Теория многоугольника

Когда Тэхен впервые красноречиво молчит в ответ на признание в любви, Сокджину почти никак. Днями в нем накапливается нужда высказаться и одни днем — она исчезает. Ему становится легко, словно в кости врастается гелиевая легкость, он больше не человек и даже не существо, он — пустой, воздушный очерк, случайно поживший на планете секунду из бесконечности. Потом Тэхен, до этого стоически рассматривающий небо, опускает к нему взгляд, и это ощущается поводком, медленно оплетающим шею. Сокджин чувствует, как ребристая кожа ошейника шуршит по телу и как звякает металл застежки, когда Тэхен берет в руки шлейку. Сокджину слегка по наитию грустно. Тэхен закуривает одноразку, она воняет Сокджину виноградом и плесенью, и мир не переворачивается с ног на голову в том переулке. Дождь не идет в обратную сторону из-за того, что Тэхен молчит. Это ощущается естественно, как есть или пить. Сокджин только пожимает плечами, вздергивает ими, прежде чем они с Тэхеном поцелуются. Не то чтобы потом, гораздо позже Сокджин рассчитывает, что у них все серьезно. Это было классно, только невкусно — как будто подают красивый торт, но он не сладкий, и весь вечер испорчен. Тэхен красивый, и Сокджин почти боготворит его, и Тэхен это видит, и Сокджин ничего с этим не делает. Они попадают в уроборос на неделю, сказка как будто бы по велению доброй феи притворяется в жизнь, потом вторую. К концу третьей Сокджин все же позволяет себе глупость — и начинает надеяться. Это отзывается в его теле безумным количеством шариков, наполненных все тем же гелием, они бьются внутри, словно он полый и никаких преград не существует. От любого взгляда, сообщения, касания и слова Тэхена внутри Сокджина происходит буйство. Сокджин улыбается, когда переплетает с ним пальцы — шарики лопаются от неоправданной и нелепой надежды, и Сокджину становится все равно на то, что по ненавистному Тэхеном закону пессимизма от всего этого дальше будет только больнее. Он словно смиряется и закрывает глаза со словами «будь что будет». Неприятное бремя предрешенного конца тешит свое самолюбие об эту историю, то почти не смешит никого, кто вовлечен в мелочи. Сокджин с мягким щемящим в груди чувством не выпускает холодную ладонь Тэхена из своей, и Намджун на это очень по-дурацки шутит. Что-то про клей и симбиоз, Сокджина вся Намджунова болтовня волнует в самую последнюю очередь. Ведь Сокджин влюблен, как старая незаживающая рана, как заросший внутрь осколок — влюблен и все тут. Когда Тэхен ловит взгляд Чонгука в столовой, а Хосок машет Чонгуку рукой, подзывая сесть к ним, и Тэхен еле заметно дергается от этого бесконечного ожидания — закон упорядоченности, не более. Сокджин в это время держит локоть Тэхена в своих ладонях, чуть сбивается с улыбки в моменте, но поправляется — не заметишь. Он все понимает и принимает, и давно уже смирился, и не ждет ничего большего взамен. Надеется — да, ждет — а зачем? Есть люди, от которых просто бесполезно, и Тэхен именно из таких. И у Сокджина очень естественно приготовлена помпезная прощальная речь, чтобы не выставить себя полным дураком, что-то про «попробовали и не получилось», а потом тупое — «останемся друзьями?», и если совсем все выйдет в дрянь, то «будь счастлив, хорошо». Хосок вообще на любые платонические отношения до секса важно фыркает и называет их «пустячковыми терками детского сада», выглядит при этом, конечно, дурак дураком, но Сокджин за это тоже ухватывается — ведь при таком раскладе в их с Тэхеном жизнях все практически осталось на своих местах. А то, что Сокджин до сих пор насмерть вцепляется пальцами Тэхену в локоть и боится даже вздохнуть — условности, наверное. Так принято называть безответную любовь в обществе? Сокджин, конечно, врет. Это знает Хосок. Это знают Намджун и Тэхен. Это знает сам Сокджин. На своих местах давно не осталось ничего прежнего: даже если на полсекунды, просто подержать, но Сокджин прочувствовал, что это такое — голые чувства Тэхена. Резкие, яркие, как клякса гуаши. Не заметишь, как ладони будет не оттереть. Это почти как видеть договор, где черным по белому написано «завтра тебя казнят», и все равно подписать. Сокджин знает — все никогда не будет как раньше. Прежде чем подойти и сесть к ним за столик Чонгук в знак приветствия поднимает широко раскрытую ладонь, но не машет ей. Его рука зависает в воздухе немым приветствием, похожим на занесенное лезвие дамоклова меча. У него действительно длинные пальцы и кроличья улыбка, Сокджин никогда не обращал на это внимания. Как и на всего Чонгука целиком, наверное. Сразу же начинаются громкие перебранки, Чонгук младше и шумный, вот почему Тэхен в него так сильно; Сокджин смотрит на улыбки, на смех, видит взгляд, он странно-понимающий, верный и тоскливый. Чонгук яркий, светлый и теплый. В Чонгука можно влюбиться, потому что его легко любить. Просто и понятно, на самом-то деле. Так было тысячу раз до и будет тысячу раз после, и ничего не меняется, ничего, и все будет хорошо. Сокджин малодушно благодарен даже за три недели. Между ними с Тэхеном и без того висит дурацкое «у нас ничего не получится» несказанным вслух, но всеми понимаемым фактом, и Сокджин не глупый, знает, что им внаглую пользуются, а он, как самая верная одомашненная дворняга, зализывает все раны своей душой. Как будто — ну, для этого человека как-то и не жалко совсем. У Сокджина с самого начала поперек лба бегущей строкой каждый раз, как он видит Тэхена: «убивай меня сколько хочешь, я тебя люблю». И Тэхен этим пользуется, и Сокджин это прекрасно знает. Семантика. Намджун много позже говорит, что в его жизни происходит какая-то жуткая срань, но Сокджин на это даже не дергается. Намджун говорит: «Так нельзя». Сокджин очень откровенно и честно просит не препарировать его на атомы. Он сжимает кулаки, потому что знает — злится, тушит эту злость в зажатых губах и словах, — знает, что Намджун прав, и от этого злится только сильнее. Его тихо и ласково умиляет концепция смерти «Ромео и Джульетты» не посему, а вопреки. Намджуну он в этом, конечно, не признается. На четвертой неделе Сокджин сам первый тянется за