Свой среди чужих: новый этап

Протяжный вой разрезал тишину раннего утра. И Чан, уверенный, что именно в этот раз ничто на свете не сможет поднять его с постели раньше десяти, с грохотом наполнил свои лёгкие прохладным воздухом, словно бы пытаясь притянуть к себе остатки потерянного сна. Формула казалась идеальной: плотные шторы, ни имеющие ни малейшей щели для игривого солнечного луча; приоткрытое окно, через которое морозный воздух проникал в комнату ровно настолько, чтобы спасти от духоты; мягкая постель, тонущая в успокаивающем аромате чистоты и свежести. Это утро просто не могло начаться так рано. –Я слышу, как ты ворчишь, - хриплый ото сна голос Минхо коснулся кожи в районе шеи, и Чан инстинктивно придвинулся ближе, чтобы согреть его холодный кончик носа. –Я даже не сказал ничего, - и всё же вырвалась предательская улыбка. Голос вожака, еще непослушный так рано, оттого тихий и сонный, был едва ли слышен, но не для существа под его боком. –Значит, я читаю твои мысли, - кот укусил небольшой участок кожи на шее, хотя больше лишь измазал его в слюнях, прекрасно зная, что Чана это заставляет дрожать. И не всегда от наслаждения. Волк не стал спорить. Привык, что Минхо выучил его, изучив вдоль и поперек. Его широкие ладони сжали обнаженное тело, пальцами впиваясь в кожу чуть требовательнее, чем было бы прилично в такую рань, но тело рядом не двинулось, оставаясь в полной власти вожака. –Ты сам сказал Джисону, что этим утром он может быть самым главным, - должно быть, Минхо хотел сказать это с укором, но нос Чана прижался к местечку под подбородком, и комнату заполнило сладостное мурлыканье. Один из самых любимых звуков вожака. –Обычно его не поднять на охоту или тренировку, - пожаловался волк, роняя голову на чужую грудь. Настоящий волчонок, пришедший жаловаться взрослым на обидчика. –Обычно он не «самый главный», - легко отбился Минхо, расслабляясь под всё более настойчивыми прикосновениями, поднимающимися от боков к груди. Если бы мог, Чан целовал бы его кожу каждую свободную секунду. Он покрыл бы всё его тело укусами, он не оставил бы ни одного свободного места на мягких бедрах, на острых ребрах, на бледной груди. Запрятал бы омегу в своём убежище, словно в темном логове, и никогда бы не выпускал, не расставаясь ни на секунду с запахом нежности и верности, который всегда был рядом с Минхо. Кот не шевелился. И Чан не мог отказать себе в столь малой слабости, так что он позволил ладоням вновь изучать каждый изгиб послушного мягкого тела. И только вновь наткнувшись на шероховатость шрамов на правом бедре, он остановился. Воспоминания о прошедшей ночи накрыли его с головой, возникая то яркими вспышками, то призрачными видениями. И каждое из них будило внутри новую бурю. Пальцы сжали мягкое бедро и Чан вспомнил, как чувствительна эта часть тела у Минхо. Как ночью вырвался из его груди просящий стон вожделения, столь жадный и очевидный, что не было возможности отказать, только упасть на постель подле ног его, раскрыв шею и подставив её, словно на растерзание. И так сладостно было ловить эти стоны, припадая к раскрытым, мокрым от слюны губам. –Не забывай, что я всё ещё могу точно сказать, о чем ты думаешь, - Минхо сверкнул хитрым кошачьим прищуром, плавясь на постели, занимая собой всё, что только позволено. И постель вожака, и сердце его. И словно взрывоопасная смесь, он вытеснял воздух, заменяя собой кислород, в ожидании лишь одной искры. Чан не в том положении, чтобы отказываться от игры. А кот знает что делает с ним. Знает и пользуется нагло, прямо в лоб. Потому что здесь ему дозволено всё. Вожак знает, что перед ним омега. Взрослая, знающая о своей красоте, всесильная, всемогущая омега, способная драться наравне с ним, огромным диким волком, но также способная и приструнить его одним лишь прикосновением. И так сладко осозновать, что это сделали именно они. Их стая, что пробралась под самую кожу, чтобы бережно собрать в ладони непокорное сердце и сохранить от всего мира и всех невзгод. Именно они упали на колени перед красотой такой незнакомой для них и дикой, превознесли её, едва ли не возведя кота до божества. –Иди ко мне, - и даже если это не приказ, Чан готов повиноваться. Рассыпаться и собраться вновь в маленьких ладошках, чтобы позже зацеловать их и спрятать на груди своей. Но руки Минхо обхватывают его лицо, притягивают прямо к губам, словно бы пытаясь отвлечь от движения изящных ног, уже скрещивающихся за спиной в смертельном для сердца вожака захвате. Будто бы он хочет уйти. Будто он вообще хотя бы раз в жизни мог допустить возможность расстаться хотя бы с одной частичкой своей стаи.

