Теория многоугольника

В пряном дыму выставленных у лотков с едой печей на длинной улице, во влажных узких тропах, ведущих к реке, в мелькающем свете всевозможных завлекающих вывесок, манящих купить стеклянные шарики, кофе, глинтвейн, бабл-ти, бумажные фонарики, расписанные детьми из онко-диспансера, печенье в виде колец, в запахе, в звуке, в шепоте и крике, в бесконечно дрожащем голосе — хриплом, но блаженном — Сокджин понимает, что находит себе новый непозволительно кощунственный вопрос. Намджун спрашивает: — Юнги, ты почему не на машине? Юнги что-то отвечает ему, но Сокджин почти не слушает. Вопрос вертится в голове и бьется о стенки черепа как шарик от пинг-понга, цокает и скрежещет. Сокджин морщится. Ярмарка в честь праздника фонарей выглядит сказочно. На очередном повороте до первого магазинчика у ручья Чхонгечон стандартная и рутинная украшенная аллея. Блестящие гирлянды на голых корягах деревьев. Юнги обменивается со знакомыми рукопожатиями, чуть отстает от них. С сытым и от этого внимательным и колким взглядом Намджун путается им в ресницах Сокджина. — А Тэхен почему не пошел? Всем так нравится что-то спрашивать. Сокджин оглядывается, чтобы не смотреть в ответ. Дома на перекрестке теплые, добротные, утопают в мягком свете улиц с дорогой арендой. На некоторых оконных стеклах нарисованы витражи, блестят башенки, фонарики. Везде наружные лестницы. Никаких граффити и полуживых тел около ворот. Кто-то повесил темно-синюю гирлянду из картонных колечек на балконе. Наверное, дети. Когда их догоняет Юнги, хлопает по спинам, рядом начинает гавкать собака, но не озлобленно и бешено, а скорее любопытно: стой, кто это мимо идет? Сокджин смотрит на нее чуть дольше положенного, и она успокаивается. Виляет хвостом, пока ее саму не дергают за поводок. — Он на новых курсах. Нужно подтянуться для летней сессии, ему сказали, что это добавит баллов в глазах преподавателя. — Но он же хотел попасть на фестиваль, — задумчиво протягивает Намджун. — Не смог, — снова отвечает ему Сокджин. Хосок и Чонгук встречают их радостными приветствиями. Они расхаживают по фестивалю почти час, прежде чем Хосок начинает ныть, как ему хочется перекусить и тычет пальцем в абсолютно любую палатку с едой, чтобы его услышали. Покупают всего понемногу: кальмары в кляре, токпокки, рисовые и жаренные пирожки, все это отвратительно заправляется невозможно ядреной газировкой, пущенной по кругу. От холода и голода еда кажется в разы вкуснее, и Сокджин зевает, лениво разглядывая толпы сменяющих друг друга людей: кто-то заканчивает и облизывается, забирая давно переставший бодрить вонючий кофе в бумажном стаканчике, другие спорят, какой вкус для пирога лучше — лимонный или клубничный, потому что не хотят тратить деньги на две порции — отовсюду смешиваются запахи, воняет дымом, бензином от привезенных аттракционов, ноздри покалывает от берущего свое по вечерам мороза, все вокруг светится и переливается. Сокджин фотографирует Тэхену все, что тот упускает из-за своих новых вечерних курсов, диалог оказывается завален совместными селфи — Чонгука ни на одном из них нет, и Сокджину немного стыдно, но он не зацикливается на новом для себя чувстве; Тэхен отправляет смеющиеся смайлики и сердечки в ответ, притворно выписывая, как ему грустно одному. Сокджин отвечает, что скучает, а потом блокирует телефон. — Нам нужно собраться на совместный просмотр фильма, — говорит Намджун. Рот у него измазан в клубничном джеме, и губы липнут одна к другой, сколько бы он не вытирал их бумажной салфеткой. — Что-то из классики. «Заводной апельсин»? Хосок булькает и толкает плечом Юнги, прежде чем засмеяться вслух. — «Король масок» девяносто шестого, — продолжает Намджун. Тут прыскает и Сокджин, и они заливаются смехом вчетвером, пока Намджун глубоко закатывает свои глаза, причитая: — Вот вроде приличные люди, понимающие культуру… Взрослые, почти образованные. Стоящий рядом Чонгук громко хлюпает газировкой, прежде чем передать пластиковый стакан с логотипом танцующего розового слона Сокджину. Чонгук нагибается и касается его запястья, выглядывающего из-под дутой куртки, молчаливо привлекает к себе внимание. Неозвученное вслух «будешь?» он показывает всем