Свой среди чужих: новый этап

Территория, в действительности необходимая для жизни семи волкам и коту на самом деле не является такой уж просторной. И если бы стаи делили между собой землю основываясь лишь на количестве голов, то, кажется, место для щенков Чана едва бы на ней нашлось. Им пришлось бы затеряться в паре полян, растянувшихся от озера в сторону кромки леса, заботливо охраняя маленький рай, выданный им для жилья. Небольшой, крохотный кусочек земли, затопляемый дождями каждую осень. Неудобный, не скрытый в достаточной мере от врагов и ветра. Кусочек, на котором когда-то он нашел Минхо. Чан устало опускает морду на грязь, смешавшуюся с гнилыми листьями и травой, отчего мягкая шерсть промокает практически сразу, позволяя холодному ветру колоть от груди до самого носа. Странное место, пустое и безжизненное, среди столь шумного леса, который всегда казался вожаку источником силы и счастья. Если отсюда опуститься ниже, сумев проскользнуть по крохотному склону перед водой, то можно будет ощутить едва различимый запах лаванды. Мягкий, знакомый, родной до боли в ноющем сердце. Минхо бежал от них, не скрываясь, огибал корни враждебных с приходом ночи деревьев, перебирался через высокую траву и ломал на своём пути высохшие ветки. Чан чувствовал его так отчетливо, словно, если присмотреться, он возникнет прямо тут, перед его мордой. Темный, словно самый страшный секрет, и гибкий, точно опасная змея, притаившаяся на солнце. Но его не было. След вёл куда-то вдаль, в сторону горизонта, прячась за воду и перевал. Куда-то в сторону других оборотней, которые, должно быть, были надежнее, мудрее. Они наверняка не создавали проблем из воздуха и умели помогать друг другу до того, когда все верные решения изживали свой смысл. Новый порыв ветра, густого и холодного, напоминающего о скорых холодах, бьет Чана прямо в морду, но пошевелиться сил нет. Может он ошибся? Может зря он, еще сам слишком молодой и неопытный, собрал вокруг себя раненых щенков со всех уголков света? Мечтал помочь им, а что теперь? Лежит в грязи. Один. И боится вернуться домой. Вернуться и обнаружить на крыльце пустое кресло Минхо, которое он всё запрещал заносить в дом, пока ещё хотя бы пара лучей солнца могли опуститься на его лицо, увидеть открытые настежь окна, которые позволяли свежему воздуху проникнуть в помещение и хотя бы немного разбавить феромоны бьющегося в гневе молодого альфы, ощутить страх, впитавшийся в стены. И понять, что он не имеет понятия, как выбираться. Они решили дать Чонину три дня. Столько обычно занимало время на установление феромона нового альфы. И если Ян сам не сможет осознать своё место в стае, то это сделает за него Чан. Оставит метку против его воли, приковав цепями к себе и лишив его воли и чувств. Чудовищно и несправедливо. Но выбирать было не из чего. И он сам предложил идею, разрывающую сердце каждому в доме. –Разве мы не можем просто подождать подольше? – Спросил тогда Хан, сжимая в руках кусок собственной одежды, готовой порваться от силы хватки в любую секунду. И Чан рад бы послушать его, закрыть глаза на всё и просто поддаться самому легкому варианту, где от него ничего не зависело. Но каждый день он оставлял враждебно настроенного альфу рядом с людьми, которых любил. И если уж и жертвовать, то не всеми сразу. Бан и без того ждал и закрывал на всё глаза слишком долго. Ему нужно становиться решительнее сейчас или потерять свою стаю навсегда. –Не можем, - это всё, на что способен был он в тот момент. Игнорируя ноющую боль в груди и влажные от слез глаза своей семьи, он не смог больше сказать ни слова, словно ослеп и оглох в одно мгновение. Чонин, связанный всеми лапами, затих, словно понимал их где-то там на затворках сознания, где наверняка боялся и ждал, что его поймут и просто обнимут, чтобы поцеловать в макушку между ушей и спрятать от всего мира. А может он просто почувствовал увеличившуюся в миг концентрацию страха и горя в воздухе. «Если бы Минхо был здесь…» Чан гнал эти мысли прочь. Если бы он был тут, то подвергся бы такой же опасности, как и остальные. А Бан и без того испортил слишком много. Правильно, что кот ушел. Правильно, что