***

Просыпаться теперь было тяжело. Как и подниматься из постели, чтобы начать день, повторяющий вчерашний точь-в-точь. И пока Сынмин, Чан и Чанбин находили себя в повторяющейся рутине, Хенджин тонул в ней, словно беспомощный щенок. И пока в груди трепыхалась надежда на лучшее, снаружи Хван оставался едва ли живым. Глубоко внутри просыпалась кипящая злость. Трудно сказать точно на кого именно. На Чонина, который неожиданно решил, что им стоит переписать иерархию стаи? На Чана, который не мог придумать что-то лучше, чем насилие над напуганным щенком? На Минхо, который бросил их при первой же трудности? На себя, неспособного помочь ни себе, ни любимым? На Феликса, который светил своим румяным личиком, уверенный, что все беды временные и скоро всё встанет на свои места? От всех предположений кружилась голова. Словно в уши запихнули вату, а перед глазами застыли слезы, неспособные пролиться. И невыносимо существовать, не зная, как вообще кончится это всё. –Всё будет хорошо, - всё равно, не сдаваясь, шептал ему Феликс, хлопая светлыми ресницами. И почему-то Хенджин верит, когда смотрит в чужие глаза, полные нежности и уверенности, такой непривычной, но до ужаса заразительной. –Вот увидишь, скоро всё будет так, как и должно было быть. Расплывчатая, мистическая фраза. Такая же, как и белый, словно снег, волчонок, который никогда не ошибается. Хенджин ему верит.

***

Доюн оставляет его недалеко от границы своей территории. И Минхо действительно благодарен ему и его волкам, которые ни секунды не жалели для него еды или одежды, которыми набили сумку, слишком большую для существа, что практически в два раза меньше волка. Они дали ему надежду на собственную силу, и так непривычно было двигаться вперед, точно зная, что его примут, что помогут и не прогонят. Кто знает, встретил бы кот не Чана в том лесу, а именно этого вожака, может он бы и… Но эти рассуждения того не стоят. Ни что в мире не смогло бы разлучить его со своей семьёй, не могло бы заменить её. И ночь свела их с Чаном не просто так. Минхо осталось лишь доказать это. Чужой волк поднимает голову вверх, чтобы зайтись в громком вое. Он обозначает присутствие Минхо, чтобы обезопасить его путь. И даже трется своим боком о чужой, словно кот часть его стаи. И несмотря на недовольство внутреннего омеги, Минхо прекрасно понимает, что это тоже лишь для того, чтобы обезопасить его. Вожак договаривался с соседями от своего имени, поэтому будет много вопросов, если явится в итоге кто-то совершенно другой. Кот надеется, что запах выветрится до того, как он вернется домой. Иначе Феликс снова не выпустит его из комнаты омег, пока не убедится, что на коже Минхо остался только лишь след их феромонов. И мысли об этом снова заставили желудок сжаться в спазме. Невыносимо хотелось домой. Обнять Хенджина, потереться своим носом о шею Чана, упасть на спящего посреди дня втихую Джисона, укусить из вредности Чанбина, на котором повис с таким же умыслом Феликс, выпить кофе с Сынмином. Но спасти Чонина было сейчас важнее. Спасти их стаю, дом, любовь. Всё то, что стало Минхо важнее собственной безопасности. И пока его мокрые лапы могли ещё преодолевать ухабы, поваленные деревья и грязь, он двигался вперед. Без точного знания пути, надеясь лишь на расплывчатые объяснения приютившей его на время стаи, он просто шел, позабыв о времени, усталости и холоде. Пока ещё не проникло разочарование под его кожу, пока тьма окончательно не поглотила его сознание, оставляя тело посреди враждебной, неизведанной территории. Мысли путались, как и его собственные следы, на которые он натыкался снова и снова. Ветви тянулись к нему, вспыхивая в воображении не просто неподвижной стеной, а настоящим адом, созданным из страха и усталости. Ему бы остановиться хотя бы на секунду, вдохнуть полной грудью и понять почему он ходит кругами. Но сил нет, а холод беспощаден. И он остаётся прямо так, посреди выдуманной дороги, до конца которой ему уже не добраться. Минхо обещает себе подняться всего через несколько минут. Но тело его больше не слушается.

