувствую себя нужным и важным, чувствую, что Поттер искренне заинтересован во мне, и от этого хочется вытворить какую-нибудь мальчишескую ерунду.       — Северус! Ну что ты делаешь!       Да, например, без предупреждения перевернуться на спину и перепачкать свежие простыни кровью.       — Гарри, оставь. Кровь остановится сама.       — А если ты истечёшь на моих глазах? Ты посмотри, она же не останавливается, что это за раны такие?       Я знаю, что это за повреждения. Две раскрытые раны ровно на лопатках, глубокие, каждая длиной по четыре дюйма. И знаю откуда-то, что они должны затянуться сами. Не поможет ничего, кроме времени, но Гарри я об этом сообщать не тороплюсь. Обо мне никто ещё так не заботился.       — Нужно посмотреть в справочнике по магическим недугам. Это не нормально, что кровь не останавливается, когда я влил в тебя уже целую пинту зелий! — Гарри забавно всплёскивает руками. Наблюдаю за ним из-под ресниц с каким-то неведомым мне ранее удовольствием.       Уже почти ночь. Он крутился целый день — вокруг меня. Он варил бульон и носился с постельным бельём по всему дому — для меня. Он сидит сейчас рядом, переживает и отчаянно смотрит своими зелёными глазами — на меня. Я эгоист? Да.       Мне нравятся мои ощущения. Я слаб, как котёнок, у меня всё болит, оставшийся в теле жар всё ещё ломит кости, но я чувствую себя нужным, важным, окутанным вниманием. Чувствую, что я — центр вселенной одного определённого человека.       Чувствую, что любим.       Последняя мысль внезапно заставляет перестать улыбаться, и я внезапно ощущаю, что в горле встал ком.       — Всё, Поттер, всё нормально. Кровь остановится, перестань кудахтать.       Говорю резко, почти зло. Отвожу глаза от любопытного непонимающего взгляда. Он замирает на секунду, склонив голову к плечу, потом осторожно тянет меня за плечо и снова переворачивает на живот. Я неохотно подчиняюсь.       — Ничего, Северус, — вдруг говорит он абсолютно спокойно, — ты привыкнешь к этому. Я буду кудахтать над тобой ещё не один день, потому что ты должен встать на ноги. Тебе придётся привыкнуть к тому, что ты больше не ангел. Во всех смыслах. — Вопреки всему усмехаюсь. Как быстро меняется моё настроение. — А также к моему кудахтанью. Потому как отпускать тебя я теперь не собираюсь, хоть ты меня матом обложи, хоть ударь, хоть…       — Гарри. Хватит. Прости.       Три слова заставляют его засмеяться. Он снова осторожно промакивает мою спину чистой тканью, и я шиплю от боли. А потом его руки вдруг замирают.       — Это же… Мерлин, Северус!       — Дошло наконец?       Чувствую, как его пальцы осторожно обводят саднящие лопатки, а потом — я вздрагиваю — он целует меня в спину, прямо между двух кровоточащих ран. Если бы мне кто сообщил, что я буду задерживать дыхание, пока меня целует Гарри Поттер, я бы проклял его чем-то малоприятным и долговременным.       Прикосновение губ мягкое, волнующее. Я замираю от этого ощущения нежности на своём теле и силюсь припомнить, а случалось ли со мной такое раньше? В прошлой жизни, когда я принимал всё как данность, когда ценность запахов, осязания, человеческих чувств была совсем иной, нежели теперь.       — О Господи!       То, что что-то произошло, я ощущаю странным покалыванием в теле и полным исчезновением боли.       — Северус, они затянулись. Раны… прямо на глазах!       Он заставляет меня встать с кровати, подводит к зеркалу на платяном шкафу и показывает два свежих розовых ярких рубца на спине.       — Наверное, останутся шрамы. — Гарри проводит ладонью по коже, заставляя покрыться мурашками.       — Надо же. Раны от крыльев затянулись так быстро.       — От крыльев…       Он ещё раз проводит ладонью по некрасивым, неровным рубцам. Словно мои прекрасные, огромные, солнечные крылья вырвали из тела с мясом. Быстро и безжалостно.       Я даже могу вспомнить, когда это произошло.       — Как только я прыгнул с колеса обозрения, крылья появились, но совсем не держали. Я бил ими, но они не действовали, а потом засветились так ярко, как никогда ранее, и исчезли. И точно в этот момент меня пронзило болью, равной которой я не помню. Должно быть, сознание не выдержало и покинуло меня ещё до удара о землю, потому что очнулся я спустя секунду, а вокруг меня полно народу.       Не сразу понимаю, что говорю вслух. Гарри смотрит на меня так, что мне становится неловко. А потом я вспоминаю, как просмотрел всю его жизнь. И все его чувства, и все его желания, и всё то, что не предназначалось для посторонних глаз, даже для моих, и стыд отпускает.       — Ты сделал это не для меня. Ты хотел жить, Северус.       Он смотрит сквозь зеркало. На нём всё та же пижама, что была с утра. Должно быть, не было времени переодеться. Волосы встрёпанные, испарина на лбу — совсем забегался в заботах обо мне. И руки усталые, пальцы в моей крови.       — Но ведь ты был ангелом? Ты мог бы жить вечно, был бы всегда рядом со мной. Всегда. Зачем ты сделал это?..       Он спрашивает снова и снова, хотя мы договорились, что я расскажу позже. Пожалуй, это ключевой вопрос. Разворачиваюсь — высокий, выше него на голову, — смотрю сверху вниз. Он так близко, что я могу видеть, как пульсирует радужка вокруг его зрачка. Стою перед ним абсолютно голый, но как будто ему снова шестнадцать, а на мне профессорская мантия Хогвартса, и между нами целая пропасть, а не несколько дюймов.       — Прости. Я знаю, ты уже говорил мне. — Поттер такой беззащитный и ранимый сейчас. Он опускает голову, чтобы я не видел выражения абсолютной открытости на его лице.       Поколебавшись одно краткое мгновение, беру это лицо в ладони, настойчиво поднимаю к себе. Моё тело, спавшее столько лет, отзывается на близость человека, любящего меня. В груди зарождается жаркое волнение, то самое, которое я так часто ощущал в других людях, но забыл, как это, когда оно во мне самом.       — Я всё знаю про тебя, — говорю веско. — Каждое твоё слово, каждый твой вздох был прочувствован мной. Я видел твою душу, всё самое главное, весомое в твоей жизни. И я хочу сказать, что нет в любви, которую ты испытываешь, ничего стыдного и ненормального. Любовь вообще не может быть ненормальной. Вожделение, одержимость — может, а любовь — нет. И я дурак, что не осознавал этого раньше. Я хочу хоть раз в жизни понять, как это — когда тебя настолько любят. Осознать это, ощутить. Всё это стоило тех шрамов, которые теперь останутся на моей спине навсегда. Нет у меня больше крыльев, Гарри…       У него больные глаза, будто его мучает лихорадка. Он весь дрожит у меня в руках. И я касаюсь его лба горячим поцелуем. Он весь сжимается.       — Ты хочешь быть со мной? — спрашивает он, не веря и боясь поверить. — Ты? Правда хочешь?       Мягко смеюсь.       — А с кем мне ещё быть? Твоя безусловная любовь, то, что ты до сих пор, столько лет оставался верен, хранил это чувство ко мне… Ты думаешь, я это могу просто так оставить без внимания?       Он вздрагивает от каждого слова. Моя откровенность сногсшибательна и резка. Откровенность Северуса Снейпа, но, может, хватит?       