своим видом, и Сокджин благодарно кивает. Обхватив пластиковую трубочку губами, делает один большой сюрп. Чонгук не отрывает от него взгляд вплоть до момента, пока Сокджин не передает стакан дальше. — Никто не будет смотреть с тобой псевдоинтеллектуальные нудные фильмы, просто чтобы при обсуждении ты уделал всех своими непревзойденными глубокими мыслями, познанием истин и смыслом, который открыл тебе Кубрик, — Юнги утешительно похлопывает Намджуну по плечу, когда говорит, и это движение возвращает Сокджина в реальность. Он открывается взглядом от Чонгука, понимая, что слишком долго смотрел на него, на самом деле смотря мимо. — Не парь мозги. Выберем что-то популярное. — Энтони Берджесс, — поправляет Намджун. На вопросительный взгляд он уточняет: — «Заводной апельсин» снят по книге Энтони Берджесса. Кубрик только и сделал, что передал образы на экран. — Книгу написать легче, чем снять кино по ней и не обосраться на всех фронтах, — отвечает ему Юнги. — С чего бы это вдруг стало? Писать тексты так, чтобы заинтересовать читателя одним только образом написанного, ты сравниваешь сейчас с цветастой картинкой, обработкой которой занимается одна десятая зрителей, остальные предпочитают смотреть и слушать только поверхностное представление. Тебе самому-то не смешно? — А видно, что я смеюсь? — Юнги начинает барабанить по ляжке пальцами. У него румяные щеки и маленькие глаза, когда он их суживает, те почти пропадают с его лица вовсе. Похожие на две горизонтальные запятые. — Меня больше всего пугает, что почему-то нет, — Намджун хмурит брови. Ветер раздувает дым от печей, спрятанных в глубине ларьков. Сокджин посмеивается с этой дискуссии и смотрит на Чонгука. Тот не отлепляется от него ни взглядом, ни физически, ни словесно — с того момента, как они махали друг другу на Чхонгечоне, Чонгук оккупирует все его внимание, и Сокджину сначала неловко, а потом просто и пусто. Чонгук открывает рот и хочет что-то сказать, его губы разлепляются и даже слышно первый звук от «я», но Юнги его перебивает: — От такого неуважения Кубрик сейчас восстанет из могилы ради Ким Намджуна. — Да живой он, почему ты его хоронишь? Хосок взрывается хохотом, и газировка чуть не идет у него носом. Вся перепалка проходит куда-то мимо Сокджина, он лениво рассматривает чужие улыбки и улыбается сам, хотя не понимает, почему. После начала учебы Сокджин постоянно думает о том, что упускает что-то во всей истории, и это не дает ему спокойно целовать Тэхена, как не дает порой воспринимать Чонгука как раньше — парнем, едва ли другом, очередным знакомым незнакомцем, одним из бесконечной вереницы лиц, приходящихся по Сокджину в течении дня. Чонгук начинает вглядываться на него так, словно одно затянутое бесконечное ожидание. — Давайте посмотрим комедию, — говорит Сокджин, рассматривая ямочки на щеках Намджуна, — блевотную, отвратительно-нормальную американскую комедию, с которой можно будет позакатывать глаза и порадоваться, что мы не расисты. Чонгук поддерживает: — «Белые цыпочки», я наскроллил с ним тик-токов. Вроде интересный. Обсуждение начинается по новой. Сокджин снова выпадает из него, дожевывая свой рисовый пирожок. Слова все время пролетают мимо, как замечает Юнги, он выглядит рассеянным, и даже не находится с ответом. Может быть. Телефон издает вибрацию, Сокджин цепляется за него пальцами в кармане куртки, выуживает, но при виде уведомления от контакта Тэхена тут же засовывает обратно, прежде чем пресловутый фейслок снимет блокировку и сообщение можно будет прочитать. Сокджин старательно игнорирует внутренний монолог сознания, который словно кричит прямо в рупор черепной коробки. Оно предостерегает, предупреждает, практически умоляет обратить внимание хоть на один знак, но взгляд Сокджина цепляется совсем за другие мелочи: за то, как порой Тэхен улыбается, глядя на него, и складки кожи прячут его родинку под глазом; за то, как почти незаметно и невесомо соприкасаются их пальцы в абсолютно намеренном жесте и не важно, одни ли они или нет. За то, как Тэхен скользит по нему взглядом и тычет языком в щеку, намекая. Внутренний монолог пролетает мимо ушей, не может уцепиться ни за одну из мыслей, потому что все мысли только о Тэхене, весь