***

Будит его запах костра. Теплый, знакомый аромат дерева, пытающегося говорить с ним на своём причудливом языке тресканья и скрипа, походил на давно забытый голос, будивший его посреди ночи, чтобы предупредить об опасности. Если прислушаться внимательнее, можно различить немой укор его единственной матери – тьмы, зовущей дитя, поднимающей его на ноги, чтобы направить на верный путь. Минхо открыл глаза медленно, несмело, соскребая по стенкам своего сознания крупицы ясности. Его тело уже в человеческом обличие было укутано в странные тряпки и одеяла, пропахшие чужими для него волками. Он невольно сморщил нос. –Ну, немного больше уважения к своему спасителю, уж будь любезен. Я, знаешь ли, уже не в том возрасте, чтобы таскать по лесам половозрелых оборотней. Кот не сразу заметил еще одного человека с ним в этой…комнате? Голые каменные стены не внушали доверия и скорее наводили на мысль о темнице, а пол под ним, устеленный мягкой соломой приятно покалывал ладони, но лишь сильнее заставлял скучать по дому. –Я и не просил тащить меня, - Минхо сразу же принял защитную позу, сканируя взглядом человека перед собой. Дряхлый, худой старик, чья одежда скорее напоминала лохмотья, отвечал ему на подозрение насмешкой на дне выцветших от возраста голубых глаз. Не был бы взгляд самого кота таким острым, он принял бы его за слепого, настолько безликой и светлой была его радужка. За спиной старика Минхо разглядел свою же сумку, собранную стаей Доюна. Ну что же, похоже, как пришло, так и ушло. Бороться за её содержимое со старым человеком не было ни желания, ни сил. –Кошачий характер, - спокойно прокомментировал человек своим скрипучим голосом, едва ли слышимым за рокотом костра, - значит, это тебе нужна помощь? Минхо не был идиотом. Очень маловероятно, что он говорил во сне. А больше здесь никого и не было, значит, к нему кот и должен был явиться, чтобы попросить помощи. Хорошо, что он не стал отбивать у него свою сумку. –В моей стае… – Минхо начал тихо, после продолжительной паузы, когда понял, что ничего больше старик уточнить не пытается. Но стоило ему открыть рот, сухой рот собеседника вновь задвигался. –Не знал, что кошки стайные животные, - и вновь улыбка, насмешливая и упёртая. Похожую Минхо видел только на лице Чонина, когда хитрость альфы достигала апогея, а желание слушать старших близилось к нулю, - в моё время они даже и слушать не хотели, чтобы соединить с кем-то свою жизнь хотя бы на год. –Видели много кошек? – Кот знал, что ему нужно спешить. Но поторапливать единственного человека, который может тебе помочь чревато было последствиями, на которые у Минхо не было времени. –Да уж довелось. Для меня это тоже необычная встреча. А уж шрамы на тебе, явно от волчьего нападения, делают тебя ещё более интересным. Минхо тут же укутался посильнее в подобие одеяла, которым его обернули, чтобы прикрыть своё тело, что успели уже изучить без его ведома. Вопросы в голове вызывали головокружение. Был ли этот человек здесь один? Это и есть та стая, которую должен был найти Минхо? И где тогда другие? Как поможет ему этот сумасшедший извращенец? И как он… –Вижу, ты стараешься спросить у меня что-то. Но у нас нет времени. Одевайся, теперь тебе нет смысла обращаться. Если повезет, мы доберемся до твоего дома вовремя. Да и у меня много вопросов к тебе. Кот, не успевающий теперь за потоком речей, которые извергались изо рта собеседника, словно лава из пробудившегося вулкана, судорожно пытался подняться, чтобы вытащить из принесенной сумки вещи. Он едва ли соображал, что должен делать, но возможность перенести ответственность со своих плеч на чужие и слепо подчиняться приказам пробудила в нем остатки сил. Медленно гас костер, холод пробирался в их укрытие, но Минхо горел изнутри надеждой, уже не замечая дискомфорта вокруг. В голове набатом билась фраза: «нужно спешить». И противиться ей не было сил, словно и не ему принадлежала эта идея, но только она теперь владела его сознанием. Старик неожиданно распрямился во весь рост. Он уже не выглядел сухим и беспомощным. В одно мгновение наполнившись силой и, казалось, самой жизнью, он неожиданно попятился спиной к костру, хотя глаза его тянулись к Минхо, того и гляди выскочат из орбит. –Я знаю как помочь тебе и твоим волкам, но нужно кое-что и от тебя взамен, - уже тише и спокойнее говорил незнакомец, сжимая крепко свои зубы, от чего речь его уродовалась чем-то между шепотом и рычанием. Кот, наконец закончив оборачиваться в одежду, наконец глянул на него смело и уверенно. –Я готов на всё, - то ли благословением, то ли проклятьем прозвучало из его собственного горла. –Одна просьба, на которую ты не сможешь ответить мне отказом. Идёт? – Глаза его вдруг стали щелками, улыбка – острым лезвием. Но Минхо давно уже никого не боялся. Тем более, если на кону стояло что-то дороже его собственной жизни. Он ответил кивком. Собеседник его наконец довольно улыбнулся. Костер окончательно погас, оставляя их в темноте наедине друг с другом. Но не было и шанса испугаться столь загадочной обстановки. У входа в их убежище послышался вой. Старик рванул к выходу, за ним и сам кот. Неизвестно сколько пролежал без сознания здесь Минхо, он, признаться, не понял и сколько длился их разговор. Совсем потерявшись во времени, он едва ли не упал у входа в, как оказалось, хижину, где был всё это время. Всё вокруг покрылось снегом. Огромным белым слоем холода и забвения. Странно. Всё это слишком странно и пугающе. Никогда зима ещё не приходила так рано. И никогда не наступала с такой силой, как этой ночью. Но удивляться снегу было некогда. Перед глазами Минхо возникла свора волков, длинноногих и длинномордых, что выдавало в них опытных гончих. Они толкались друг с другом, горячо выдыхали клубы пара и, казалось, были готовы сорваться в погоню прямо сейчас. Но всех их связывала непонятная для кота прочная нить, яркая настолько, что смотреть было больно, словно окрасили её кровью. Она обвивала тело каждого из четырех гончих и вела к массивным саням, в которых уже восседал тот самый незнакомец, закутанный в теплую одежду. Кот невольно обернулся. Может, он всё ещё спит? Сейчас он кинет взгляд на то место, где проснулся и увидит, что его тело всё ещё на полу в беспокойном сне. А всё это лишь бредни. Или может…он умер? –Так ты собираешься ехать или будешь помогать своей стае отсюда? – Разрезал тишину голос старика, который уже и не казался столь возрастным. Теперь Минхо едва ли дал ему и пятьдесят. Огромные волки проводили его взглядом до самых саней. И глаза их, полные огня и темной тоски, только сейчас навели кота на мысль о том, что он так и не спросил своего помощника о содержании просьбы за услугу.

