Теория многоугольника

У Сокджина категорически много любви. У Сокджина столько глупой нереализованной любви, что иногда кажется, будто она не поместится у него в теле, развернет ребра на сто восемьдесят градусов, разворошит все внутри, и он лопнет от ее переизбытка. И Сокджин еще, как очень глупая и наивная девчонка, про таких чаще всего говорят только шепотом и за спиной, — ей никогда не разбивали сердце, она слушает One Direction и собирает фантики с жвачек love is — верит в сказки, которые не заканчиваются. Выращенный на «Касабланке» и «Энни Холл», просмотренных в детстве с родителями под кривой перевод с английского на корейский, Сокджин помнит, как Рик Блейн сражается за свою любовь к Ильзе Лунд и как мистер Дарси съедает свою гордость, чтобы быть с мисс Беннет. Сокджин вспоминает, что есть истории, которые просто не должны заканчиваться — и смотрит на Тэхена. Но такой провонявшей наивностью в это во все мечтами и мыслями, что даже Намджун иногда сворачивает свой умный язык в трубочку. У Сокджина «долго и счастливо» на последней странице, он хоть и отшучивается на осторожные подколы Хосока, но верит. Очень-очень сильно. Как делал это Рик Блейн. И мистер Дарси. Зря, конечно, глупо все это. В каком-то смысле даже старомодно и наивно. Намджун так и говорит ему: «Сокджин, если ты в каждом будешь искать любовь до гробовой доски, то это просто сделает тебя уязвимым, в первую очередь ты станешь страдать, и ты останешься разочарованным». Сокджин, конечно же, соглашается с ним, он кивает головой и отвечает — да, ты прав, это закончится плохо. Они жмут друг другу руки, встретившись ладонями на полпути, и улыбаются. В тот момент Сокджину кажется, что в следующий раз он сможет перестать ждать от людей, которые ему нравятся, то, что те ни пообещать, ни дать не в силах, и это не разочарует его, потому что сам Сокджин больше не будет просящим каких-то широких жестов. Но следующим разом становится Ким Тэхен. К тому моменту они знакомы уже два года. Их связывают Хосок и Намджун, редкие встречи общей компанией и еще более редкая работа хора, в котором состоит Тэхен, вместе со студенческим советом. Сокджин никогда не обращает на него внимания больше, чем может дать тому же Хосоку. Тэхен хороший, но у Сокджина есть Намджун, Юнги, половина университета — Тэхен мог бы остаться в графе «друг моего друга» на пмж, никогда так и не приковав к себе более внимательного взгляда. Гораздо позже Сокджин задумается, что лучше бы так и было, но тогда, глядя на Тэхена, Сокджин слышит только свое стрекочущее сердце и глупое девчачье «вау». На мгновение взгляд Сокджина задерживается на Тэхене. Тот поет «Eyes. Nose. Lips» Тэяна в караоке своим невероятно глубоким, низким голосом, и Сокджин чувствует, как мурашки скребутся по хребту от мелизмов, поставленных хоровым пением. Ему хочется, чтобы Тэхен встретился с ним глазами, даже несмотря на то, что в их комнате точно так же сидят еще и Хосок, и Юнги, и Чонгук. Когда Сокджин отводит взгляд, он некоторое время чувствует себя неправильно. Он прекрасно знает, что это за чувство, обуревающее его в моменте: он не слышит чужого гогота, перекрикиваний, как следующую песню выходит петь Чонгук. В голове становится пусто и тихо. Ладно, решает Сокджин, у меня недотрах. Он похлопывает себя по щекам, пока те не краснеют. Юнги спрашивает, все ли нормально, а его шепот кажется Сокджину чем-то крамольным, грязным и постыдным. Его словно уличают в великом непотребстве. Кончики ушей тоже заливает краской. Он отвечает: «Нормально, просто душно». Наверное, у него бы встал, если бы Тэхен еще раз вышел петь какую-нибудь балладу. Через пару дней Сокджин ловит Хосока в курилке между парами. Перед этим он недолго раздумывает, не подойти ли с вопросом к Чонгуку как к потенциальному лучшему другу Тэхена, но решает, что они с ним недостаточно близки, чтобы вообще заводить столь личные разговоры. — Ты же не куришь, — удивляется Хосок. Между его тонких длинных пальцев зажата дымящаяся сигарета, в кабинке воняет всевозможным куревом и электронными парилками. Сокджин морщится и пожимает плечами. Дым лезет в нос, появляется стойкое желание чихнуть. — Я хотел спросить кое-что. О Тэхене. — О Тэхене? — переспрашивает Хосок. Секундой он выглядит каким-то удивленным, но Сокджин не предает этому должного значения. Сокджин запрыгивает на парапет, припираясь лопатками к стене. От нее веет холодом и сырой мерзостью. Сокджин чувствует себя неуютно, ему не нравится посвящать кого-либо в свои сексуальные фантазии, особенно если те связаны со знакомым многим человеком. В груди спирает, когда он говорит: — Ну, да. Ты знаешь его лучше, чем я или Намджун. Он гей? Он с кем-то встречается? Хосок слишком долго тушит окурок о специально привинченную пепельницу, сжимает его указательным и большим пальцами и вминает, пока оставшийся табак не крошится на пол. Тогда он убирает руку под пристальным взглядом Сокджина и откидывает бычок за батарею. Сокджин возмущенно цокает. — Ты же понимаешь, что мусоришь при заместителе студенческого совета? Хосок передергивает плечами. Он улыбается, но его улыбка кажется Сокджину нервной, уголки его губ то и дело дергаются, когда Хосок метается взглядом от одного предмета к другому. Почему, Сокджин не осознает. — Да, сори, — извиняется Хосок так же поверхностно, и Сокджин в конец теряется от чужой нервозности, неумело спрятанной под маленькими действиями. Хосок