монолог — против. Весь монолог только про поиск соответствий, отсутствие различий, про старые грабли, оставляющие ощутимую вмятину посередине лба. Сокджин совсем не хочет вспоминать, как много раз он так же сидел на кухне, теребя в руках кружку с остывающим чаем, и отчаянно пытался во взгляде напротив увидеть хотя бы намек на то, что он нужен. Он, в конце концов, не побитая жизнью собака. — Мы могли бы посмотреть его вместе, если они не захотят. Чонгук нарушает его личное пространство. Шепот щекочет Сокджину ушную раковину, от теплого воздуха изо рта у него колышутся кончики волос. Чонгук оказывается слишком близко, и Сокджин не может не обратить на него внимание. Глаза-пуговицы ярко загораются и тут же тухнут, стоит лучам светомузыки от лотка с пирожками сползти дальше. От облегчения, выдернувшись из неприятных ему мыслей, Сокджин чувствует новый прилив отвращения к самому себе, потому что Чонгука он знает довольно плохо и в последнюю их встречу тет-а-тет Чонгук сказал, что они с Тэхеном все же спали. Чонгук протягивает руку, и Сокджин в отчаянии и смятении чувств невольно наблюдает, как тот постукивает ему пальцами по тыльной стороне ладони. Кожа у него горячая и стукается, как раскаленные барабанные палочки. — У меня, — продолжает Чонгук. — Но тогда придется на ноутбуке, в общаге телевизор только в общей комнате. Да ты и сам знаешь. Сокджин почему-то уверен, что все смотрят на их перешептывания, хотя он слышит, как дискуссия между Намджуном и Юнги перерастает в новую плоскость. Он переспрашивает: — Что? — Фильм, — отвечает Чонгук. — Вдвоем? Сокджину чудится, что голос Чонгука дрожит, когда он произносит неуверенное: — Да. Разговор выходит странным. Сокджину все больше и больше кажется, что Чонгуку что-то от него нужно, и чем сильнее он об этом думает, тем явственнее не может осознать, что именно, и тогда все дороги спотыкаются о Тэхена. Хочет ли Чонгук вернуть Тэхена? Хочет ли он подобраться к Тэхену через Сокджина? Какие-то вечные недоговорки, ужимки и прижимки между ними тремя Сокджина возводят в новую грань его личности — никогда еще за всю свою жизнь он не ощущал себя настолько неосознающим, что, как и зачем вокруг происходит. Ему будто вновь шесть, он сидит на попе в песочнице и спрашивает у воспитателя, милого мужчины средних лет, указывая при этом на Чонгука пальцем: «А что ему надо?» Когда Юнги интересуется у него, почему Сокджин выглядит так, словно беспрерывно таскает в голове все тяжести жизни, Сокджин улыбается, признаваясь: может быть. Он говорит Юнги, что не думает о проблемах дольше одного дня, но при том продолжает вынашивать их в себе и вылизывать все дольше и больше. Это нормально, он знает, мозг всегда найдет, что обсасывать, если его не занять делом. Это человечно. Сокджин почти, почти к этому привыкает. — Хорошо, давай, — в конце концов он соглашается, — и лучше у меня. Подключимся к телеку, будет удобнее. Во вторник по расписанию почти свободный день. Ты как? Чонгук с готовностью кивает, едва не задевая его щеку носом. — С тебя закуски, — шепчет ему Сокджин, чтобы не перебивать дискуссию остальных. — Адрес хоть помнишь? Чонгук снова кивает и улыбается. В уличном свете его глаза, круглые и черные, выглядят бездонными и почти можно рассмотреть в них свое отражение. — Не все гениальное — просто, но и не все непростое — гениально, — Юнги упорно не отстает от Намджуна, тычет ему куда-то под ключицу. В итоге они все же отлипают, доев и допив купленное, и закоченелыми ногами растряхивают те на пути по фестивалю: обходят стенды с шаржами, ручными игрушками, бесконечными воздушными шариками всевозможных персонажей, видов, форм и расцветок, дети такие канючат на каждом шагу. — Нельзя же не признавать гениальность «Заводного апельсина», Юнги, ты совсем уже. Гений Мин Юнги отказывается признавать наотрез — но не подает виду, конечно, хотя Намджун его всячески на это поощряет. Сокджин посмеивается, глядя на них. Хосок же, достаточно наевшийся и восполнивший баланс сахара в организме, веселится и реагирует на происходящее с обычным для него энтузиазмом: иронично, как прямолинейность сконструированного Намджуном нарратива замечательно отвлекала от настоящей цели их