поцелуем, когда они вроде ждут Хосока в общаге и вроде собираются пойти по магазинам искать подарки на предстоящие вскоре после Рождества именины Чонгука. Сокджин хватает Тэхена за рубашку, тянет на себя и целует. Потом Сокджину будет стыдно, но в моменте это почти как дышать, как есть и пить, эта дурацкая нужда доказать себе, что все хорошо. Тэхен легко и без вопросов целует в ответ, сминает его губы своими и толкается ему в рот языком. Мокро и очень хорошо. И у Сокджина на самом деле ощущение собаки, которая подставила бок на погладить, а ее вместо этого пнули. В какой-то момент правда перестает болеть — то ли ассимиляция, то ли титановая броня. Скулить не перестанет, наверное, никогда. Сокджин тянется ближе, целует отчаянно, будто «бей меня сколько угодно, бей до смерти», и Тэхен вопреки всему запускает руку ему в волосы, давит на затылок, направляя, и Сокджин сразу податливый, покорный. И такой… просящий, что ли. Ему самому становится стыдно. — Ты так целуешься, у меня коленки сводит. Сокджин отрывается от губ Тэхена с громким чпоком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, и смеется. Уши от незамысловатых трений горят, потому что — Тэхен. Тэхен рядом, с ним, он целует его, отвечает, у него длинные руки, замысловато выпирающие костяшки на пальцах. Тэхен мягко касается его лица теплой ладонью, умещает ее на подбородке, Сокджин улыбается ему — болит. Хочется сказать: «Да, Тэхен, болит». Вместо этого он наклоняется еще раз, чтобы просунуть язык в чужой рот, пробороздить им по деснам и надавить в щеку, чтобы и Тэхен сказал ему: «Сокджин, ты так целуешься, я не могу устоять». Они мнутся языками, нос Тэхена больно упирается в скулу. — А тебе нравится? — все же спрашивает. Жалко. Жалкий ты, Ким Сокджин. Сокджин не дурак, не глупый, не идиот, и не совсем конченный человек, хотя наверняка Намджун давно уверен в обратном; стоит Тэхену спуститься ладонью правой руки ниже, нажать большим пальцем левой ему на копчик, и Сокджин прижимается так, чтобы ни одна в мире сила тяготения не смогла разлепить их, даже если они будут разными полюсами одного магнита. Тэхен кусается, но не сильно, ласково, Сокджин стонет в поцелуй. Сразу глубоко плевать на Хосока, на подарки, на любовь всю его большую и неразделенную, на все в мире, кроме их втянутых друг друга тел, языков, членов и коленок. — Хочу тебя, — сладко тянет Тэхен ему на ухо. Все внутренности жжет от одного только осознания. Сокджин сам расстегивает пуговицу на Тэхеньих подранных джинсах, пока рука Тэхена холодно гладит его кожу грудной клетки под свитером, и плевать просто на все — этот мир уже горел тысячу раз, пусть сгорит в тысяча первый. Сокджину хочется сказать что-то колкое, настолько от всего происходящего становится мерзко, прикосновения жгут клеймом, и вот это не сотрется уже никогда. Например, что «я знаю». Про все. И следом — «я не против». Правда, хочется. — Я тебя люблю, — говорит Сокджин. Он не улыбается, сглатывает, предельно серьезный, но ни о чем, правда, ни о чем в эту секунду не жалеет. Тэхен смотрит на него в ответ. Он останавливает ход своей руки — та остается вмятой где-то под грудиной, на тяжело вздымающемся животе Сокджина. Ему вдруг кажется, что эта рука, как и весь Тэхен в целом, перекрывает ему кислород и он не может сделать вдоха, поэтому сейчас у него начнется асфиксия. Собственную ладонь, засунутую в чужие штаны, Сокджин начинает ощущать как отрубленную конечность, которой он больше не в силах управлять. Ему становится противно и мерзко, и он не понимает этого чувства. Откуда оно? Отчего? Из-за чего? Из-за меня, думает Сокджин, я в этом виноват и мне стыдно. Но руку он все равно не убирает. — Скажи мне это еще раз, — очень спокойно и негромко просит Тэхен. У Сокджина опять дрожат коленки и колет в межреберье. Во рту застывает ком слов, просящихся быть сказанными и озвученными, колет язык и давит на щеки, так им хочется вылететь и донести до Тэхена: правда! Это правда, я так тебя люблю, еще с того момента, как мы пели в караоке. Веришь? Правда! Сокджин прикусывает язык. Втаптывает его молярами. Там прячутся и другие, менее лицеприятные слова. Например: почему ты не любишь меня в ответ? Или: зачем ты на самом деле со мной встречаешься? Или еще более унизительное: я хотя бы тебе нравлюсь? Их Сокджин сглатывает вместе со свалявшейся обидой и несправедливостью. — А ты? — спрашивает он. Сокджин понимает, что произносит неприятные вещи, но остановиться не может. — Я красивый? От чужого глубокого дыхания пряди челки щекочут лоб. Тэхен ведет ладонью выше, чертит выемку пупка, выше — раздувающуюся диафрагму. Молча, молча. Словно стянутый по нитке, Сокджин мельчает от этик липких прикосновений. Хочет заорать, но не может. Он дергается вперед. Лоб стукается с другим на полпути, череп ноет, дыхания смешиваются в одно пламя между их телами. Сокджин не может позволить себе закрыть глаза. — Красивый? Хлопает дверь, и Сокджин с Тэхеном резко разворачиваются на нее, задевая друг друга носами. Заходит радостный Хосок. Взвизгивает как монашка, на рефлексах отводит взгляд и смеется в три горла над тем, что успел застать. — Малолетки какие-то, вы бы еще на общей кухне потрахались, — бурчит Хосок, тут же поворачивается из интереса и внаглую рассматривает покрывшегося гриппозно-алыми пятнами Сокджина. Тот силой выдергивает руку из штанов Тэхена. Металлические пуговицы задевают эрекцию. Тэхен шипит от боли. — Нашли время, алло, там сейчас на Мендоне все нормальное и дешевое разберут подчистую и если я не смогу купить подарок меньше ста тысяч, то я вас повешу! Обоих. Как Ромео и Джульетту. Кто из вас Джульетта — решайте сами. Тэхен даже не краснеет. Он много улыбается, смеется над возмущениями Хосока и помогает Сокджину правильно замотать шарф. Они не уходят, чтобы подрочить друг другу в ванной. Все между ними пройдет без лишних слов и ненужных действий. Сталкиваются взглядами и стукаются плечами. Сокджин думает, что за все это начинает ненавидеть сам себя и счастливо чмокает Тэхена в губы, прежде чем захлопнуть дверь. Через три дня они уезжают в Тэгу. Мысль о Рождестве приводит