переминается с ноги на ногу, зачесывает волосы ладонью, словно сдергивает себя по нитке. Сокджин даже порывается спросить, не задел ли он случайно что-то тайное своим предположением, но не спрашивает. — В целом, я знаю, что Тэхен либо гей, либо би, потому что сейчас ему кое-кто нравится. У Хосока вздрагивает голос. Он потягивается, подняв руки вверх, и оголяет плоский живот. Сокджин смотрит на виднеющуюся из-под брюк кромку серых трусов. — Вот как, — соглашается он. — И кто же ему нравится? Хосок смеется, запрокинув голову. Он делает это слишком громко, и Сокджину хочется закрыть уши. — Ну я же не такое трепло, чтобы выдавать чужие секреты. Могу сказать, что один парень. Помолчав, Сокджин сначала смотрит на свои руки — пересчитывает пальцы на правой, затем на левой, потом вовсе сжимает и разжимает кулаки, не заботясь, выглядит ли он сейчас жалко или разочарованно. Он говорит: — Чонгук? Хосок громко взвизгивает. От этого эмоционального всплеска Сокджина потряхивает, как на пороховой бочке. — Нет! Откуда ты вообще это взял? Конечно же, не Чонгук. Там какой-то парень с международки, но я тебе этого не говорил, если что. Кошмар, ну ты скажешь тоже, у меня даже мурашки, глянь, — Хосок посмеивается, но в этот раз уже по-настоящему, и Сокджин улыбается ему в ответ, рассматривая вытянутую руку со вставшими дыбом волосками. — Чонгук и Тэхен хорошие друзья, но они как вы с Юнги. Бест бро. Чонгуку вообще не нравятся такие, как Тэхен. Я бы сказал, ему нравятся такие, как ты. — Я всем нравлюсь, я же красавчик. Голос Хосока снова звучит на октаву выше, слова сбиваются в одну кучу. Он тараторит: — Серьезно, Чонгук хороший. Ты вот знал, что он занимается в качалке? Я когда увидел его бицуху, так охуел, даже у Намджуна меньше. Спрашиваю у него — ты, что ли, из этих? Помешанных? А он непроницаемо: «Нет, просто расслабляет». Прикинь, расслабляет упарываться в зале после пар. Это потому что он дельный. Сокджин вклинивается: — Дельный? Что за слово такое «дельный»? — Значит классный. Он же состоит в этом твоем, как его. В совете. Учится на бюджете и получает стипуху, я знаю, что его родители в Пусане неплохо зарабатывают, но он из гордяческой породы типа «я сам». Он, кстати, ходил со мной на танцы, нет, ты бы видел, как он танцует. Не я, конечно, но рядом. Сейчас сказал, что времени мало, то ли хочет позаниматься английским, то ли еще что. Чонгук реально дельный. Я смотрю на него и поражаюсь, почему на него не набрасываются в открытую. Сокджин тепло смеется. Ему не нравится Чонгук, Чонгук ему никак, и он не знал, что тот ходит в качалку или учит английский. — Раз он нарастил себе бицепсы и трицепсы, то будет сложно его похитить. Хосок тоже смеется, расслабляется окончательно. Разговор о Чонгуке ненадолго, но отвлекает Сокджина. Он вминает ладонь в грудину, ощущая копошение навязчивых мыслей о том, что Тэхену кто-то нравится. Сокджин не думает, заметил ли его расстройство Хосок, но последнее, что он понимает — это то, что Хосок восхищается Чонгуком. — Наверное, — мягко соглашается он. От смеха в краешках его раскосых глаз выступают слезы, и Хосок утирает их быстрым движением руки. — Если захочет. Может, набросься на него ты, он поддастся. Сокджин поднимается, хлопнув себя по ляжкам ладонями. Звук получается глухой, но протяжный. Он осматривает Хосока с ног до головы, когда встает рядом. Кивает в сторону выхода, обозначая немое «пошли», и Хосок кивает ему в ответ, открывая кабинку. Они вываливаются в затхлый коридор цокольного этажа корпуса, сталкиваясь нос к носу с такими же любителями сигаретничать, потом поднимаются по лестнице к расписанию. — У тебя сейчас что? — интересуется Хосок. Сокджин указывает на гуманитарный блок, и Хосок снова кивает. — Ясно. А у меня будет профиль по математике. — Спасибо за разговор. — Было бы за что. Подумай, о чем я тебе сказал. Сокджин задерживает взгляд на выглядывающих из-под рубашки Хосочьих запястьях. На секунду он представляет, как эти руки, чистые и с длинными пальцами, душат его, пока он хрипит и царапает пол. Чтобы не наделал ничего глупого. — О чем ты? Радостный Хосок внимательно смотрит в его глаза. Когда он улыбается, на правой щеке появляется ямочка, Сокджину она кажется очаровательной. — Не знаю, — говорит он, — подумай. Сокджин мягко похлопывает его куда-то под локоть, дружески пинает в кроссовок и уже разворачивается к своему корпусу, желая всего хорошего, когда Хосок снова окликает его. — Хен, послезавтра мы с Чонгуком собираемся пообедать вместе где-нибудь не в столовке. Пойдешь с нами? Обернувшись, Сокджин встречается с таким же внимательным взглядом, направленным на него. Он тепло улыбается Хосоку и воодушевленно кивает несколько раз. — Да, конечно. Напиши мне позже. Мысль о Тэхене не дает Сокджину покоя еще два или три дня, Сокджин пару раз разговаривает с ним и даже шутит, но очень бегло и невпопад, остановившись между лестничными пролетами в университете или столкнувшись у репетиционного зала, а потом — забывает. Тэхен нравится ему, но это «нравится» остается неопознанным чувством где-то между печенью и желудком, похожее на сладкую вату. Они с Хосоком и Чонгуком идут кушать самгепсаль и делают много смешных, веселых фотографий, и Сокджин забывает о своем похотливом похождении, как о сне, который случается с кем-то другим, а он становится наблюдателем, жмурящим глаза в моменте чужого стояка. Где-то между этим