решил спасаться, пока не стало хуже. Правильно, что не поверил в вожака. Где-то рядом с мордой послышался тонкий писк мышонка. Выпуская горячий воздух из ноздрей, вожак едва слышно рычит, обозначая своё присутствие для маленького существа. Но писк не прекращается, настырный зверёк лезет куда-то под мягкую лапу, прячась в шерсть от пронизывающего до костей ветра. Чану не смешно, но воспоминания о Джисоне невольно наполняют его тягуче-приятной нежностью. Будь здесь молодой альфа, он наверняка бы уже взрыл землю носом, совсем не беспокоясь о грядущих причитаниях Хенджина, который тер бы упорно жесткой мочалкой его лицо, приговаривая о глупых грязнулях пару ласковых. Они обязательно бы все вместе посмеялись над Ханом, раскрасневшемся после столь агрессивных процедур, а после Чан обнял бы его крепко и нежно, уговаривая не таить обиды на чересчур заботливого Хенджина, пока Минхо бы кивал с умным видом на тираду пыхтящего Хвана в другом конце комнаты. Взгляд вожака невольно бы пересёкся с глазами кота, чтобы поймать интимную улыбку, которая с первого дня принадлежала только Чану и никому больше во всём мире. И Бан снова бы ощутил фантомное прикосновение чужих губ к своим, словно даже на расстоянии они были единым целом. Но так было ещё пару дней назад. И теперь не будет уже никогда. А им просто нужно жить дальше. Мышонок копается в шерсти, пищит то ли радостно, то ли раздосадовано, Чан никогда не ладил с этими крохами. В этот раз он позволяет себе еще пару минут слабости, оправдываясь помощью замерзшему существу, но оно резко дергает маленький клочок меха, пища на него, словно это вина самого волка, а после вновь скрывается, словно никогда вообще и не существовало. Похоже, лес уже начинал подсылать к вожаку своих жителей, только бы спровадить наконец домой.

***

–Что-то зачастил ты к нам, да ещё и в одиночку, - знакомая улыбка молодого оборотня, долговязого и слишком худого для вожака большой стаи, режет вытянутое лицо, словно уродливый штрих на нежном наброске Хвана. Минхо не знает что ему положено делать в таком случае, потому слепо кланяется, сгибаясь практически вдвое. Может, хотя бы этот маленький вежливый жест оправдает его внезапное проникновение на чужую территорию. И ещё пару непростительных оплошностей, которые Минхо собирается совершить через минуту. Вожак стаи принимает его поклон, слегка кивая головой. Что это значит кот тоже не знает, потому действует на инстинктах, словно вообще умеет по-другому. –Мне…нам…в смысле… - дикие после бега глаза Минхо впиваются прямо в чужие, обомлевшие от смеси страха и горя в его запахе, - простите, что я вот так…один и без приглашения, но нам нужна помощь. Чан не мог оставить стаю, поэтому явился я. Прошу… Кот готов упасть на колени, но что-то внутри шепчет, что, если он сделает это перед волками чужой стаи, еще и обращаясь к вожаку, как к давнему другу, его могут понять неправильно. Но волк быстро считывает его настрой, сжимает тонкие губы до состояния едва ли не точки, заставляя напрячься двух волков по сторонам от кота. Будь Минхо в обличие зверя, он, наверное, поджал бы хвост, только бы не проявить и капли враждебности. Если он решит помочь своей стае собственной смертью, Чан точно убьет его. Воскресит, конечно, для начала, а потом убьет. А потом снова воскресит. И задушит объятиями. –Не спеши. Чан мне как брат, да и наши стаи никогда не конфликтовали. Не бойся, тут никто тебя не обидит и не причинит вред твоей семье. – И недавняя гончая в глазах Минхо неожиданно превращается в настоящего надежного вожака. Лидера и защитника. Практически идентичного Чану (лишь немного хуже, но возможно дело в том, что кот влюблен). Речь волка спокойна и уверена, но Минхо так устал пробираться через тьму, грязь, холод и дождь, подгоняемый страхом и напуганным воем собственной семьи, что теперь едва ли способен устоять на ногах. Он падает на колени, сдерживая порыв разрыдаться. Он не знает, что делает и о чем вообще просит, губы сами собой двигаются в подобии мольбы или, может, бреда. Волки, следящие за его движениями, окружают его, прикрывая спинами от ветра и холода. Вожак идет к нему, но