за собой мысль о бесконечно длящейся любви и детском счастье — гирляндах фонариков на главной улице, сияющем изнутри Санта-Клаусе в окне винного магазина — механическая рука двигается в скованном, заученном приветствии, сначала вправо, затем влево. Тэхен показывает ему, на каких качелях проводил все свое свободное время после школы, ведет закоулками и кидается в него снежком. От неожиданности все попадает Сокджину за шиворот. Они смеются и закапывают друг друга в липкой грязи, едва напоминающей сугробы. В городской аптеке висят снежинки из фольги и расшитые пайетками праздничные носки. Дверь в большой торговый центр Тэгу открывается и закрывается, изнутри доносятся мелодии Wham! и Мэрайи Кэри. Ночью на подъездной дорожке частного дома Тэхена стелется туман от теплой земли. Вечерний Тэгу, дома тихие, как спящие коты, окна в его районе горят ярко и увешаны гирляндами. Елка в гостиной у Тэхена — вся в колючей мишуре и пластиковых свечах, мебель раздвинули, чтобы освободить для нее место, звучит громкий, радостный смех полной семьи: собираются родители, бабушка, тетя с племянниками и он, Сокджин. Все вокруг относятся к нему, как к драгоценному. Тэхен говорит: «Поцелуемся под елкой, когда все уйдут спать». Сокджин чувствует себя счастливым человеком. Еще через три дня Тэхен разбивает Сокджину губу. Это происходит нелепо и случайно, они играют в снежки на заднем дворе его дома — после Рождества снега навалило в два раза больше, пусть тот и подтаивает. В одних свитерах и тапках они возятся в растекающейся на кристаллики льда чаче руками и мокнут под градом обстрела, пока Тэхен не попадает слепленным снежком прямо Сокджину в лицо. Внутрь оказывается загребенной крупная щебенка, снежок разбивается и камень чиркает по губе. Начинает идти кровь. Сокджин бы даже не заметил, не охни Тэхен своим громким басом: — Кажется, я сделал тебе больно. Тэхен подбегает к нему, он поднимает лицо ладонью за подбородок, озабоченно всматривается в место ушиба. Кожу стягивает от налипшей грязи и песка. Губы жжет. Тэхен спрашивает, как он и почему молчит, так ли ему больно, Сокджин качает головой. После этого он отворачивается, смотрит на ноги. Мокрые носки и такие же мокрые резиновые тапки. Тихо шуршат чужие руки по лопаткам. Сокджин смотрит в окно, словно на полсекунды заглядывает в чужую жизнь, где ему совсем не место: сверкающая огоньками елка, мелькающие силуэты, струящиеся тюли; окно мерцает, исчерченное солнечными лучами. Все для Сокджина ощущается иррациональным. Собственное тело предает его, наливается неподъемной тяжестью. «Кажется, я сделал тебе больно». Может быть, думает Сокджин, может быть. Еще он думает о том, что всегда представлял себе отношения с Тэхеном иначе: четкими, яркими отпечатками, выгравированными на его душе паяльником. Для Сокджина это должно было ощущается, как статика картинки. Любой момент, записанный иглой граммофона на пластинке, он мог бы прокручивать их в уме днями и ночами, как их первый поцелуй или поход в караоке. Но вместо — Сокджин ничего из того, что они делают вместе, не запоминает. Остаются урывки, словно кто-то сжигает половину альбома. Их отношения становятся набором короткометражек для одноразового показа, в голове только общее впечатление, но не подробности сюжета. — Ты выглядишь, словно я тебе голову разбил, — говорит Тэхен. — Не разбил же? — Да, — отвечает Сокджин, — то есть нет. Просто я подумал, что мы с тобой вместе. Тэхен чешет ему ребром ладони между лопаток. Щекотно. — И? — Ничего. Подумал, что мы вместе и меня это радует. — Ты так говоришь, как будто не должно. Сокджин пожимает плечами, так подходяще-удовлетворительного в ответ и не найдя. Без постоянного движения холод трогает кожу слишком отчетливо. Кости под свитером ноют. — Меня радует много вещей, связанных с тобой. Ты же знаешь, что я тебя люблю? Потом я задумываюсь, как сейчас, радует ли тебя хоть что-то также. Иначе я не понимаю, зачем все это, — Сокджин обводит рукой смятый снег, дом, повешенный на заднюю дверь венок с шишками, заканчивает на себе. — Тебе. Зачем? Мы даже не занимаемся сексом, чтобы говорить — да, вот этого он и добивается. Я тебе хотя бы нравлюсь? Тэхен переминается с ноги на ногу. Он убирает руку, еще секундой назад которая гладила Сокджину между лопаток, и словно бы вытягивается в росте. Сокджин знает этот его взгляд. Тэхен ниже его, но когда ему хочется добавить себе интонации, он обращается ко всему вокруг сверху вниз, как будто становится великаном и люди, дома, разговоры остаются пылью под его ногами. — Это очень странный вопрос, — Тэхен смотрит на него в упор, и Сокджин чувствует, как сам по себе делается меньше и меньше. — По мне так он очень важный. — Нет, — говорит Тэхен. Качает головой из стороны в сторону. Все начинает походить на объяснения для маленького доставучего ребенка, таким Сокджин себя и ощущает. — Вопрос глупый. Ты оглянись, где мы. У моих родителей дома, хен, какие могут быть сомнения, нравишься ли ты мне? Ты думаешь, я каждого первого встречного уговариваю съездить со мной в Тэгу? Или думаешь, мне настолько все равно, с кем быть? Я, по-твоему, кто? Шлюха? Сокджин обескураженно сжимается. Он ощущает в позе Тэхена то ли бесконечную усталость, то ли бесконечную над ним свою власть и полное понимание этой власти. И первое, и второе Сокджина взводит до трясущихся рук. Он бегло промакивает языком губы. Вкус металла и комочков скатавшейся крови. В животе поднимается слизкий узел, словно его сейчас стошнит. — Я не знаю, не знаю! Ты так говоришь, как будто я должен знать, зачем тебе это, но я не знаю. — Ты настолько мне не веришь? Или не веришь в меня? — глаза Тэхена суживаются в две щелочки. Один меньше другого. Сокджин прикусывает щеки изнутри. — Погоди, ты что, разочаровался? Если это так, можно просто сказать, а не обвинять меня. Сокджин быстро-быстро качает головой. — Не переворачивай, это не так и никогда не станет. Я будто тебя заставляю. Понимаешь ты или нет, в конце концов? Я веду, а ты закрываешь глаза, потому что тебе все равно, куда, но я не хочу принуждать чувствовать ко мне что-то. Тэхен нервно постукивает