Сокджин встречается со своим бывшим, он учится на курс старше по такой же специальности, и они до сих пор общаются, иногда пересылают друг другу вопросы по учебе или просьбы, в основном укладывающиеся в полномочия студсовета. Они пьют кофе и обсуждают забастовку в Китае, словно это действительно их волнует, но Сокджину нравится размышлять об умном и нравится, когда такой виток разговора поддерживают, поэтому они затрагивают политику еще нескольких стран, прежде чем кофе не остается. Сокджин смотрит на своего бывшего парня и думает, что когда-то верил в их безграничную любовь друг к другу и возможность, пусть и незначительную, остаться вместе после выпуска. Это почему-то его смешит. Как раз начинает играть песня «The Night We Met», которую они обожали. «О, — говорит Сокджин, — мы с тобой под нее первый раз танцевали». Чужой смех обволакивает его нутро мягким и теплым приливом. «Нет, под нее мы первый раз потрахались». Сокджин смолкает. Он так четко и ясно осознает, что может заняться с ним любовью, если захочет. Тот никому не скажет. Сокджина это странным образом утешает, он позволяет себе вообразить, как бы это было. Эй, сказал бы он негромко, расстегни ширинку, ладно? И тот бы послушно расстегнул. Между двумя людьми всегда происходит столько потаенных вещей. Но если бы это сейчас случилось, каким бы он стал человеком? Совсем другим? Это испортило бы его? Или Сокджин остался бы прежним, без всяких изменений. Они встречаются руками, когда тянутся к тетради с конспектами. Это тоже отзывается внутри Сокджина теплом, даже жаром, способным создавать вселенные. Он смещается, понимает, что положи сейчас эту же ладонь на чужую ширинку и через несколько минут в нем самом сможет снова оказаться другой человек, тогда станет не просто жарко, а удушающе больно и приятно. Сокджин дергается, говорит «спасибо за старые конспекты» и «а ты слышал про опасность Евросоюза», прежде чем начать дискуссию о влиянии Европы на Корею. Тэхен вновь случается с Сокджином в один из тех ленивых дней, которые не предвещают стать чем-то большим, чем очередное утро и такой же очередной вечер, и Сокджин позволяет всему произойти, потому что не может в моменте осознать, что это будет значить для него и с какой силой перевернет его обыденность. — Ты не можешь утверждать, что пессимизма не существует, — важно замечает Сокджин. В правой руке он сжимает уже теплую бутылку пива, из которой выветриваются газированная составляющая, а в левой телефон с набранным словом «пессимизм» в поисковике. — Это негативный взгляд на жизнь, при котором человек склонен видеть все в мрачных тонах и ожидать наихудшего исхода событий. Вот так. Это доказанное состояние. Тэхен так громко цокает языком, что этот звук становится слышен даже через играющую музыку с портативной колонки и громкий смех Хосока. В квартире Намджуна их собирается четверо: Тэхен, Сокджин, Хосок и, собственно, сам Намджун. Воздух остается сбитым и плотным еще некоторое время после этого яркого показательного цыка, и тогда Намджун встает, чтобы открыть окно. — Это даже не состояние! И я не говорю, что его не существует как понятия, но в моем видении нет пессимизма для человека, которому с рождения поставят наполовину заполненный стакан. Оно появляется позже, когда человек входит в социум и видит, что у кого-то есть все, а у кого-то ничего, и это порождает в его голове мысли вроде «почему» или «чем я хуже». В какой-то момент, после чреды событий, он решит, что лучше всегда ждать худшего, хотя начал делать то давно и неосознанно, еще не замечая, в тот раз, когда впервые подмечает разницу не в свою пользу. А потом уже придумали термин, и все начали, как оголтелые, становится пессимистами. Тэхен вскакивает, без того активно жестикулируя, и делает пару кругов тяжелым шагом. Каждый раз, как его пятка стукается о пол, Сокджин думает о том, что уже не понимает, почему и зачем они спорят. Он отпивает, но пиво стоялое и невкусное. Язык от него вяжет, как от хурмы. — Термин придумали, чтобы обозначать это состояние, а не чтобы его популяризировать, он не может быть первоисточником мысли, что кто-то живет лучше и ожидает лучшее, а я живу хуже и, значит, должен ожидать худшего, — продолжает Сокджин. Его начинает веселить такая яркая и даже необузданная реакция подвыпившего Тэхена, который едва не топает ногой, когда слышит аргументы, которые ему не нравятся. — Это не термин создает пессимистов. Это люди становятся пессимистами, потому что так легче жить. — Приехали. Тебя послушать, так это нормально — ждать худшего. Сокджин поворачивается набок, подминая ноги под себя, чтобы удобнее разговаривать и следить за ходящим туда-сюда Тэхеном. Он смотрит на него и в тусклом свете неосновного света ему кажется, что у Тэхена слезятся глаза. — Для некоторых — да. Такова норма жизни. — Протестую! Человек не может существовать без надежды, а укоренившийся пессимизм — прошу заметить, как явление, рожденное социумом и неравенством, а не как какой-то там термин, — просто лишает нас, имеющих сознание, веры. Сокджин видит, как Тэхен заводится, но не понимает первопричины, что его задевает в этой дискуссии и что выбивает из колеи. Тэхен поднимает на него глаза и останавливается около кресла, в шаге от соприкосновения коленями. На языке Сокджин ловит вкус чужого парфюма и пота, запаха пива и теплоты. Душной, вязкой теплоты. Он громко сглатывает. — Ты противоречишь и себе, и