вместо рыка и обозначения своего статуса лишь тянет руки, позволяя опереться на них и встать. –У нас в стае проявился вожак, - так просто слетает с губ, словно эта фраза не висела неподъёмным грузом на заржавевшей цепи в голове Минхо всё это время. Оборотень молчит, сжимая челюсти в размышлениях. Он чувствует боль гостя, словно собственную, пережитую когда-то давно, когда самому ему пришлось бороться за власть в своей измученной страхом и жестокостью стае. Кот пришел не просто так. Он знал, что здесь он сможет если уж и не найти ответ, то хотя бы понять у кого его можно раздобыть. И он не ошибся. –Я знаю кто вам нужен, но стоит поспешить, ты сможешь бежать? – взволнованный волк сжимает его локти, словно забывая о силе, вложенной в его тело. Коту больно, но он молчит о столь незначительной детали. Минхо даже не сомневается в своём ответе, когда произносит уверенное «да». Его бедро ноет, лапы отмерзли, шерсть промокла, но он способен вытерпеть и больше. Всегда был способен. –Тогда поспешим. Я покажу дорогу, но с тобой пойти не смогу. Мне нужно оставаться со своей стаей. Кот не спорит, для него и без того сделали больше, чем возможно. И более не стоит пользоваться добротой старого друга Чана. Оборотень разворачивается на пятках, тут же кивая паре гончих, внимательно слушавших их диалог всё это время. И только сейчас Минхо способен вспомнить о правилах приличия. –Доюн! – Вожак поворачивает голову в сторону гостя, внимательно ожидая продолжения. – Спасибо. Парень кивает, снова поджимая свои тонкие губы, словно в его поступке нет ничего удивительного. –Уверен, Чан сделал бы для меня даже больше. Благодари его доброе сердце и верность своим друзьям. Минхо обещает себе, что это будет первое, что он сделает, когда наконец вернётся в свой дом.

***

Сынмин не знает что именно он чувствует. Он не знает, как вообще поднимается каждый день с постели и как выполняет все дела, которые неожиданно сам взвалил на свои плечи. Просто теперь его привычной распорядок дня поменялся и он, сам того не замечая, затерялся в нем, лишенный чувств и мыслей. Он больше не пьет кофе по утрам. Теперь он поднимается ещё раньше, чем обычно, пробираясь сквозь осевший в доме туман безнадежности словно вслепую, набирает глубокую миску воды и также автоматически поднимается в комнаты, чтобы добраться до места, где прикован их младший альфа. Бета думал, что с уходом Минхо он развалится, а мир исчезнет, упав в разверзнувшуюся бездну. Но после того вечера он был более, чем в порядке. Он не исчез, мир не погрузился в хаос, да и небо не послало ему никакую кару. День сменялся ночью, дождь солнцем, осень зимой. И всё было более чем нормально. Так думал Сынмин. И жил по этому же принципу, не цепляясь ни за воспоминания, ни за хранившийся ещё в доме едва ощутимый запах лаванды. Всё пройдёт. Словно и не было. Может быть однажды он проснется, а в доме больше нет запаха Чонина. Или Хенджина. Или Чана. Может он встретит утро в одиночестве и никогда больше не ощутит какого это - быть в стае. И он всё равно всё ещё будет существовать. Глубокая миска, полная питьевой воды, кажется легкой по сравнению с тем, как тяжелы его ноги, но бета справляется и с этим. Уже знакомым движением он приоткрывает дверь чужой комнаты, где когда-то с удовольствием проводил вечера, а теперь лишь является на пару минут, словно надзиратель к пленнику, чтобы оставить еду или воду, как сейчас. Альфа не реагирует, хотя и не спит, что легко заметить, по трепещущей в нескончаемой ненависти спине. Сынмину почти не обидно. Да и что может вообще обидеть бету, который никогда не представлял интереса для альф? Он не омега, которого нужно добиваться. Он не другой альфа, который мог бы стать соперником. Просто Сынмин. С губ грозится сорваться приветствие. Доброе, нежное, такое привычное для его прошлой жизни, которую и вспомнить полноценно не выходит. Но бета сдерживает себя, глотает воздух, скопленный для слов любви, едва не давясь им. Молча оставляет неподалеку свою ношу. И просто уходит. Ему нужно найти что-то, чем можно будет покормить альфу. Но перед этим обязательно в душ, тереть своё тело до красноты, чтобы ни