себе по плечу. С крыши дома сваливается ком снега и плюхается на выложенную камнем дорожку, распластавшись ошметками. — В упор не понимаю, с чего ты думаешь, что кто-либо может заставить меня делать что-то не по своей воле. В том числе и ты. Еще один пласт снега шуршит по черепице, прежде чем упасть и разбиться. — Может, это делаю и не я. Может, ты сам себя заставляешь. — Зачем? — спрашивает Тэхен. — Ты мне ответь, зачем. Они смолкают. Становится холодно. Мокрые ноги леденеют еще в самом начале разговора. Внутренний холод и страх сцепляются с морозным ветром снаружи и взводят Сокджина в явное состояние сожаления. Он не успевает сформировать мысль и позволяет ей тут же сделаться словами, то его ужасно расстраивает. Губы сжимаются — больно, но правильно. Это придает моменту реальности и груз вины, слишком явный, укрывает его плечи. Он знает, что не стоило всего этого говорить, такие слова зажевываются молярами и проглатываются вместе с тофу, чтобы потом, гораздо позже, не ранить себя в первую очередь. Но Сокджин говорит. Сжимает в руках локти, вязаный свитер мнется между пальцев, и говорит. — Я всегда стучусь к тебе, весь этот месяц и даже раньше. Ты же помнишь, не ври мне, что нет. А ты как будто отвечаешь, но это… Тэхен, скажи мне: да или нет. Сокджин не определяется, что будет значить «да», а что — «нет». Да, я отвечаю? Да, я тебя тоже люблю? Да, ты прав, я не хочу этого в глубине души? Да, я притворяюсь? Или нет. Нет, все не так? Нет, ты мне нравишься? Но он спрашивает, потому что все в мире делится пополам, между «да» и «нет» всегда будет существовать главный выбор. — Да, — отвечает Тэхен. Сокджин делает глубокий вдох, мороз щиплет горло. Легкие раздуваются подобно воздушному шару. — Прости, не должен был злиться, само получилось. У меня бывает. Наверное, я хочу, чтобы все было правильно. Сокджин кивает, но думает, что ничего правильного и нормального в их отношениях нет. Фундамент шаткий и тонкий, как натянутый канат под ступнями человека, который никогда не занимался эквилибристикой. Сокджин смотрит на свои мокрые носки и понимает, что Тэхен рядом с ним ощущается бесконечностью. Пустотой. Его потряси — ничего не услышишь. Словно все, что он делает, отвратительно ему. Сокджин поднимает руку и прикрывает ей глаза на долю секунды, потирает переносицу. — Повернись, — громко и безапелляционно просит Тэхен. Под ногами слякоть и чавкает. Сокджин в пол-оборота обращается к нему, смотрит на вытянутую фигуру и квадратную улыбку. Когда Тэхен улыбается, один глаз тоже становится меньше другого. Красиво, думает Сокджин, не замечая, говорит ли вслух свои честные мысли. Тэхен совершает одно быстрое движение — наклоняется к Сокджину с высунутым языком и мокро ведет им по запекшейся струйке крови от подбородка до губ. Он не закрывает глаз и Сокджин тоже не закрывает глаз, не открывает губ и не дышит. Тэхен развязно облизывает сначала нижнюю, затем верхнюю, всасывает их вовнутрь. Почти не кусает. Работает языком, как собака по своим ранам. В его рту Сокджину тепло, бесконечно нужно и вязко. — Больно? — спрашивает Тэхен. — Больно, — отзывается Сокджин. — Терпи. Прислоняясь обратно, Тэхен не встречает никакого сопротивления. Они кусаются, губы горят от мороза и влажности, слюна застывает у Сокджина на подбородке. Кожу стягивает. Это и правда больно. Сокджин бы отдал все на свете, чтобы никогда не заканчивать. Ребристая поверхность чужого неба под его языком ощущается как предел, которого он мог достигнуть. Выше уже некуда. Ниже — в глотку, пищевод, в кишечник — быть переработанным Тэхеном, им же съеденным и прожеванным. Может быть, это не так уж и плохо? Тэхен говорит ему «да», и Сокджин открывает рот пошире, хотя челюсть сводит. Царапины от чужого давящего языка щиплет. Наверное, на него попадет кровь и песок. Сокджин не отрывался бы никогда и никогда больше не позволял Тэхену сделать это. Отвернуться. Не из великой любви, конечно — ему ведь не нужно случайностей. Он ранит себя нарочно. — У меня сейчас встанет, — оповещает Тэхен. Он отклоняется назад, выравнивает позвоночник. Убирает руки с плеч. — Твои губы должны быть запрещены законом. Сокджин морщится. Снова становится холодно. Смотрит в глаза — черные. Горькие, как шоколад. Окидывающие его с ног до головы жаждущим взглядом. Бесконечные — все еще пустота. Слово «да», но с продолжением «иди ты нахуй, Сокджин». Черные, как беззвездное ночное небо. Черные, как семибалльное землетрясение под его ногами. Черные, как его руки, его лицо, отпечатки его пальцев на чужих телах, отпечатки чужих пальцев на его шее, сомкнутые вокруг кадыка. — Давай я возьму в рот. Тэхен смеется. Смех его происходит откуда-то снизу, где лижет возбуждением, отчего получается глубоким и громким. — Бабушка подглядывает за нами в окно. Ты ей очень нравишься, как я и говорил, она падкая на красавчиков. Наверное, когда мы уедем, она повесит в свою комнату твою фотографию. — Прямо так сильно нравлюсь? Они вываливаются, мокрые и взъерошенные, через порог, скидывают тапки и носки. Босые ноги громко чпокают по полу. — Она сказала, что ты красивее Гон Ю. Думаю, будь бабушка моложе, женила бы тебя на себе. Они делят смех пополам. Тэхен ставит чайник и перекладывает печенье из упаковки в глубокую тарелку. Сокджин уходит умыться. Долго смотрит на себя в зеркало, все споласкивает лицо теплой водой, отмывает чужую слюну. Представляет, как это было, когда он договаривает. Тут же чувствует, как стыд встает поперек горла — и злится. Излишняя откровенность, как важничает Намджун, тебе не свойственна. Сокджин тогда просто соглашается. Он знает, ему всегда стыдно — никого не обижающий, сподвижник дружелюбности в коллективе, совсем еще юный или уже повзрослевший, стыд отравляет все его существование, он забивается по углам, заставляет повторять мысленно и вслух «что я сделал не так, мне не стоило, наверное, говорить такие вещи, зачем я все ломаю». Сокджин морщится и отворачивается, хлопнув по выключателю воды ладонью. Когда он обнимает Тэхена со спины, Сокджина не покидает ощущение, что Тэхен просто позволяет ему это делать — великодушно, словно