пессимизму, пусть хоть термин, хоть состояние, хоть выбор. Это и есть вера, вера в худшее. Но и вера не может существовать без надежды. Человек надеется на исход чего-то, но заставляет себя верить в худший из возможных исходов, лишь бы потом не разочаровываться. Они снова встречаются глазами, и Сокджин понимает, что опять чувствует возбуждение. Необузданное желание по отношению к Тэхену, даже к пьяному и говорящему глупости. Сокджин салютует ему бутылкой, отпивает, смотрит, смотрит на его выражение лица и блестящие от слюны губы, на длинную шею и выкрашенные в красный волосы, скрывающие проколотые уши. Между ними происходит что-то пугающее и пьянящее одновременно, какой-то другой диалог, скрытый под словами и буквами. — Ты эгоистичный, Сокджин. — Сокджин самый неэгоистичный человек из всех, которых я знаю, — вставляет свое слово Хосок. На него оборачиваются и Сокджин, и Тэхен почти одновременно, прерывая свой диалог, скрытый под другим диалогом. — А я знаю очень много людей. Всяких там. Но Сокджин-хен реально неэгоистичный. Намджун громко гогочет, а потом говорит: — Это называется альтруистичный, нет такого слово «неэгоистичный», ты его выдумал. — Схуяли нет? — возмущается Хосок. — Я же его сказал. — Да, придумав пять секунд назад, Намджун говорит еще что-то, они с Хосоком начинают уже свою перепалку, и Сокджин перестает слушать до момента, пока не встречается с Тэхеном коленями. Между ними два слоя ткани. Тэхен наклоняется и кладет руку ему на живот. Он прощупывает его через футболку, ведет ладонью от бока до бока, но без какого-либо подтекста, Сокджин ясно видит это по его взгляду, хотя собственные мышцы под уверенным касанием наливаются жаром. Он молча наблюдает за действиями, прослеживает глазами траекторию руки справа налево и снизу вверх. Его футболка сминается между чужими пальцами, чуть задирается, становится виден кожаный ремень. Внутри все кипятится, как на пару, несмотря на открытое окно. — Ты действительно считаешь меня эгоистичным? Тэхен не убирает руку и не распрямляется, когда говорит: — И да, и нет. Все вокруг эгоистичны, правда, оно дерьмово, но так. Но ты самый неэгоистичный человек из тех, которых знаю и я тоже. Но мне не нравится, как ты хочешь, чтобы я соглашался с твоими доводами, потому что мои ты считаешь неубедительными, а меня самого глупым. — Мы же ведем дискуссию. — И это совсем не значит, что я должен передумать и поверить тебе вместо себя. — Не значит, — кивает Сокджин. Рука Тэхена пересчитывает ему ребра. Он почти не нажимает, теплоту ладони дорисовывает воображение. Еще немного, думает Сокджин, и у меня точно встанет, но ничего не хочет с этим делать. Он полностью поглощен моментом, как Тэхен полностью поглощен его животом. — Только в этом отчасти есть суть любой дискуссии, любого спора. Доказать превосходство своих убеждений над чужими. — Сейчас так не получится. Сокджин наклоняет голову вбок. Одно случайное движение и они поцелуются. Вперед или назад. Щеки и так ощущают чужое дыхание. — Мне кажется, что уже получилось. Наконец, Тэхен улыбается. Он щипает кожу через футболку прямо под грудной клеткой, и Сокджин охает от неожиданности. Все в миг становится слишком реальным. — Может быть, да. Может быть, нет. Ты даже не спросишь, что я делаю? Тэхен тоже наклоняет голову вбок. Теперь Сокджину кажется, что если он моргнет, то все напряжение лопнет, словно его не было: ни Тэхена, ни его ладони, ни диалога, который они вели под словами, которые говорили вслух. Почему-то становится страшно. Сокджин кладет руку на руку, трогает каждый палец, вдавливает Тэхена в себя, это больно и приятно, но больше приятно — он осознает происходящее с яркой, странной точностью. — Ты ему там дрочишь, что ли, Тэхен? — Хосок кидает в них подушку. Тэхен отпинывает ее в сторону, распрямляясь. Сокджин моргает. — Ну не при нас же. — Нет, это эксперимент. Сокджин-хен, скажи, ты ждал от моей руки худшего или лучшего? Сокджин снова моргает. Тэхен уже отходит от него на безопасное расстояние, валится обратно на диван и делает огромный глоток пива, то чуть не идет у него носом. Только тогда до Сокджина доходит, что все время до этого он дышал наполовину и в легких ужасно не хватает кислорода. Внутри снова жжет, и Сокджин трогает то место, куда минуту назад вминает руку Тэхена, словно заставляя его протиснуться между ребрами. От трения кожу неприятно и как-то пусто колет. Тут Хосок впивается в него взглядом, от которого Сокджин покрывается гусиной кожей. Он пожимает плечами. — Я реалист. — Так неинтересно, — заключает Тэхен. Он пару секунд думает, прежде чем продолжить: — Что ты ждал, что я сделаю? Если ноль — это желание, чтобы я убрал руку, один — провел тебе сеанс массажа, два — засунул ее в трусы при всех. Два, подмечает про себя Сокджин, но вместо ответа смеется, прикрываясь ладошкой. Тэхен говорит про дрочку как что-то плохое, как-то, чего Сокджин ни в коем случае не мог пожелать и это было бы ему отвратительно, хотя это единственное, о чем сам Сокджин грезит. — Три — хотел посмотреть, что ты вообще собираешься делать. В них летит уже вторая по счету подушка. С полностью переключенным на Тэхена вниманием, с замедленным восприятием и дичайшим нежеланием врезать в свое поле зрение что-то другое, Сокджин встречает ее лицом. Волосы ерошатся. Сразу же встают дыбом. На вопросительный взгляд Намджун только разводит руками. — Заебали, — заключает он, — вы