вопроса. — Да мы все уже поняли, какие вы два философски мыслящих эстета, — говорит Хосок, — один пуще другого. Вопрос-то остается открытым. Соберемся мы фильм смотреть или нет? — он едва запинается и окончание фразы тонет в людском гомоне и растянутом звуке «е». — И Намджун. Кубрик стоически мертв с девяносто девятого года. Я погуглил. Намджун глубоко и тяжело вздыхает. — Боже мой, тюлень! На взвизг Сокджина синхронно оборачиваются все, кто слышит, и он указывает носом в сторону, чтобы было понятно, про что он. Смотрят туда не только его друзья, но прохожие тоже, какой-то ребенок в толпе повторяет за ним, кричит «тюлень», не выговаривая при этом букву «л», у него получается сказать только что-то невнятное, вроде «тюнь». — Играем? — с небывалым азартом отзывается Чонгук. Сокджин без задней мысли хватает его за руку, и Чонгук зачем-то тут же переплетает их пальцы. Тепло собирается от сомкнутых ладоней, концентрируясь в одной точке его тела, а тело при этом становится податливым и мягким, похожим на кусок пластилина, случайно забытый на радиаторе. У Чонгука опять глаза на пол-лица, Сокджин посмеивается — неловко, странно, как загнанный в нору зверь, которого выкуривают из нее дымом, — он пристально смотрит на пальцы, обвившие его, и испытывает необъяснимое чувство, словно с ним упорно флиртуют, хотя это допущение кажется ему странным. Они с Чонгуком одного роста, на том смешная шапка-ушанка. Она ему ужасно идет, сложно отрицать. — Играем, — в тон отвечает ему Сокджин. Намджун прищуривается. — Во что? Ничего не вижу. Хосок смеется и вдруг неожиданно звонко целует Намджуна в лоб. Лицо Намджуна перекашивается в уродливой гримасе отвращения со скоростью выше света, Хосок на это запрокидывает голову, с наслаждением вдыхает воздух и смеется сильнее. Вокруг пахнет готовящейся едой, плохо промасленным попкорном и консервированным маслом для чистки ружей. Со дна Намджуновых глаз поднимается буря, от которой страдает вибрацией его вытянутое тело. — Сейчас будет тирада про пидоров, — Юнги предусмотрительно отходит от ее эпицентра. Сокджин ведет Чонгука в палатку с тиром и вывешенными призами на железных крюках: плюшевые игрушки всех видов живности и пластиковые вытянутые гусеницы, набитые попкорном, все мерно покачивается на ветру под скрип работающей полосы с мишенями. Та, что движется, мерно утекает по кругу, сменяет цели. Утка, цветочек, круг и квадрат. — Нельзя ненавидеть пидоров, если половина твоих друзей — бисексуалы, — риторически замечает Юнги. Его слова приводят завороженного азартом Сокджина в чувство. Тот плавно натягивает звуки на буквы и разбрасывает их за спиной, Сокджин не осознает смысла, но четко чувствует чужой взгляд посреди собственных лопаток. Его рука в руке Чонгука, все еще упрямо сжатая до неприятной влажной теплоты двух человеческих тел, ощущается обрубком. Сокджин видит все со стороны. Как Чонгук смотрит на него, пока он сам разглядывает висящие на металлических крюках игрушки, проткнутые за бирки. Видит его глаза. Глубину посаженных в череп глазниц. Спазм мышц, когда его улыбка дрожит, потому что Чонгук не хочет улыбаться — это Сокджин понимает тоже. Тэхен бы, наверное, схватился за яйца. Усмехнулся бы: «Право, мог бы и подрочить на эту чудную картину». Сокджин не сомневается, что мог бы. — Намджун-хен тонко чувствующее существо, — говорит Чонгук, бросая взгляд через плечо, — это просто надо понимать, он не старых взглядов. Юнги хмыкает: — Так точно. Перечитавший сестер Бронте. Открывший было с запалом раздражения рот Чонгук тут же его захлопывает, потому что Сокджин начинает возиться с их переплетенными руками, выуживает свою. По вспотевшим пальцам ударяет ветер, нагнанный близкой рекой, и это неприятно, но еще неприятнее Сокджину осознавать, что это все происходит будто не просто так. И Чонгук что-то от него, от Сокджина, ждет. Что же ты, Чонгук, ему хочется спросить: не ценишь своего друга или ценишь чрезмерно, и только потому заставляешь чувствовать глупость и недосказанность? Потому ты терпишь бешеную циркуляцию крови в сердце? Сто двадцать толчков в грудину за минуту. Посчитал? Что это такое? А еще — ты разве не был преданным, ты разве не предал? Но когда Сокджин поднимает