кормить дворнягу объедками. Но он не хочет ни его, ни этих объятий, либо хочет их, но не от него, а просто — от кого-нибудь. Ему нужно не его, Сокджина, сердце, а чье-нибудь. Сокджин просит себя не притворяться, что не знал об этом еще в самом начале, и целует Тэхена в место на шее, где заканчиваются волосы. Ночью Тэхен пробирается в его комнату — в одну из гостевых спален на втором этаже — и в темноте безошибочно находит тумбочку у кровати, чтобы поставить туда бутылек смазки и прошуршать пальцами по упаковке принесенных презервативов. Сокджин подсвечивает все это безмолвное действо экраном горящего телефона. Там снова и снова прокручивается одно короткое видео из Инстаграма, играет Рианна и ее «Where Have You Been». Все происходит молча, молча, молча, при выключенном свете и телефоне, Тэхен залезает под одеяло в одних боксерах, стягивает с Сокджина фланелевую рубашку в красную клетку, трогает руками шею — ниже, всей ладонью — ключицы, грудь, задевает соски, под ними. От скорости происходящего Сокджина словно окунает головой в прорубь. — Я думал, мы будем трахаться в твоей комнате, — Сокджин смеется, грудь раздувается. Он понимает, что нервничает, словно девственник. Тэхен чмокает его в губы, затем отрывается и смотрит. Снова наклоняется и чмокает. Еще и еще раз. — Там наклеены мои старые плакаты с Girl’s Generation и это даже немного богохульно. Я же спал в той кровати с тех пор, когда мне было девять. — И ты никогда никого не водил в нее, чтобы заниматься сексом? Тэхен тоже начинает смеяться. Все его тело трясется, как в турбулентности. — Нет, это моя непреступная крепость детских воспоминаний. Кожа на щеках у Тэхена теплая и сухая. Сокджину нравится, как легко ему даются и смех, и серьезность, и возбуждение. — То есть я все это время спал в комнате, где ты лишился девственности? Прыснув, Тэхен целует подушечки его пальцев. — Получается, что да. Есть какие-то возражения? — Кошмар! Я оказался на траходроме Ким Тэхена. Сокджин жмурится, когда влажный язык Тэхена проходится по всей шее, словно его опоясывает ошейник. Не надо, хочет сказать, там уже есть один. Круг почти замыкается. Тэхен дует на влажный след, и тело Сокджина безоговорочно покрывается мурашками. Он вздрагивает, охает. Слишком громко. Смех стихает, испуганный горячим возбуждением. — Как же тебе нравится все слюнявить. Тэхен впервые трогает его так — кожу ошпаривает от любых прикосновений. Мозги размягчаются и вытекают вместе с шумными выдохами. Сокджин пересчитывает все ребра над собой, щипает за талию и ключицы. — Ты не хочешь? — спрашивает Тэхен. Он нависает сверху, уместив ноги под себя. Его отросшие пряди щекочут лицо, когда он наклоняется, чтобы шептать в самое ухо. Сокджина снова дергает. Этот голос разносится по его телу как тысяча заряженных импульсов, воспламеняет нервные окончания. В мягком, еле заметном свете из окна Тэхен выглядит оливковой ветвью где-то на просторах Солоников, такой же обласканный морским ветром и солнцем, теплотой вечно улыбчивого города. Сокджин осторожно касается его в ответ. Под пальцами собирается яркость чужого существования. Сожми он кулак, там окажется весь Тэхен целиком. — Очень хочу, — шепчет Сокджин, буквы бегут друг за другом слишком быстро, почти нелепо, — хочу только тебя. Тебя в себе. — Хорошо, — с готовностью отвечает Тэхен. Он так близко к уху Сокджина, при каждом движении губы задевают пылающую раковину. — Хорошо. Сокджинни, ты будешь подо мной. Хочешь, чтобы я вылизал тебя с ног до головы? Тэхен придавливает его своим весом сразу же, как договаривает, ложится сверху, их грудные клетки встречаются и вминаются, переплетаются ребрами. Он лишает Сокджина шанса сделать хоть вдох, оставляет только осязание — втоптанные весом друг в друга сердца, бьющиеся быстро-быстро, и руки, блуждающие по телу. Тэхен выдыхает на покрывшуюся мурашками кожу, скользит пальцами по бокам, а затем на живот. Он надавливает, словно проверяя, на месте ли содержимое. Не развалится ли Сокджин, если засадить ему так? Не набит ли он ватой? Пальцы ныряют под резинку пижамных штанов, цепляя самыми кончиками белье. Под него Тэхен не лезет — Сокджин задыхается и от самых простых прикосновений. Его дыхание судорожно сбивается, повернутое вбок лицо оказывается вжатым в подушку. — Ты дашь мне знать, что я — твой? Сокджин чувствует в теле тихую умиротворяющую боль — в тазовой кости, в пояснице. Тэхен целует его под ключицей и туда же заталкивает водоворот слов: — Красивый, драгоценный, горячий, ты, — шепчет он, — ты, ты. Ты. Как ты хочешь, чтобы я это сделал? — Не знаю, — скулит Сокджин. Руки путаются в руках, становятся их общими — ноги, глаза, дыхание и движения век; своими остаются только слова и чувства. Тэхен отлипает от него, и Сокджин впервые за это время полностью наполняет легкие кислородом. Пахнет возбуждением и диффузором «лесное очарование». Соленый, естественный терпкий аромат их тел оказывается на языке. Тэхен садится на колени, уложив ноги между его бедер, и Сокджин успевает только немо раскрыть рот, когда чужие губы с силой кусают его плечо. Кожа горит и пульсирует. Он так и не издает звука. Тэхен гладит ладонью место укуса, и Сокджин чувствует, как там остается рельеф его зубов. — Больно? — спрашивает Тэхен. — Больно, — отвечает Сокджин. Он ждет «терпи», потому что это было бы правильно, в этих словах они бы остались самими собой: нелепо влепленным друг в друга разноцветным пластилином, все пытающимся подогнаться под нужную форму. Тэхен ничего не говорит, наклоняется и кусает другое его плечо. В этот раз Сокджин не сдерживает жалкого, даже постыдного всхлипа. Тэхен лижет туда, куда кусает, ведет свою карту и везде — следы зубов, засосы, стекающая на простыню слюна. Тело Сокджина перестает принадлежать ему. Он — чистый лист бумаги. Он — чужое произведение, оставленное десертом, и никогда он не сможет больше поднять глаза или руку без приказа. На него наваливается блаженная тяжесть власти Тэхена над ним, бескрайняя экстатическая глубина его готовности делать ему приятно. Тэхен оставляет бордовый засос на ляжке, не жалея силы и зубов, когда Сокджин