же даже не на философском факультете. И оба, кстати, неправы. В этот раз смех подхватывают все. Случается громкий взрыв, похожий на внезапно палящий в лицо жар или обугливание кончиков пальцев от костра, Сокджину нравится смеяться громко, даже прилипчиво, заслоняя этим звуком все другие. Он рассматривает собственные пальцы, ведет ими по футболке вправо и влево, вверх и вниз, и ловит взгляд Тэхена. Они оба понимают, что происходит, и Сокджин улыбается и кивает. И Тэхен улыбается ему тоже. Сокджин методично разглаживает складки на ткани, одни убираются и появляются другие, их он тоже разглаживает, потому что нет смысла быть нетерпелив. Зачем спешить? Сокджин четко знает: Тэхен. У Тэхена все же идет носом пиво, пачкает замшевый диван и рубашку, Намджун кричит, Тэхен продолжает смеяться и булькать, зажимая переносицу. Сокджин смеется с этого только сильнее, затем отворачивается и старательно игнорирует того весь оставшийся вечер, чтобы не сорваться и не поцеловать его прямо на диване в квартире Намджуна. В шестом часу утра старательно избегаемый Сокджином Тэхен говорит очень мягкое: — Привет, — он выходит на балкон следом, достает электронную парилку с каким-то ярким и очень пахучим кислым запахом, засовывает ее в рот, прежде чмокнув губами. Сокджин внимательно следить за его движениями, те кажутся заторможенными. Тэхен делает затяжку, пока его легкие вмещают в себя дым огонек на сигарете загорается ярким зеленым светом. Сокджин представляет светофор, где зеленый означает «можно убивать себя», а красный — «подожди, сейчас я убиваю себя чем-то другим», и улыбается. Локти больно упираются в необлицованные железные перилла. Это недорогая съемная квартира, тут нет ни полов с подогревом, ни новых окон на балконе, нет даже плиты — только две конфорки, подключенные в розетку вместе с микроволновкой, которую докупает Намджун. Деревянные створки устало дребезжат. По-весеннему теплое солнце щекочет нос. Сокджин морщится. — Странно, что они не захотели ставить пластиковые окна на балкон, мне кажется, что зимой отсюда чересчур несет холодом. Тэхен то ли пожимает плечами, то ли передергивает, снова делая затяжку. Загорается зеленый. — В Тэгу холоднее, — бездумно подмечает он. — Да, наверное. Никогда там не бывал. Они говорят еще о чем-то, но Сокджин не запоминает. У него болят локти и поясница, заплетается язык, и он смотрит на Тэхена, потому что не в силах заставить себя прекратить. Тот старательно делает вид, что не замечает обласкивающего его лицо взгляда, либо правда не замечает, уставившись куда-то вниз через окно. Пару раз срабатывает громкая сигнализация у машин, припаркованных во внутреннем дворе. Из квартиры играет «Alone again» от The Weeknd. Сокджин думает, что Намджун наверняка не постелил им диван и придется спать без подушки. Он зевает, тогда Тэхен поворачивается и смотрит на него в упор. — Ты знаешь, какое впечатление ты производишь на людей, как ты на них влияешь, если проявляешь внимание, — Тэхен снова делает затяжку, но в этот раз дым выдыхает прямо в лицо Сокджину. — Ты знаешь. — Не уверен, что понимаю, о чем ты. — Еще как понимаешь, — давит Тэхен, — ты не глупый и не слепой, не надо мне врать, что не замечаешь, как они к тебе тянутся, потому что ты такой… Иногда я думал, что знаю тебя, потому что мы общаемся в общей компании и ты дурацки шутишь, когда заходишь в репетиционную к хору, но потом я понял, может быть, даже сегодня или когда Енче сказала мне, что эти твои дурацкие шутки ее заводят. Ты знаешь Енче? Мне кажется, что нет. Она сопрано и обычно стоит в третьей линии. Ты ей нравишься. Ты много кому нравишься, и ты точно это осознаешь, принимаешь за данность, я знаю, уверен. Я понял, что не знаю тебя, но точно знаю, что ты знаешь это. Свой эффект. Тэхен нагибается к нему, словно хочет поцеловать, и Сокджин послушно закрывает глаза, но вместо чужих губ кожу опаляет прикосновением потных и горячих ладоней. Тэхен сильнее сжимает ему щеки, Тэхен наклоняется еще ближе, касается его лба своим, Тэхен отпускает щеки, но не убирает руки, скребет ими на переносицу, по бровям, потом за уши. Сокджин хочет сказать «что ты делаешь» или «хватит» или «никогда не прекращай», даже открывает рот, когда пальцы Тэхена щекочут ему ушные раковины. Он шепчет: — Неправда, я мало кому нравлюсь так, как хочу, чтобы нравился. Это разве не самое важное? Тэхен шепчет ему в ответ: — Не знаю, Сокджин. Я и тебя не знаю. И ничего не знаю. Может, это даже к лучшему. — Может. Тэхен заставляет его повернуть голову чуть в сторону, дергает за волосы, спускается к шее. Та вспотевшая и слизкая, словно Сокджина окунают перед этим в масло. Сокджин бросает взгляд на его колени, виднеющиеся из-за подранных джинсов. Мятые и смешные. Кожа на них загрубевшая, чуть стертая. Это придает моменту реальности. Тэхен, внезапно дернувшись вперед, коротко кусает Сокджина за его нижнюю губу, а потом жарко и широко прислоняется к его рту своим. Они разъединяются почти сразу, едва соприкоснувшись языками, но это ощущается правильно, потому что еще слишком рано. Тэхен говорит: — Чувствую себя ненормальным. И тут Сокджин, ощущая в себе силу снова любить и верить в эту любовь, смеется, очень нелепо покраснев. — На самом деле, мне не нравится, когда люди пытаются преуменьшить какие-то положительные факты про самих себя, это сразу выглядит как то, что они напрашиваются на еще большие комплименты или