взгляд к распахнутым глазам Чонгука, проваливаясь в его остро блестящие бездны, в его молчаливое понимание происходящего, сталкивающиеся с таким же непониманием в глазах собственных, все, что он говорит, это: — Красивая ушанка. До аудиального канала долетает крик Хосока: «Ты же мое дитя кукурузы!» и топот ног, сначала отдаленный, а затем почти наступающий на пятки, догоняет их же. Пальцы, еще теплые от его собственного тела, едва касаются тыльной стороны ладони — Сокджин вздрагивает, но может заставить себя отстраниться, оторваться от Чонгукова грустного взгляда, найти для этого более весомую причину. Следующие слова кажутся ему столь же нелепыми, насколько чистыми: — Человек, который мне ее подарил, красивее. Если Юнги и слышит, то старательно делает вид, что нет — он не выказывает признаков жизни, пока Хосок не врезается в него всей грудью на бегу. Загнанно дыша, тот интересуется, в какой очередности будут стрелять. Его разгоряченное радостью тело втискивается между ними раскаленной плитой, сразу же начинается шум, возня, перекрикивания, принимают ли оплату картой или только наличными, Намджун, который подходит чуть погодя, лаконично вслед этому замечает: «Он как ребенок. Если не уложить спать вовремя, начнет беситься». — Сокджину выигрываем тюленя, остальных по возможности, — Юнги первым берет ружье в руки. Плюшевые серые тюлени с глазами-кнопками и милыми пришитыми усами висят любых размеров. Большие, маленькие, в виде брелоков и даже махровых нашивок на одежду. — Хен, — зовет Чонгук, — что за ненормальная тяга к тюленям? Юнги целится и говорит: — Почаще бы общался со своим хеном, знал бы, — он стреляет и сбивает первую мишень с громким лязгом, — кто и на что дрочит. — Не слушай его, — Сокджин отмахивается, возвращает лицу беспристрастное выражение, телу расслабленность, нарочито выставляет напоказ улыбку — знает, что поверят. — У меня коллекция всевозможных видов, размеров, фигурок, короче всего, что выглядит как тюлень. Они кажутся мне милыми. Может быть, даже самыми милыми животными на планете. Я бы пошел ухаживать за ними в зоопарк, но туда нужно с образованием. — А почему не стал его получать? — спрашивает Чонгук. — Родители, построенный на пирамиде выгоды мир в целом, — отмахивается Сокджин. — Смотри, а этот на тебя похож. Люблю желтый. Под внимательным взглядом тут же оказывается игрушка в виде желтого лемура с огромными, почти на всю непропорциональную морду, пластиковыми черными глазищами. В них нарисованы пара белых звезд, оттеняющих друг друга. Чонгук уже собирается что-то сказать по этому поводу, но приходит его очередь стрелять. Юнги выигрывает разве что утешительную наклейку. — Будет какой-то DIY, получается. Я правильно сказал? — Хосок перекладывает из одной руки в другую горсть одинаковых стикеров с головой плачущего медведя. Их он держит с двадцаток. И тут Намджун смеется от всей души. Показываются мелкие зубы, он прикрывает их ладонью. В итоге все из них проигрывают минимум по два раза, Чонгук промахивается в утках, Хосок и вовсе не задевает ни одной мишени, Намджун берет в руки ружье и тут же отнекивается, что плохо видит. Они просаживают деньги раз за разом и им всучают дурацкие наклейки как полным лузерам. Не настреляв даже на жалкий брелок, Чонгук слишком раздражается, пыхтит и уходит отлить. Пока его нет, Сокджин последний раз под общий гогот платит за попытку и попадает, на всеобщее удивление, целых четыре раза из десяти возможных. Сонная девушка сообщает ему, что он может выбрать приз из стенда с брелоками и нашивками, прокручивая тот на витрине. Юнги тут же хлопает его по плечу. Все, говорит он, миссия выполнена, бери тюленя и пошли отсюда. Но Сокджин почему-то тыкает пальцев в миниверсию вырвыглазного желтого лемура. Потом они до крайности ругаются с вернувшимся Чонгуком, потому что тот наотрез отказывается принимать подарок. Упершись как два быка, Сокджин и Чонгук перебрасывают друг другу несчастного лемура из рук в руки, словно он тифозное дерьмо, чумной зараженный, и на них странно косятся все, кто это замечает. Сокджин бодается с ним и смотрит на покрасневшее то ли со стыда, то ли от злости лицо Чонгука, и ему кажется, что между ними происходит