просит его подняться и искусать ему шею — все ниже нее саднит и гудит, словно кожу пустили под мясокомбайн. Он чувствует бесконечный шепот своего тела, которое уже не может быть его, потому что Тэхена теперь там больше — его яркий, искристый свет вливается в Сокджина через вмятины от зубов. Внутри становится тепло-тепло. Его распирает и выворачивает от количества Тэхена. Наверное, он может лопнуть. Сокджин поднимает голову выше, позволяя Тэхену и его языку обработать беззащитное место прямо под челюстью. — Нравится? — Тэхен подбирается губами к уху, кусает хрящ и ненавязчиво трет мочку между резцами. Кусай, хочется сказать Сокджину. Откуси и ее тоже, как сделал это со мной. — Очень. Давай теперь я. Позволь мне. Они начинают меняться местами, переворачиваться в своих-чужих конечностях, путаются ногами и Сокджин смеется прямо в плечо Тэхену, когда тот все же оказывается распятым под ним. Они встречаются глазами, как будто впервые. В этот момент они не те, кто называются Ким Сокджином и Ким Тэхеном, им не двадцать и не пятьдесят, они не в Тэгу, не в кровати и более того — лишены всяких мыслей. Они наги перед друг другом в самом естественном понимании: не две души и два тела, а один человек, полностью заполнивший собой другого. Глаза Тэхена больше не кажутся Сокджину бесконечно пустой чернотой, в полумраке ночи он видит их светящимися, похожими на светлячков. Это обычные красивые глаза, глубокие и задумчивые, совершенно им неизведанные, но пленяющие. Он наклоняется и сухо прикладывается сначала к правому, потом к левому. Тэхен разве что успевает опустить веки. Сокджин целует его губы, под кадыком и почти чинно прокладывает дорогу поцелуев к ключицам, предплечью. Своими руками он берет руку Тэхена, подносит к губам и целует ее тоже. Сначала пальцы, затем костяшки, тыльную сторону и ладошку. Туда — в самый центр. — Щекотно, — отзывается Тэхен. Он не спускает с Сокджина голодного, жаждущего взгляда. Сокджин прикладывает раскрытую ладонь к своему лицу, управляет чужими пальцами. Указательным он пересчитывает себе ресницы и брови, пока кусает большой. Тот отправляется в податливый, влажный и горячий рот, встречается с языком и зубами. Мизинец царапает мочку. — Порнография, — стонет Тэхен, оттягивая отправленным в рот большим пальцем губу Сокджина. — Твои губы как порно. Я бы выебал тебя в рот, просто чтобы смотреть, как они обхватывают мой член. Как растягиваются по нему и заворачиваются от частого движения. Красные, опухшие, саднящие. Ты бы задыхался. Вибрация учащенного пульса на запястье мелко отдается в щеку. Сокджин выпускает руку и палец, оттягивающий его губу изнутри, покидает жарость рта с большой амплитудой. Губа дергается на место. Тэхен снова стонет и закатывает глаза. Тогда Сокджин исцеловывает его грудь и позволяет вцепиться в волосы на затылке, вдавливать нос в ребра, пока грудь под ним раскрывается в желании набрать еще чуть-чуть кислорода. Тэхен совсем подростково задыхается. Внутри под губами все трепещет. Сокджин словно целует раскрытое наголо сердце, теплое и мягкое. Бьющееся быстро-быстро. — Я сейчас взорвусь, — умоляет Тэхен, — если ты там меня не потрогаешь. Язык Сокджина горячий и совсем чуть-чуть шершавый. Кожа липнет к коже, мышцы к мышцам, связки к связкам, кости к костям. Сокджин искренне и без лукавства жалеет, что обладает телом, что не может вылезти из него — грузного, ставшего одним искусанным куском плоти — и разъединиться на волокна, чтобы срастись с Тэхеном, стать им, рассыпаться и окончательно раствориться в его зажеванных мычаниях, теплых руках и его удовольствии. — А ты кончишь для меня прямо так? Тэхен мотает головой из стороны в сторону, явное «нет», и Сокджин чувствует азарт доказать, что Тэхен сделает это — если Сокджин попросит. Он, скользнув вверх из глубины удушающей духоты, задевает губами сосок. Тут же кусает его, тело Тэхена выгибает дугой навстречу. Просяще — продолжить. В мольбе — сгрузить все напряжение, нажать на нужную точку. — Тебе нравится, когда грязно, — шепчет Сокджин. Он ведет ногтем от соска до пупка и оставляет за собой белый след. — Нравится, когда мокро и громко. Сокджин кусает между ребер, прихватывает кожу зубами. Принадлежность. К глазам пеленой накатывает жар. Кто-то на втором этаже скрипит деревянными половицами, звук тонет в тяжелом, надсадном дыхании. В комнате становится нечем дышать еще двадцатью минутами ранее. Сокджин прижимается губами к Тэхену, к его таким же раскрытым в просьбе губам, и застывает, парализованный накрывшей его теплой волной. Они трутся носами, пыхтят и пускают слюни друг другу в рот, это теряет все краски человеческого, но это самое человечное, что может происходить между человеком и человеком. Это близость, неизмеримая проведенными вместе часами и выученными секретами, разговорами, честностью. Эта близость физическая, материальная, перетекающая от одного тела в другое и они, соединенные таким откровением, наги перед друг другом как вымытые в молоке дети. — Нравится слышать, как я задыхаюсь тобой, — Тэхен застывает с открытым ртом, будто собирается съесть слова Сокджина, разжевать каждую букву и проглотить. — Кончи для меня прямо сейчас, Тэхена. — Мне не шестнадцать, чтобы обкончаться в трусы без стимуляции. Пососи, Сокджинни. Сокджин смеется. Мокро и жарко целует взмокшую кожу на бедрах. Под — крупно дрожат мышцы. Тэхен напрягается, когда губы начинают шуршать по ткани боксеров. Сокджин упирается щекой ему в член, трется носом в мокрое пятно на ткани. Громко и душно выдыхает. Тэхен стонет. — У тебя дрожит и звенит внутри, — губы касаются эрекции при каждом слове. Тэхен нагибается, чтобы смотреть. По виску его скатывается капля пота. Сокджин жалеет, что не в силах слизать ее прямо сейчас. — Я чувствую, как все твое напряжение скапливается прямо здесь, под моими губами. Тебе так хочется… — Блядь, Сокджин, мне очень хочется, — спешно перебивает его Тэхен, — очень, чтобы ты взял в рот. Иначе я взорвусь. Сокджин снова утыкается носом, надавливает и ведет вверх-вниз. Снова снизу-вверх. Он слышит, как Тэхен стонет, тело под ним вздрагивает и натягивается