то, что они неуверенные в себе до такой степени, что даже не могут сопоставить «я» и «хорошее обо мне» в одном предложении. Не будь таким, ок? — Сокджин кивает, полностью осознавая, что согласился бы сейчас со всем, с любым предложением, с любой точкой зрения, высказанной Тэхеном. Тэхен возвращает в свою руку электронку, ту он успевает засунуть в карман джинсов, хотя Сокджин вовсе забывает о ее существовании, и вдыхает. — Это все и сегодняшний спор, наверное, какая-то травма. От матери. Она хорошая, я ее очень люблю, но вот эти вечные замашки, с самого детства: «Тэхен, если ты участвуешь в конкурсе, старайся на полную, но никогда не думай, что выиграешь, потому что, проиграв, это расстроит тебя только сильнее». И в таком стиле. Она законченная пессимистка. Сокджин снова опирается локтями на железяку. Копчик ноет. — Кажется, ты отрицал пессимизм даже как явление. — Забей, я это делал просто ради спора. И потому, что он мне не нравится. — То есть ты считаешь, что твоя мама права? Тэхен на секунду задумывается. Сокджину нравится его выражение: сведенные вместе брови и дым, запутавшийся в челке, и сжатые губы, и длинные, фактурные пальцы вокруг электронной сигареты. — Нет. Она точно не права. Вообще я ужасно не хочу, чтобы ты считал меня травмированным. Ладно? Не будешь? Сокджин снова согласно кивает: — Ладно. Солнце нещадно испепеляет весь сон. Стрелка часов наверняка клонится к семи, но Сокджин забывает телефон в комнате с Хосоком и недопитой бутылкой пива. Он уже не может различить, пьян ли он в той степени, чтобы правда не понимать происходящего или это происходящее настолько несуразно, что его можно не понимать даже на трезвую голову. Тэхен после пары минут молчания говорит: — Ты очень нравишься людям вокруг. — Я не понимаю, — отзывается Сокджин, — говоришь ли ты это как комплимент на самом деле, потому что оно так не звучит. Ты как будто меня обвиняешь. Тэхен улыбается, но эта улыбка кажется Сокджину грустной, несмелой, хотя Тэхен делает это от души, становятся видны передние зубы, а глаза щурятся. Может быть, от солнца. То высвечивает на его лице помятость и сонливость. Он повторяет: — Смотри на это как на факт. Очень нравишься. Сокджин мотает головой. — Я не такой популярный, как ты думаешь. — И не в популярности дело, и не в твоей красоте. Ты такой светлый. Ты неэгоистичный. Даже не в том смысле, что ты влюбляешь в себя людей или типа как «секс идеал», а просто нравишься — сразу же, безоговорочно. Как «свой». Начинает казаться, что это действительно вовсе не комплименты, каждое слово звучит колко, словно Тэхен хочет уязвить Сокджина ими, и Сокджину резко перестает нравится, куда заходит их диалог. — Я не… Тэхен грубо перебивает его, наступив на последние буквы своими. — Нет. Я чувствую фальшь, Сокджин. Ты хочешь соврать мне, хотя не имеешь никакого права доказывать, что это не так, когда я знаю, что все именно так и есть. Сокджин открывает рот, чтобы сказать, и вдруг понимает, что звук застревает в горле. Он внезапно со всей ясностью, трезвостью и открытостью ума осознает неожиданно пугающий своей очевидностью факт. Тэхен пытается что-то донести до него, ведя диалог под диалогом, но в этот раз Сокджин не может поддержать его, потому что не осознает, о чем он. — Извини, — голос Тэхена после минутного молчания звучит тихо и примирительно, но это в корне отличается от выражения его лица, и Сокджин отворачивается, потому что не хочет на него больше смотреть. — Извини, Сокджин. Это не должно было звучать грубо. Он не обижается, потому что его не может в полной мере обидеть то, чего он до конца так и не понимает, осознание не приходит к нему, но вместе с этим Сокджину не хочется давать Тэхену повод думать, что это так, поэтому он просто машет ладонью. Они снова смолкают, но в этот раз молчание липкое, как мазут. Тишина давит на позвоночник мерзким, неприятным осадком. Сокджин запоздало осознает, что музыка больше не играет и, как ему кажется, Намджун с Хосоком легли спать. С этим возвращением в осознание времени приходит сухость во рту, комок в горле и тяжесть собственных кишок, спутанность в голове и вонь. Воняет все еще кислым дымом. Тэхен не двигается с места. — У тебя сейчас отвалятся локти. Пойдем вовнутрь. Сокджин кивает. Он даже делает шаг, неуверенный и нестойкий, но это шаг к выходу — то ли метафоричному, то ли реальному. Но оборачивается. Тэхен все так же смотрит на него, держа в руках сигарету. Солнце контрастно высвечивает весь его профиль. Полинявшие от неумелой покраски красные волосы обрамляют его лицо подобно яркому закату. — Поцелуемся еще раз? По-настоящему. Тэхен пожимает плечами. — Давай. Они мало общаются после этого, а про поцелуи не вспоминают вовсе. Ни разу после них они не говорят о чем-то личном, не зависают вместе, не становятся друзьями или любовниками. Они остаются друг для друга знакомыми незнакомцами. Хосок как-то снова говорит Сокджину, словно невпопад: «Кажется, у Тэхена кто-то появился, но я не уверен, что это тот парень, в которого он сильно влюблен». Сокджин ничего не отвечает. За лето они встречаются всего два раза: после сессии, празднуя ее окончание, и в августе, на совместном походе в парк аттракционов. Общаются друг с другом дежурными фразами, как привет-привет, это расстраивает Сокджина еще сильнее, он находит в себе сначала злость за собственную трусость, потом за малодушие и страх, но это быстро проходит — сменяется на грусть и тоску. Юнги катается с ним на колесе обозрения. Сокджин ощущает себя самым несчастливым человеком планеты. Он знает, что в напиток Тэхена размера гранде всегда нужно добавить побольше льда. Знает, что Тэхен не любит быструю езду, поэтому нервозно глядит на спидометр по дороге обратно, потому что вождение Юнги за рулем кажется ему опасным. Знает, что Тэхену не нравится возится с ним — это приходит к нему интуитивно после нескольких попыток завязать диалог и в интернете, и в реальности, и без должной аргументации вытаскивать его на откровенный разговор о чувствах — не самое лучшее решение. У Тэхена же кто-то есть. Тэхен всегда, все время был в кого-то влюблен. Сокджин знает это и затыкается на полуслове. После лета первый раз они встречаются на открытие осеннего сезона, устроенного для студенческих советов институтов студенческим советом университета. У Сокджин много любви и практически половина всей в конечном итоге достается Тэхену. Просто потому, что. И Сокджин совершенно закономерно наблюдает за тем, как пьяный в сопли-слюни Чонгук звонит Тэхену и со словами «забери меня отсюда» начинает убуханно сопеть в трубку. Вокруг душно, многолюдно и пахнет чьей-то рвотой вперемешку с парфюмом. Сокджин просто — смотрит. Кто-то зовет его, но сквозь громкую музыку до аудиального канала доносятся только бессвязные, пьяные обрывки слов, и Сокджин делает вид, что не слышит. Кто-то трясется в странном подобие танца под клишировано-сладкое с засемпленным даунбитом. Сокджин просто смотрит. На Чонгука. Из головы сразу пропадает мысль, что это вообще-то плохо — злиться без причины. Ему не нравится это неправильное, иррациональное в своей природе чувство горечи. Кишки сводит, хотя он и мало пил. Сокджин дотрагивается до своего живота ладонью, словно сейчас они вывалятся или лопнут внутри, а ему придется заблевать весь пол кровью, чтобы не задохнуться. Он так ясно и четко осознает, что не хочет злиться на Чонгука за столь незначительную вещь, что вжимает ладонь сильнее и сильнее, пока не становится ощутимо неприятно от приложенного давления в области пупка. Но он продолжает. Он злится. Они приходят сюда всеми студенческими советами, чтобы праздновать и веселиться, и они веселятся, пока не… Сокджин — смотрит. Чонгук кладет трубку, едва попадает телефоном в задний карман брюк и плетется блевать в туалет на первом этаже. На фоне желтой как брусок масла стены он кажется черной кляксой, а чем дальше отдаляется — палкой, запятой, точкой. Потом совсем пропадает. Сокджин минуту или две стоит, словно пришибленный, не находя в себе силы сдвинуться с места и оправдания — за поступок. Сразу же, как сгорбленная фигура Чонгука исчезает на лестничном пролете, Сокджин ощущает себя мерзким. Очень плохим человеком. «Ты очень плохой человек» — это в его голове почему-то звучит голосом Юнги. Возможно, потому что он единственный имеет силу сказать подобное и сказал бы, будь он здесь. Разве можно Чонгука — и вдруг ненавидеть? Чонгук этого не заслужил — Чонгук хороший парень и совершенно ни в чем не виноват. Сокджин берет один из пластиковых стаканчиков, наполняет его водой из громко журчащего кулера, машет ладонью своей компании — те кричат, чтобы он не уходил, но Сокджин показывает на лестницу вниз и идет за Чонгуком. Отыскать его не составляет никакого труда. Тот выворачивает свой желудок в раковину общественного туалета. — Ты как? — Сокджин не находит ничего лучше из слов, которые может сказать Чонгуку. Подходит и встает рядом. Рука сама опускается тому между лопаток в мягких, почти невесомых поглаживаниях. Сокджин не смотрит, чем Чонгука рвет. Включает воду, она быстро смывает половину дерьма в сток. То, что на бортиках, остается прилипшими кусками. Чонгук почти не обращает на него внимания. Сокджин ловит его взгляд через зеркало: глаза наливаются красным, лицо тоже, по щекам текут слезы. Рот измазан. Он физически ощущает нужду сказать, что все в порядке и это не мерзко, это естественная реакция организма, и Сокджин не замечает, как Чонгук начинает хмурить свои брови. — Да и с кем не бывает, Чонгуки, такой пустяк. Главное, чтобы с тобой ничего не случилось. Это нормально, ты же знаешь. Хочешь, завтра вместе сходим в сульчипную? Или давай я принесу тебе суп домой? Конечно, никакой суп Сокджин нести не собирается, но он винит себя за иррациональную злость. Такое приходит к нему слишком быстро: никакого простора для ненависти. Сокджин снова упирается ладонью в лопатки Чонгука, другой цепляясь за его локоть. Под ладонью чужая кожа ощущается липкой и холодной. — Подожди, сотрем тебе все с губ. Еще раз проведя по хребту пальцами, Сокджин отходит за бумажным полотенцем — те висят на стене рядом с электросушилкой для рук — когда он поворачивается, Чонгук уже мочит лицо под струей хлещущей холодной воды. Он не понимает до конца, что вызывает в нем такая картина, но находит себя почему-то в ужасе и страхе, что Чонгук сейчас захлебнется. — Да что же ты делаешь! Выдернуть его от заблеванной раковины не составляет труда, но по инерции от тычка Чонгук пьяно и косо запинается нога за ногу и летит в стену лопатками. Его потряхивает от ушей до коленок. Не падает, конечно, и Сокджин выдыхает. Выключает кран. Смотрит на себя в зеркало — выглядит убого. Смотрит на Чонгука. Как он мог злиться на него? Сокджин в два шага оказывается рядом и по-отечески обтирает мокрые волосы, лицо, щеки и