что-то очень хорошее, хотя потом он, наверное, будет ругать себя за каждое сказанное слово. Когда Чонгук все же сдается под непрерывным шквалом аргументов про «сделать приятно» и «я же тебе хен, ты меня обижаешь», не успевает он сунуть брелок в карман, как заявляет: я не уйду отсюда, пока не выиграю тюленя. Оттаскивать от ларька с тиром Чонгука приходится за шкирку, под железное сопротивление, уговоры и крик всех остальных. И вот они медленно ползут к остановке, растягиваясь по тротуару, и Хосок играется с кучей выданных им рыдающих стикеров. Один от его возни случайно падает в слякоть. Никто его не поднимает. — Аккуратнее, мы на них спустили целое состояние, — говорит Сокджин. — Уважай наши проигрыши. Чонгук тут же возвращается на два шага назад, выуживает из грязной лужи наклейку, обтирает ее рукавом куртки и только тогда дает ее Сокджину, словно его только что об этом попросили. Намджун, доселе идущий сзади, наклоняется к Юнги и полушепотом интересуется: — Что сегодня происходит? Чонгук обхаживает Сокджина, что ли? Что ему отвечает Юнги, Сокджин не слышит. Неудобные слова Намджуна отвлекают Сокджина от попыток не размышлять: Чонгук робко, по-ребячьи провоцирует его — чтобы что, чтобы что-то. Что-то, обязательно связанное с Тэхеном. Кажется, думает Сокджин, перепрыгивая лужу, круг замыкается. Его не радует, не огорчает, не удивляет, не заставляет даже всполохнуться — Чонгук, в общем-то, хороший человек. Хосок внезапно вспоминает, уже окончательно домерзая в ночи на остановке: — Блядь, друзья. Так мы будем вообще фильм смотреть? На старом покосившемся кирпичном здании в районе Синчон ярко подсвечивается «Булочная». Иногда Сокджина раздражает неоновый свет вывески или то, как часто она перегорает, все это видно через окно на его кухне, если не зашторивать. Булочная… Можно закрыть глаза и представить себе заварное пирожное, щедро натертое лимоном и посыпанное сахарной пудрой, слюни начинают течь, остывая на подбородке. Или пышный, еще горячий багет, который подносишь к носу, не можешь надышаться, кусаешь от целого, хоть мать строго запрещала, но как удержаться. Румяные булки, пирожки с яблочным джемом, истекающая глазурью ромовая баба, липкая даже на вид, круассаны и эклеры. От домофона разлетается удушливо-громкая трель. Чонгук за считаные секунды преодолевает путь от входной двери до квартиры, так быстро, что его лицо кажется Сокджину неестественно красным и запыхавшимся от спринта по лестнице на третий этаж. Он приносит с собой запах улицы на плечах и смущенную, даже виноватую улыбку, и шелестящий пакет из «Севен-Илевен», который призывно постукивает чем-то внутри. — Зачем столько всего? — говорит Сокджин, проходя на кухню. Там он начинает разбирать принесенное: мандарины, чипсы, сырные и со сметаной, кукурузные палочки, шоколадные от «Пеперо», связка хорошего немецкого пива, попкорн. — Это человек на пять, не иначе. Хозяйственно Сокджин расставляет все по местам, ставит пиво в холодильник и стаканы к нему на стол таким образом, чтобы легко было налить себе добавки. Педантично поправляет краешек упаковки чипсов, вогнутый вовнутрь. Сначала смотрит в окно, там все еще горит «Булочная». Затем на Чонгука. — Не знал, что тебе больше нравится, хен, — говорит Чонгук. Он стоит в проходе. Румянец сходит с его щек акварелью, в ярком свете Чонгук Сокджину напоминает воробья, такой же взбалмошный, пышногрудый и растрепанный. Он хочет сказать — зря. Зря ты сюда пришел, Чонгук, потому что я не понимаю, что ты от меня хочешь, но я чувствую, что это закончится тем, где мы оба будем несчастны, а понимая это, разворачивайся и уходи. Сокджин сжимает губы. Больше всего становится неприятно, что он сам молчаливо на все соглашается, словно ждет, чтобы кто-то подтолкнул его к голосу разума. Тело весь вторник кажется ему тяжелым и обрюзгшим. Целый день оно носит в себе непосильное знание того, что Чонгук придет и обязательно скажет что-то непоправимое. — Может, — голос в тишине собственной квартиры разбивается о стены и рикошетит от них, как эхо, — хочешь сладкого? Чонгук согласно кивает. Улыбка на его лице теплая, как случайно забежавший на кожу солнечный зайчик. — Я люблю сладкое. Тогда они идут в