в невозможности испытать напряжение сильнее. — Тебе так хочется, чтобы твой член оказался в жарком, теплом, влажном и узком месте, чтобы его сжимали мои щеки и всасывал в себя мой рот. Хочется, чтобы язык давил прямо в середину, где лучше всего. Где приятнее. Представляешь, какое там пекло? Как там скользко, если протолкнуть поглубже? Насадить, потому что я бы не сопротивлялся. Прямо в горло. Исследовал бы мой заглот. И ты бы толкался, сильно, мощно, пока я не задохнусь, а потом кончил прямо в горло. Сокджин целует тазовые косточки через ткань, оттягивает ее и слышит, как Тэхен давится воздухом в предвкушении, но вместо получает поцелуй в кожу и шлепок резинки обратно. Тэхен шипит. — Мне больше нравится на лицо, чтобы сперма путалась в волосах. — Тебе высунуть язык? Дрожь внизу живота стягивается, поджимается. У Сокджина дрожат ресницы. Он облизывает губы и облизывает, чтобы смотреть, как Тэхена больше не существует рядом с ним человеком; пачкает слюной ткань боксеров и дышит через рот. — Ну ты и блядь, — стонет Тэхен. Сокджин еще пару раз проезжается щекой по его члену, почти не надавливая, и целует его чуть ниже пупка. Кожа там липкая от испарины и натянутая, словно на барабан. — Тэхена, — сбивчивым голосом зовет его Сокджин. — Сокджин. — Тэхена, кончай. Кончай прямо так. Прямо сейчас. Я все слижу. Тэхен сдается. Он запускает руку в волосы Сокджина в последний момент, сжимает их и натягивает, а потом вминает его с готовностью открытый рот себя в пах. Даже через ткань трусов Сокджин чувствует, как содрогается его член и сокращаются мышцы. Тэхен стонет громко и несдержанно. Сокджин бы смотрел на него, не отрываясь, если бы рука в волосах не вжимала его нос в яйца. Хочется зацеловать впалый смуглый живот, укусить под коленку и слизать всю сперму, проглотить и облизаться. Сокджин послушно ждет, когда сможет хотя бы вдохнуть, и Тэхен через пару секунд отпускает его, чуть пригладив по горячей щеке. — Я кончил в трусы, — как-то весело замечает он. Гладит еще раз, уже нежнее. — Ты умеешь отлично трахаться, Сокджин. А теперь слижи все, как и обещал. Послушно, безропотно. Быстро, быстро. Сокджин стягивает трусы с Тэхена, откидывает их на пол и высовывает язык наружу, прежде чем размашисто пройтись им по члену. От гиперстимуляции Тэхен дрожит и мычит. Сокджин слизывает все с его живота, обсасывает головку и целует в пупок, доказывая, что он все-все сделает. Во рту становится сухо и терпко. Он безостановочно сглатывает. Приподнявшись на локтях, потный и дрожащий Тэхен не моргая смотрит на Сокджина глазами-светлячками. — Ты был громким, — одними губами говорит Сокджин. Тэхен хмыкает. Пододвигается, чтобы полусидеть у спинки кровати и откидывается, прислоняясь лопатками к холодной стене. — Ты тоже будешь. Растяни себя, я хочу смотреть. Сокджин замирает, как испуганный зверек, вытягивается по позвоночнику. Встает, ноги скрипят и гудят, и стягивает с себя боксеры. Те летят на пол вместе с давно сброшенными клетчатыми пижамными штанами. Он опускается на колени в другой части кровати и тут же в его спину прилетает негромкое, но отзывающееся в сознании на совершенно других частотах: — Нет, повернись ко мне. Я буду смотреть, как ты засовываешь в себя пальцы. Растягиваешься вокруг них, только чтобы я засадил туда член, только ради меня. Потому что ты хочешь быть насаженным. Давай. Сокджина трясет. Он едва понимает, что делает; руки трясутся тоже, почти неконтролируемо его тело совершает амплитуды и перестановки в пространстве. Выдавленная смазка из бутылька капает на кровать. Прежде чем завести руки за спину, Сокджин поворачивается через плечо и смотрит на Тэхена. Тот вяло поглаживает ладонью свой член. Хочется заскулить вслух. — У меня давно никого не было, но перед поездкой я немного занялся приготовлениями. Лоснящийся от лубриканта палец всасывается вовнутрь, и Сокджин стонет в матрас. Мычание происходит из его грудной клетки, зарождается там и вырывается наружу сдавленным звуком принадлежности. Тело все еще не его, даже палец, который разрабатывает его — не собственный. — Для меня? Ты не просто ждал, ты хотел, чтобы это произошло. Сокджин всхлипывает, кивает, и на секунду становится оглушительно больно, приходится стерпеть это, проглотить, как терпишь в детстве замазанную перекисью коленку, все щиплет, а потом болезненно скатываются корочки. В пять это очень больно. В двадцать оказывается, что тоже. — Да, да, — с придыханием повторяет он, — да, очень. От постоянного движения кисть затекает, локти трутся и ноют, весь Сокджин обнаруживает себя в приятном ступоре и без единой отличной от секса мысли в голове. Он раскрыт перед Тэхеном наголо, выставлен на обозрение и в моменте ощущает себя не человеком и даже не существом, только импульсом — безоговорочно искрящимся в направлении лишь Тэхена одного. Время делается эластичным, растянутым звуками непрерывного хлюпанья и движением. Стимуляция доводит Сокджина до точки, он ложится на живот, уткнувшись лицом в матрас, и тогда Тэхен прикасается рукой к внутренней стороне его бедра. Его тело — всего лишь собственность, предмет, и, хотя он походил по рукам, которые нещадно им пользовались, тем не менее он словно всегда принадлежал Тэхену. Поцелуи опускаются к ляжкам. Эхо звонкого чмока в бедро стучит в ушах Сокджина вместе с собственным сердцем. — Давай без презерватива, — он не знает, различимы ли его слова и не издает ли он одно лишь бульканье. — Кончишь в меня. — Потом будет неприятно, — голос Тэхена доносится откуда-то сзади вместе с прелыми поцелуями и укусами. Спину он еще не пометил. — Ну пожалуйста, пожалуйста, Тэхена. Выеби меня. Упирается носом в кровать. Опять кто-то скрипит половицами за дверью, но в этот раз Сокджин не обращает внимания. Он задыхается, потому что Тэхен просовывает в него головку, даже не предупредив. Все перестает походить на реальность, перед глазами картинка размывается мозаикой из мутных кружков, блюрится четкость и остаются только огромные неаккуратные мазки: как Тэхен вставляет ему до упора, его руки бродят по местам укусов и жмут на них, как на клавиши пианино, его глубокое и