***

Вам когда-нибудь доводилось слышать фразу «особенный ребенок», обращенную именно к вам? Фразу, которую говорит с гордостью твоя мать, рассказывая подругам о твоих достижениях. Фраза, которую роняет вожак стаи, когда вытаскивает тебя из ледяной воды, как единственного выжившего? Фраза, которая превратилась для Феликса в проклятие. И чем чаще шептали эту фразу за спиной, тем сильнее хотелось изуродовать своё тело и разум, только бы не отличаться от окружения, только бы быть как они все. Не приносить ни счастья, ни беды. Не чувствовать эмоции в шесть раз сильнее окружения. Не предсказывать холода и войны. Те места, где рожден был Феликс, полны были белых как снег волков, старых легенд, обрядов шаманов и застарелого льда. Там солнце касалось кожи, царапало, но никогда не согревало. И только щеки особенного волчонка усыпаны были его поцелуями. Поэтому с приходом суровой зимы ему порой становилось страшно. –Всё в порядке. Зима не навсегда, - шептал Джисон, оборачивая его в свои руки, словно в живое подобие щита. Его взгляд был устремлён туда же, прямо в раскрытое настежь окно, из которого потоком расходился по комнате жгучий ветер. И пока Хан недовольно морщился, стараясь сокрыть омегу от холода, Феликс едва ли чувствовал дискомфорт. Да, зима и правда не навсегда. Но в этот раз она несёт для них что-то большее, чем сон в объятиях, горячий чай и снежинки, затерявшиеся в шерсти. Вчера ещё Феликс знал, что всё закончится их воссоединением. Сегодня мороз кусал его за пальцы, а в груди поднималась буря. Он что-то упустил. Какой-то знак, сигнал, подсказку, которая должна была привести их к правильному маршруту. Он оступился и подвёл их. –Идём, иначе мы заморозим весь дом, - тихо говорил ему в ухо Джисон, горячим воздухом щекоча шею. Он отпустил Феликса всего на секунду, закрывая окно, но этого было достаточно, чтобы боль перекрыла ему кислород. Руки сами вцепились в одежду альфы, заставляя его невольно свести брови в недоумении. –Просто не отпускай меня, - белыми, словно снег за окном, губами пробормотал Феликс. И Джисон, горячий как печка, не стал и спорить. Главное сейчас – быть вместе. Вот, что пыталось сказать его тело. Хан потянулся своими губами к его щеке, но Феликс ладонями смял его щеки, притягивая прямо в поцелуй. Горячий, страстный и такой родной, что подводили ослабшие колени. Джисон в одно мгновение покрылся румянцем, практически воспламеняясь в его руках. И Феликс устремился к огню его тела, словно беспомощный мотылек.