коридор, одеваются, накидывая на себя куртки и тапки, и спускаются на улицу, хотя Сокджину немного стыдно, что он заставляет только что пришедшего Чонгука проделывать этот ритуал просто от того, чтобы потянуть время. Вечерний воздух щипает загривки по линии роста волос. Солнце садится около двадцати минут назад. Перебежав дорогу, «Булочная» встречает их джазом и стоялой духотой с запахом выпечки. Диззи Гиллеспи поет о звездах. Сокджин вспоминает об отце, который обожает джаз, на все свои дни рождения он ставит пластинки Билли Холидей и Майлза Дэвиса и заставляет маму танцевать с ним под «Moon Dreams». Сокджин в это время обычно снимает их на память. Сейчас ему кажется, что это слишком хорошее воспоминание для вечера, хотя он пританцовывает у кассы. Чонгук замечает это и смеется. Его рука на пояснице обжигает через слои ткани, пусть он и быстро ее убирает. Под закрытие на витринах практически ничего нет, поэтому Сокджин просто берет остатки эклеров, пирожного с лимонным курдом и один трайфл с ягодами. Все пробивают со скидкой в пятьдесят процентов. В квартире они открывают по банке пива. Сокджин предусмотрительно переливает то в стаканы, потому что так ему нравится больше. Чонгук в это время рассматривает его тюленью коллекцию, разбросанную по гостиной в разные углы. — Странно, — говорит он, беря стакан с холодным пивом. Когда он подносит его ко рту, газы прыгают прямо ему в нос. Морщится. — Почему я не заметил? Наверное, думает Сокджин, потому что мы не общаемся часто, и ты не бываешь у меня в квартире. В ответ он просто пожимает плечами. Чонгук выдерживает целых двадцать минут от фильма, прежде чем ставит его на стоп. К тому времени он допивает уже вторую банку пива и его глаза немного сбиваются в кучу, но не потому, что он пьян, а потому, что он расслабляется. Улыбку с его лица словно хорошенько выстирывают. Сокджин молчаливо поворачивается на него, чтобы убедиться, не собирается ли он сделать совсем уж глупость. Его встречает густое нервозное существо, уставившееся на него в полумраке гостиной. Глаза-пуговицы блестят от попадающего на них света. — Я тебе надоедаю? Я докучаю? — спрашивает Чонгук. Он пытается произнести это так, чтобы в словах точно различались одновременно: извинение, мучительное смущение, добавочное притворное смущение — оно сводит к шутке и на нет первое, мучительное, — и понимание, что его простят или уже простили, желание объявить все «ерундой». Сокджин скукоживается на диване, как случайная точка, клякса, которой заляпали обивку и потом не смогли вывести даже самыми ядреными средствами. Он чувствует, что Чонгук о чем-то умалчивает и не может понять: сдерживает ли тот желание отстраниться или желание окончательно обнажить свою душу, выпустить слова нескончаемой вереницей. Нельзя задавать такие вопросы без контекста, без причины, и Сокджин знает, что у Чонгука она есть. — Нет, — отвечает он, — совсем нет. Ты не можешь мне докучать, — потому что они слишком редко общаются, но этого Сокджин уже не говорит вслух. Чешет коленку, подтягивая ту под вторую ногу. На журнальном столе валяются нетронутые сладости. Выложенные на тарелку, они медленно засыхают. Сокджин добавляет честно, как будто пытается на приоткрытую створку души Чонгука показать и собственную: — С недавних пор у меня стойкое ощущение, что тебе что-то от меня нужно, но я не могу разобрать, что именно и это меня угнетает. С того раза, как ты сказал мне про Тэхена. Он… Чонгук не дает ему договорить. Одним большим глотком он допивает пиво и замечает: — Все не так, как тебе кажется, это я могу сказать тебе точно. — Тогда объясни, как мне посмотреть на настоящую ситуацию. Я не телепат. Твои глаза не мои глаза, чтобы понять правильно, как и что происходит в твоей версии. Я смотрю на все и вижу тебя, — Сокджин запинается на половине предложения, проглатывает слова, — и Тэхена. Чонгук стягивает толстовку через голову. На пару секунд его лицо пропадает в складках ткани вместе с гневным изломом бровей и сжатыми в линию губами. Когда он остается в одной футболке, Сокджин уже не смотрит на него вовсе. Экран телевизора со знаком паузы посередине отсчитывает еще час до окончания фильма. Чужой взгляд обгладывает его щеки, и