Хватит притворства и увиливаний, хватит сомнений и пустых слов. Отрицать очевидное — удел дураков и трусов. Мы нужны друг другу. Я не просто так нашёл его через пятнадцать лет после собственной смерти, а он не просто так едва не умер от любви ко мне! Какими надо быть идиотами, чтобы сейчас отказаться друг от друга?       Гарри, похоже, и вправду боится поверить. Он снова поднимает ресницы, смотрит на меня такими нежными, беззащитными глазами, что мне на секунду становится стыдно, потому что я не разделяю его чувств в полной мере. Но я попробую. Я всей душой хочу поверить ему и ответить. Так, как только смогу.       — Я дурак, — говорит Гарри, — я ничего не понял. Я много фантазировал о тебе. Марк прав. Я не знаю тебя, и всё, что я чувствую — не к тебе, а к тому, другому человеку. Плоду моей фантазии. Тебя это не пугает?       Он говорит сбивчиво, но я понимаю. Беру его за руку, тащу к себе тёплую ладонь и упиваюсь этим осознанием: я чувствую тепло его руки, её мягкость и нежность. Я могу прикоснуться к его коже не потому что надо, а потому что хочу этого.       — Что тебе интересно обо мне узнать? — спрашиваю мягко.       — Не знаю… — Он на мгновение тушуется. — Какой твой любимый цвет?       — О, ну это слишком интимный вопрос!       Он улыбается. Его лицо румяное и живое. Он устал до двоения в глазах, но такого наполненного жизнью выражения глаз я не припомню за всю его и свою жизнь.       — А правда, какой, Северус?       Моё имя в его исполнении — таинственная мантра. У меня бегут мурашки от того, как раскрываются его губы, произнося его.       — Синий. Тёмный и глубокий, как небо в последний предночный час, — говорю я, — а твой?       — Чёрный. Цвет твоих глаз.       Наши лица так близко, что я ощущаю его лёгкое дыхание на своих щеках, его запах, тепло, исходящее от него.       — Поцелуй меня, — прошу я горячо и пламенно, опуская руки ему на талию, притягивая его ближе. — Поцелуй меня, пожалуйста. Я хочу почувствовать, как ты целуешь меня. Ты ведь хочешь.       Глаза его темнеют от желания, сейчас такого явного, что не хватает дыхания, чтобы прожить его до конца. Но он не делает ничего, чтобы хоть как-то выразить его, только легонько дотрагивается до моего лица пальцами.       — Ты ведь больше не можешь слышать меня.       — Я легилимент, Гарри, — улыбаюсь, — я всегда буду слышать тебя. Давай. Просто сделай это. Поцелуй.       И он целует. Легко, поднимаясь на цыпочки, как-то очень трогательно и робко, едва ощутимо, почти целомудренно касается своими губами моих. Тянется ко мне всем телом, и я чувствую: всей душой.       Я чувствую: сейчас сбывается его мечта. Вот прямо сейчас, в это мгновение. Мои руки оживают, притягивают его ближе. Он — податливый и мягкий — ложится мне в объятия, и теперь уже я целую его, смело и жарко, так, как, я видел, хочется ему на самом деле.       Через секунду он отшатывается, румяный и взволнованный. Моё тело, никогда доселе не реагировавшее на мужчин, просыпается с удивительной прытью. И поскольку он одет, а я обнажён — ничто не скрывает возбуждения.       Но Гарри, скользнув мельком взглядом по мне, быстро запрещает себе думать о чём-либо. Он отстраняется и со свистом вбирает воздух в грудь.       — Северус… ты живой. Ты теперь всегда будешь рядом, правда? Ты ведь не исчезнешь завтра? Я ведь не сошёл с ума? — спрашивает он отчаянно, и я понимаю, что он готов разрыдаться у меня на груди.       Сжимаю его плечи в руках так сильно, как могу, так, чтобы закрыть не только от всего мира, но и от его собственных страхов.       — Я не уйду. И не умру, — усмехаюсь в своей прежней манере. — Ты ещё успеешь устать от меня, Поттер. Я ведь такой, какой есть: не слишком приятный человек. Думаю, мало что изменилось за те пятнадцать лет, что я был мёртв. Ты наверняка уже успел забыть, какой я. К тому же, куда мне идти? У меня даже документов нет.       Гарри неожиданно усмехается, потом склоняет голову и прижимается щекой к моей руке.       — Всё, что угодно, Северус. Всё, что хочешь. Только живи.