губы бумажным полотенцем. Чонгук жмурит глаза, у него дрожат ресницы. Он не открывает их, даже когда Сокджин отходит еще за одним, чтобы вытереть шею. Чонгук и за шиворот себе воды напускал, и под толстовку. — Ну зачем ты так? — Просто, — отвечает ему Чонгук. У него сипит голос. Наверное, думает Сокджин, его еще пару раз вырвет. — Повернись, я помогу. Вместо того, чтобы послушно сделать то, что от него просят, Чонгук неожиданно для Сокджина выдирает из его рук полотенце. То рвется с быстрым и глухим треском, похожим на звук, когда отрываешь кусок туалетной бумаги. Половина так и остается зажатой в руке у Сокджина. — Уходи, хватит. Не надо этого делать. Хватит, Сокджин. Хватит. Чонгук повторяет «хватит» еще три или четыре раза. Его заторможенное моргание заставляет Сокджина подумать, не курил ли он травы. — Я не хочу оставлять тебя одного. Чонгук булькает. Как Сокджин и предполагал, его рвет, едва он успевает снова подойти к раковине и наклониться. — Уходи, уходи, я прошу тебя. Не надо так. Я не могу. Нельзя так поступать, хен… Когда Сокджин смотрит на Чонгука через зеркало, Чонгук плачет. Это не слезы от внутреннего давления и не те, которые выступают из глаз из-за кислятины на языке. Чонгук плачет. Слезы крупно катятся из его воспаленных глаз, как бисер, который невозможно остановить. Если пакет с ним рвется, бусины раскатятся на пол даже сквозь подставленные руки. У Чонгука дрожит подбородок и стучат друг о друга зубы. Сокджин хочет извиниться, просто глядя на это, хотя не понимает, за что, как не понимает, виноват ли он в чем-то на самом деле. Он трогает плечо Чонгука — каменное, твердое и неподвижное под его ладонью. Сам Чонгук стоит, опустив голову вниз. — Хорошо, конечно. Я принес тебе воды, стоит на соседней раковине. Выпей, пожалуйста. Я буду рядом. Он бросает последний взгляд на него — видит скопище капель слюны и слез на челюсти, и выходит за дверь. Сердце стучит громко-громко, так, что в ушах начинает трещать. Ему кажется, он увидел то, чего не должен был, и хотя не осознает значения, ему становится совестно. Сокджин стоит у двери в туалет, пока, наконец, рядом не появляется Тэхен. Сокджина даже не выбивает из колеи, что Тэхен прибегает по первому звонку Чонгука, что впервые набирает Сокджину по сотовому, обеспокоенно выпрашивать как у единственного знакомого с тусовки студсовета, где же Чон Чонгук, надеюсь, он не заблевал тут все. У Сокджина, кажется, к такому уже иммунитет. Сокджин не истерит, не убивается, не злится, он даже не встречает Тэхена грустным взглядом — просто показывает ему, где Чонгук а потом долго-долго смотрит ему в спину. Он тащит Чонгука на своем плече, даже не кинув в его сторону жалкого «спасибо». Чонгук тоже на него не смотрит. Может, отключается. Сокджин в конец устает от этого вечера. Сокджин, наверное, за столько времени ассимилировался, научился уживаться с правдой, которая обычно колет глаза — у каждого человека в его собственной жизни есть кто-то важнее. И это нормально, так бывает, когда в жестком обществе ты становишься «удобным» конструктом, потому что патологически боишься не нравиться людям. Как и говорит ему Тэхен еще там, на балконе в квартире Намджуна, а Сокджин отвечает: «Я никому не нравлюсь так, как хотел бы нравиться сам». Правда никого не смущает. Может быть, Тэхен и не понимает ее, может, ему в принципе похуй. В этом даже нет ничего страшного. Просто в один момент Сокджин осознает, что в списке контактов своего же телефона нет ни одного, которому можно было бы позвонить в час ночи с просьбой — забери меня, я пьян и мне плохо, а потом не чувствовать себя от просьбы ужасно виноватым. От этого глупого осознания почему-то никак. Либо очень грустно, либо очень смешно и хочется плакать. И то, что Сокджин глубоко и давно в Ким Тэхене, который тащит Чонгука на своем плече с выстраданной заботой, не меняет ничего, потому что Тэхен следствие, а не первопричина. Жизнь Сокджина идет под откос как сошедший с рельс поезд и не то чтобы Сокджин собирался что-то менять. Все нравится. Не нравилось бы — выкрутился как-нибудь. Но у каждого дерьма есть своя точка начала и конца. И вот Сокджин доходит до своей станции конечной, как-то по-дурному, под несуразным предлогом «я пьяный, а значит все мои слова — алкоголь, не я», выстраданной для собственной ватной головы, и такие отговорки у них не действуют, не маленькие уже, но очень хочется себя чем-то защитить. Сокджин сильно-сильно играется в дурачка, затаскивая реально пьяного Тэхена в переулок. — Я люблю тебя, — кончики губ дергаются вверх. — Будь со мной, пожалуйста. Вот и все. Конец. То, что они с Тэхеном по условностям начинают встречаться — бред полнейший, и Сокджин не знает, сколько еще вообще выдержит. Хочется верить, что может быть, может, когда-нибудь, сегодня, сейчас, хоть один человек полюбит его в ответ бескорыстно, ничего не прося взамен. Как Сокджин — просто потому, что. Той самой любовью и верой в то, что все должно быть хорошо: съехаться после универа, вместе жить, завести животное, провести вдвоем много-много лет. Как Сокджин об этом мечтает. Может быть, когда-нибудь… Сокджин ведь тоже заслуживает быть счастливым, да? Можно? Можно, конечно, да. «Долго и счастливо» у Сокджина уже случается, еще там, в темном обхарканном бычками переулке Тондэмуна, под аккомпанемент яркого басовитого смеха Тэхена. Все, что происходит после — разбивает Сокджина вдребезги.