одного запаха на коже не осталось. Иначе зверь может принять его за кого-то другого и зайтись в новом приступе гнева, который усмирить смогут только альфы. Подняться, сходить в душ, принести воды, сходить в душ, принести еды, поесть самому, желательно в абсолютном одиночестве, чтобы случайно не впитать в себя чужие феромоны, снова душ, еда, вода, душ, еда…и так по бесконечному тошнотворному кругу. И Сынмин даже и не пытается ему сопротивляться, когда вновь закрывает дверь в комнату когда-то одного из его самых дорогих людей, теперь же – зверя. Просто следовать расписанию, просто погрузиться в тишину мыслей, просто… но сознание загорается неожиданно яркой вспышкой. Запах лаванды. Свежий, успокаивающий, знакомый до боли. Словно Минхо прямо здесь… за одной из дверей. Ждет, словно сыграл с ним жестокою шутку, но уже готов сжалиться и сообщить своему младшему, что ему просто приснился кошмар. Ноги сами меняют маршрут, потому что давно своего хозяина не слушают. Дыхание сбивается и звучит надрывным хрипом практически на весь дом. Сынмин едва не сносит дверь с петель, когда влетает в комнату, за которую манил его призрачный аромат утерянного счастья. Но Сынмин всего лишь Сынмин. Обычная бета, второстепенный герой сказок о чудесах, которому никогда ничего не достаётся, кроме жизненного опыта. В комнате только Джисон, измученный ночным разыскиванием Чана, что вновь затерялся в лесу то ли в поисках, то ли в отчаянии, и Феликс, крутящийся перед зеркалом с едва заметной улыбкой. Точно такой же, как и на губах Хана. Светлые волосы, всегда собранные на затылке, непривычно ниспадают на плечи, закручиваясь на кончиках очаровательными мягкими завитками, от которых раньше у Сынмина, скорее всего, сбился бы сердечный ритм. Сейчас же в груди клокочет обида. Омега разворачивается к нему, едва ли не сбивая зеркало со стола, и замирает, вытянув миниатюрное личико в неподдельном ужасе. Словно он точно знает какую реакцию вызовет у беты. А у Сынмина земля из-под ног уходит точно также, как и последний отблеск надежды в глубине грудной клетки. Потому что запах, привлекший его внимание – обман. Небольшая заколка, подаренная Хенджином когда-то их старшей омеге. Минхо надевал её, когда возился с чем-то долго на кухне, чтобы не лезла в глаза непослушная челка. Он никому не позволял брать её, ревностно охраняя свой ценный дар, словно самое важное сокровище, заставляя Хвана светиться гордостью, а остальных в стае изводиться в зависти сделать для него что-то настолько же значимое и прекрасное. Феликс украл её. Вынул прямо из комнаты Минхо, забрал последний кусочек памяти о том, что кот был здесь, был их частью, и нацепил на свои волосы, обволакивая запахом утерянного спокойствия. Сынмин не знает как это вообще вышло. Он не хотел ни устраивать разборок, ни причинять кому-либо боли. Он хотел лишь спросить почему он украл их последнюю память о нем? Почему оставил её только себе и собирался испить до дна последнюю крупицу кота, не оставив ничего остальным. Сынмин не хотел. Но рот, открывшийся для того, чтобы начать диалог, вдруг перестал его слушаться. Откуда-то из горла, из груди, прямо из разбитого сердца вырвался столь злобный крик, что даже Джисон, обычно улыбчивый и понимающий, ощетинился на него, готовый защищаться. Сам бета не помнил своих слов. Он вообще словно в этот момент перестал существовать, лишь наблюдал за своим телом со стороны, упорно закрывая глаза и уши, словно маленький волчонок, впервые услышавший ссору родителей. Помнит только, как вырвал заколку из волос омеги, едва ли не покалечив его. Помнит, как Джисон поднялся с кровати. Помнит, как хлынул поток слез по щекам Феликса. Помнит, как сказал: –Он не вернётся! Никогда! Запомни это раз и навсегда. Он не вернётся к такому омеге, как ты. Или к такому недоальфе, как Джисон. Он бросил вас! Бросил вас всех! И дальше только темнота. Крики, рык, плач. Он ничего больше вспомнить не мог. Словно это не он. Не он… Прийти в себя вышло только потом, где-то между ранним утром и глубокой ночью в холодной комнате, когда он прятал заколку под собственную подушку и пытался понять почему всё же Минхо бросил его.