громкое дыхание, которое селится на собственном позвоночнике, грудная клетка, вжимающаяся в лопатки. Когда Тэхен входит в него, Сокджин слышит собственный голос, снова и снова, странные первобытные звуки бульканья. Хочется прижаться к нему, но не получается, и он бессмысленно вцепляется правой рукой в простыню. Они не переплетают пальцы, не трогают друг друга как влюбленные, изучающие тела. В этом остается нечто более интимное, доисторическое и животное, имеющее почти ритуальный характер. Тэхен выскальзывает из него, падает назад и долго-долго смотрит, как Сокджин сжимается вокруг пустоты. — Иди сюда, ко мне. Сокджин не уверен, способен ли он сейчас слышать что-либо другое. Что-то меняется, обретает иную форму, до этого неизведанную и неопознанную. Сокджин, знающий все о сложности и хитросплетении человеческих чувств, в их отсутствие просто теряется. Становится таким же животным, как и Тэхен, и это ощущается самым правильным моментом из возможных. Он подтягивается к нему, Тэхен успевает опереться на стену и полулечь, вытянув ноги. Пальцы на его ногах поджимаются и пятки трутся о матрас. Сокджин разворачивается к нему лицом, и Тэхен разворачивается лицом к нему тоже. В этот раз диалог выходит под густым молчанием, спрятанный от глаз всех людей на планете и даже они, ведущие его, не могут слышать и видеть. Тэхен говорит ему молча: «Ты драгоценный, Сокджин, и я не заслуживаю быть с тобой здесь и сейчас, но я и не хочу извиняться за это, потому что это значило бы, что я жалею, но я не могу жалеть о том, что происходит между нами». Сокджин также молчаливо отвечает очень простое, очень человеческое: «А я люблю тебя». Он перекидывает ногу через его бедра, опирается руками об изголовье и позволяет Тэхену снова оказаться внутри. Стон вылетает из одного рта и тут же оказывается в другом, прижатый языком к щекам. Сокджин не успевает сделать и пары движений, Тэхен перехватывает его за талию обеими руками, сжимает в них и заставляет замереть, чтобы самому вбиваться в податливое тело, которое он сделал своим. Липкие звуки, шлепки, тяжелые вдохи, плевки в рот, мазки языка, звон долбящего члена и хлюпанье в заднице, плотный купаж облепляет потные тела новой кожей. В какой-то момент Сокджину кажется, что его попросту переломят пополам, настолько жестко Тэхен берет его, буквально втрахиваясь в него на весу. Душно Тэхен прижимается губами к его уху, дышит туда, хотя в рот попадают взмокшие пряди волос. — Я люблю тебя, — то ли Тэхен говорит это между вдохов, то ли процеловывает на хряще кодом Морзе. Сокджину кажется, что он кричит. Происходит это взаправду или нет так и остается непонятым. От ощущения всей этой силы ведет окончательно, превращая все тело в одну сплошную эрогенную зону, всполохами едва не загорающуюся, стоит немного сдвинуть ладонь на ягодице или пройтись близ простаты, зажав чувствительный член между животов. Нет ни тел, ни рук и ног, глаз или голоса, остаются только кости, шлепки, дыхание в ухо. — Согласись ты отсосать, я все же кончил бы тебе в глотку, чтобы ты давился и обратно сперма у тебя шла через нос. Слова Тэхена Сокджином не перевариваются и не осознаются в той степени, чтобы что-то ответить. Тэхен произносит их скорее для себя, догоняется пошлостью — и кончает на глубоком вдохе. Его грудь с силой распирает, думается, она может взорваться, и из легких тогда вылетит стая мотыльков. Внутри Сокджина становится липко, как и снаружи, и тепло. Он разглядывает пятна перед собой: Тэхен хмурит брови, неосознанно открывая и закрывая рот. У него дрожит челюсть. Сокджин явно и четко сожалеет, что теряет время на моргание. Когда Тэхен издает последний звук, похожий на начало асфиксии, и обмякает, Сокджин содрогается сам. Беззвучно втягивает ртом исходящие изнутри мольбы и так и остается с вжатыми до упора яйцами хватать воздух, безвольной перчаточной куклой, насаженной на член вместо руки. От того, как он бесконтрольно сжимается, Тэхен шипит сквозь зубы. Мир вокруг глаз пересобирается в новую картинку. — Ты так сжимаешься, но у меня больше не встанет, — смеется Тэхен. Его губы находят щеку и мокро упираются в нее. — И у нас ничья. Ты тоже кончил, хотя я ни разу не тронул твой член. Сокджин вяло кивает ему головой, хочет сползти, но колени не держат. — Да, вместо этого ты обдолбил мне простату. Кажется, раздается хохот. Тэхен обнимает его и спускается вниз вместе, переплетаясь телами. Минута за минутой они лежат, вдавливаясь друг в друга грудью, и восстанавливают дыхание, мысли. Себя. — Надо помыться и открыть окно, тут все провоняло сексом, — когда Сокджин говорит, голос хрипит. — Пофиг. Мы же ебались, это естественно, что пахнет нами. Сокджин четко и ясно осознает, что не помнит, кричал ли он или громко стонал, что он делал последние два часа — только Тэхена, содрогающегося под ним, и собственный оргазм от оргазма чужого. Прокашлявшись, он упирается носом в ключицу Тэхена. Тела их липкие, заляпанные и взмокшие. — Ты не собираешься вынуть свой член из меня? Тэхен смеется с закрытыми глазами. Сокджин понимает, что никто не пойдет мыться или открывать окно и бессильно смиряется с этим апогеем грязи. Завтра будет хуже, но это все завтра — спертый воздух, горящее от десятка укусов тело, синяки, следы зубов, гудящая задница, болящий живот, все завтра, завтра, завтра. Сегодня… Сегодня Сокджин тоже выбирает просто жить. — Не-а. Не дам вытечь из тебя ни капли, ты же так просил меня об этом, Сокджинни, — если бы он не был покинутым даже крупицей силы, Сокджин бы покраснел или сжался, но вместо этого только вертит задницей. Член в нем хлюпает вместе со смазкой и спермой. — Пусть все внутри тебя засохнет. Хочу заснуть так. — Свинство. Тэхен снова сжимает его в руках крепче, утопая в духоте. Стоячий запах хорошего траха застывает в комнате. Сокджин думает, что это все правильно и неправильно одновременно, его собачье желание ласки и молчаливое Тэхена «знаю», и это может кончиться плохо. И кончится. Тэхен как пропасть, до дна которой он может дотянуться. Пустота, которая хочет, чтобы ее заполнили. И Сокджину для такого все еще поразительно не жаль себя.