* * *

      Глубокой ночью, после длинных разговоров обо всём на свете, он порывается уйти в гостиную, но я объявляю, что голодный, и Гарри, накинув на мои плечи свой халат, уходит на кухню, чтобы приготовить ужин.       Дети так и не вернулись от Рона Уизли. Вечером в камин постучалась Гермиона и попросила разрешения оставить их на два дня. Поттер немного расстроился: он ведь видел их не слишком часто, и каникулы они должны были провести с отцом.       — Они поехали в Италию, Гарри, — говорит Гермиона, — Рону неожиданно дали отпуск, он взял детей и племянников, чтобы показать им места обитания карликовых драконов. Там сейчас работает Чарли. У них там новое место гнездования, а драконы дают потомство не так часто. Вымирающий вид. Особенно радовалась Лили. Она очень хотела увидеть маленьких детёнышей.       Мы сидим на кухне, я снова хлебаю жидкий куриный суп, хмыкаю:       — И как это только Джеймса соблазнили драконьи гнёзда? Я думал, он и носа отсюда не покажет.       Поттер, вяло ковыряющий напротив меня вилкой салат, отставляет от себя тарелку.       — Вообще нет аппетита. Ты не объяснишь мне, что за невеста у Джеймса, ты ведь узнал о ней раньше меня, не так ли?       — Ты думал, твой сын будет тебе всё рассказывать только потому, что ты — его отец, Поттер? — спрашиваю, не сильно заботясь об его чувствах. — С ребёнком нужно выстраивать доверительные отношения. Тогда ты можешь ждать, что тебе расскажут хоть малую долю того, что происходит в его жизни.       — Ты-то откуда можешь знать, как выстраивать отношения с детьми? — довольно резко отвечает Гарри, но он не сердится. В его тоне, скорее, усталая обречённость. — Джеймс — не самый простой ребёнок. И я полностью отдаю себе отчёт в том, что сам сделал его таким. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит.       — Тебе кажется, Поттер, — говорю я убеждённо, — он любит тебя так, что и сам не понимает, насколько.       — Почему тогда я ничего не знаю о его девушке, а ты знаешь всё?       — Потому что ты ни разу не спрашивал.       Не надо читать души, чтобы видеть, как ранят его мои слова.       — Я не хочу тебя задеть, — говорю мягче, облокачиваюсь на стол, слегка отодвинув тарелку, — прости, если это случилось.       Гарри кивает, принимая мои слова, потом на мгновение задумывается.       — Так что, ты знаешь, кто она?       — Да. И ты тоже знал бы, если бы был внимательнее.       — Северус!       Приподнимаю брови.       — Благодарю, я в курсе, как меня зовут. — В лице Поттера недовольство, вина, и я смягчаюсь. — Она появилась в первый день, как вы сюда приехали. — И, поскольку он приподнимает брови, поясняю: — Это подсказка, Поттер.       Он напряжённо думает.       — Та девушка из кафе, где мы завтракали? Официантка?       — Нет. Думай лучше.       Он хмурится, потом его лицо озаряется улыбкой.       — А, девушка за стойкой? Она единственная подходит ему по возрасту.       Делаю два театральных хлопка.       — Можешь же, когда хочешь.       Некоторое время Гарри сосредоточенно жуёт салат, вкуса которого он, как мне кажется, не ощущает вовсе.       — Ладно. И что, это с ней он пропадает по ночам?       — Конечно. Неужели ты думал, что я бы оставил твоего сына в какой-нибудь сомнительной истории?       — Ты что, следил за ним?       — Приглядывал. Найдя «своих» людей, ангел уже не может оставить их. Я тогда не знал, что это ты, и что он — Джеймс Поттер-младший. Просто чувствовал, что нужна моя помощь.       — А сейчас?       Наклоняю голову к плечу. Я хорошо понимаю, о чём спрашивает Гарри. Ему ли не знать, какой отклик в моей душе рождает имя «Джеймс Поттер», и его беспокойство, вполне понятно.       Подбираю слова тщательно, чтобы решить этот вопрос раз и навсегда. Долго думаю над ответом. И, наконец, говорю кратко:       — Ты полагаешь, что, умерев, я всё ещё лелею свою ненависть к твоему отцу? — Он вздрагивает. На лице его смятение. — И неужели ты думаешь, что я способен быть предвзятым к твоему сыну только из-за того, что он назван в честь деда?       — В моём случае тебя все это не останавливало.       — В твоём случае я был идиотом.       Вопреки всему, уголок его рта ползёт вверх.       — Что? Я не ослышался?       Качаю головой. Я серьёзен. Долго молчу.       — Нет. Мне действительно нечем гордиться. Человеком я был… не слишком умным, Гарри. По крайней мере, в том, что касается тебя.       Теперь молчит он. Потом дотрагивается до моей руки. Я тут же ловлю его пальцы.       — Ты самый смелый человек, которого я когда-либо знал.       Пристально смотрю на него некоторое время.       — Ты назвал сына в мою честь.       Он улыбается чуть печально.       — Знал бы ты, как мы поругались из-за этого с Джинни.       — Я знаю.       — Есть что-то, что ты не знаешь обо мне? — вздохнув, спрашивает Поттер. Качаю головой, и его лицо заливается краской. — Что, совсем… всё?       — Кажется, ты уже несколько раз спрашивал об этом. Скажем так, совсем уж интимные моменты я просматривал вскользь. Не особо вглядываясь в то, что происходит.       Он закрывает лицо руками.       — О, Мерлин… — Я коротко смеюсь. — То есть в спальнях полно ангелов, и вы все что, смотрите?       — Конечно нет. Это случилось, когда я дотронулся до твоего плеча. Я словно оказался в водовороте твоей памяти и никак не мог контролировать то, что вижу. А после я вспомнил и себя. Помнишь, я рассказывал. Ни у кого из нас нет памяти. Мы можем обрести её только, если дотронемся до «своего» человека.       Он настолько поражён, что секунду не может выговорить ни слова. Потом откидывается на спинку стула и долго о чём-то размышляет.       — Что это за магия, Северус? — наконец спрашивает он почти жалобно. — То есть… Это же просто в голове не укладывается!       — Волшебное сообщество на удивление самоуверенно, Гарри. Оно свято верит в собственное абсолютное могущество. А на самом деле никто в этом мире не знает наверняка, как он устроен и что в нём есть.       Мы долго молчим, доедаем каждый свой ужин. Я снова колдую палочкой Гарри, и тарелки отправляются мыться в раковину, а потом ровно ложатся в сушку. В спальне Поттер укладывает меня в кровать, хотя чувствую я себя уже хорошо, и забота мне не требуется, но, думаю, он действует по привычке. Наконец, когда я накрыт одеялом и удобно устроен в подушках, Гарри уходит в душ, но возвращается очень быстро. Всё ещё боится, что я куда-нибудь исчезну. Но я не исчезаю. Я читаю журнал, лежащий у него на тумбочке.       — Ты неплохо пишешь, — сообщаю я, когда Поттер устраивается в ногах кровати. Садится на край, опирается на руку. — Это же то издание, где ты работаешь?       Он морщится.       — Не нужно много таланта, чтобы писать о маглах для волшебников. Их удивляет само наличие микроволновки на кухне, а уж от того, как она работает, они приходят в восторг. Мы пишем для тех, кто этим интересуется, разумеется. Например для таких, как Артур Уизли.       — Это не отменяет того, что статья написана хорошо. Может, напишешь книгу? — Он отмахивается и зевает в кулак. Глаза у него слипаются. — Что ты там примостился? Ложись нормально. Ты же сейчас уснёшь.       Гарри качает головой.       — Я уйду спать на диван в гостиную. Не хочу тебя тревожить. Ты ещё нездоров, а я сплю беспокойно. — Он ложится головой на мои колени и прикрывает глаза. — Только полежу немножко так, можно?       Он не видит, как я улыбаюсь. Погружаю пальцы в его влажные волосы, медленно перебираю их. Поттер довольно жмурится.       — Почему Лили видела тебя, а Джеймс и Ал — нет? Это как-то связано с возрастом? — вдруг спрашивает он.       — Думаю, это больше связано с тобой. Ты дал сыну моё имя. Значит, вкладывал часть своих чувств ко мне в него. Поэтому Альбус видел сияние. Скорее всего, крылья. А Лили… — Гарри поднимает голову с моих колен. Взгляд его внимательный, без единого намёка на сонливость. И я не продолжаю, только молчу, глядя на него.       Тишина звенит между нами, мы смотрим друг другу в глаза, и, мне кажется, я никогда ещё не чувствовал себя таким уязвимым.       — Задай этот вопрос, Гарри, — мягко прошу.       Ярко-зелёные глаза блестят, и я вспоминаю другие такие же глаза в обрамлении ярко-рыжих волос. Золотые, дрожащие блики от солнца на её щеках…       — Лили видела тебя целиком, потому что… Ты любишь её, да? Мою маму.       Слова плывут в полумраке спальни, как призрачные кораблики. Они исчезают в темноте, истаивают в дрожащем пламени свеч. Уносят мои печали. Вспомнив девочку, лежавшую рядом со мной под ивами на берегу речки, я вдруг понимаю, что не чувствую больше той непомерной, тянущей вины, которая сопровождала меня большую часть жизни. Отпустило.       Или я отпустил.       Гарри смотрит на меня сквозь темноту.       — Любил, — отвечаю. — Больше жизни. С самого детства. С первого взгляда.       Он медленно ложится обратно, обнимает мои колени сквозь одеяло, и я вновь опускаю руку ему на голову.       — Мне очень жаль, Северус.       Так тихо, словно бы показалось.       — Чего, Гарри?       — Я знаю, как тебе было тяжело.       Тихонько тяну его за волосы, вынуждая поднять голову.       — Посмотри на меня. — В его глазах я читаю именно то, чего ожидал: обречённость. — Что ты себе придумал, глупый?       — А что мне ещё думать?       Качаю головой. Потом сажусь, наклоняюсь к нему, смотрю прямо в глаза и медленно проговариваю.       — Гарри, ты слышишь в моих словах прошедшее время? Лили Эванс — это моё прошлое. Оно у каждого человека есть. И пусть оно остаётся в прошлом. — Беру его лицо в ладони. Кажется, у меня снова жар: его щёки холодные. — А настоящее здесь, рядом. Ты понял? Твоя дочь видела меня ангелом, потому что должна была утонуть тогда в море.       Он вздрагивает всем телом, порывисто садится на постели, вырываясь и хватая мою ладонь.       — Это ты спас её! Северус!       Он падает вперёд, лицом в моё плечо, я подхватываю его, обнимаю и ложусь в подушки, тяну на себя, укладываю рядом. Гарри судорожно шепчет: «Это правда был ты!». Я ничего не отвечаю, просто глажу его по спине и держу. Мне кажется, что проходит целая вечность, пока у него перестают дрожать руки, которыми он вцепился в воротник моей пижамы.       — Что-то нужно делать с твоими нервами, Гарри, — вздыхаю.       Он не отвечает. Уронив голову мне на грудь, он спит.