Сокджину становится неуютно даже на собственной территории. — Привязанность не вызывает у тебя панический страх? Ты никогда не думаешь, что тебе легко могут найти замену, потому что в мире существует множество более смешных, общительных, интересных людей? И я не про тот момент, когда смотришь на друга и понимаешь, что — все. Он уйдет. Нет, так не бывает, — Чонгук задумывается. Барабанит пальцами себе по коленке. — Хотя, наверное, бывает. Но это все не суть. Я про то, когда в диалоге проскальзывает событие, на которое тебя не позвали или даже не сообщили, с иными друзьями. Или ты видишь, как прекрасно друг общается с другим человеком, и приходит осознание. Оно бывает таким сильным, что его можно потрогать. Осязаемое осознание, что тебя заменят. Это понимание срастается с Сокджином последние три месяца, а последние две недели он чувствует его в своих легких — грязными наростами и полипами, которые не отрываются, даже если вдыхать кислород другого человека. Тяжесть этих мыслей сопровождает Сокджина по продиранию глаз с утра и не заканчивается вплоть до ночи. Думает, пока чистит зубы, — между Чонгуком и Тэхеном он сам чужеродный элемент. Вирус, разрушающий систему, подтачивающий ее изнутри, заражающий смертельной болезнью. Чонгук своим признанием спускает мысли с крючка, словно до этого все держалось на одной петле, подточив которую, собственную убогость уже нельзя будет загнать в рамки приличия. Намджун говорит, что Сокджин хочет от людей слишком многого — не любви в ответ, но четкого плана, потому что сам Сокджин всегда живет с ним. Быть на первом месте, быть единственным выбором. Если он влюбляется, он строит свое будущее вокруг человека, вписывает его в детальную историю. Это плохо, говорит Намджун. Так нельзя. Сокджину кажется, будь все гораздо проще, ни у кого бы не пришлось спрашивать воняющий дерьмом вопрос. «Я тебе нужен?» После — меняются взгляды, возникают придирки на ровном месте, переходящие в мелкие ссоры, затаенные обиды — они с Тэхеном стоят рядом, плечом к плечу, не разговаривают, не тратят силы, молчат и думают, думать, думать, думать, все, что остается, это думать. «Нет страшнее тюрьмы, чем тюрьма в твоей голове», — говорит Намджун. Сокджин стискивает руки на груди, зажимает зубами губу. — Я не понимаю природы этого чувства, — признание выходит легким, как гусиное перо в противовес мешку, набитому ватой, — но я знаю его. Иногда мне кажется, что только и остается, как молчаливо смотреть на того человека, который медленно занимает твое место. Потом спрашиваешь себя, такое ли это место было моим, и ответ никогда не будет тем, который понравится. Чонгук едва не задыхается: — Если место так легко приватизирует себе другой… Будет ли это значить, что ты недостаточно хорош? Сокджин смотрит в потолок. Замершие от телевизора тени превращают его в шахматное поле с геометрическими фигурами. Квадрат, ромб, торчит треугольник. Всегда треугольник. Он спокойно продолжает: — Или это всего лишь факт, что твоя привязанность сильнее. Иногда надо просто уметь оглянуться по сторонам, я думаю. Что-то в стороне Чонгука шуршит, но он не оборачивается. Сокджин смотрит на себя взглядом, обращенным внутрь. Он сидит на диване и разглядывает потолок, глаза скользят по краям теней. Он говорит правильные вещи, и они звучат его голосом, но отчего он сам же их не слышит — буквы в словах ровные, как вбитые в землю колья, такие же правильные и прямые, и они цепляются за его живот, как хирургические иглы. За нитки в них тянут, кожа болит. Почему он не может оглянуться по сторонам? Почему?.. — Я тоже порой об этом думаю, — Сокджин накрывает глаза ладонью. Свет в мире на пару секунд гаснет, словно выключают луну. — Как мы сами все время только и делаем, что становимся в жизнях других людей знакомыми незнакомцами. Чонгук снова шуршит. Его жар, запах его кожи и травяного мыла, отдушка пива забивают Сокджину ноздри. — А если ты уже привязался и не можешь переубедить себя в обратном, как ни старайся, и начинаешь ревновать. Ведь ты прав, хен. Каждый человек заменяем. Любого из нас можно лишить места и поставить на него другого, возвести с ним те же мосты, разделить воспоминания, выбрать, и выбором оказывается кто-то еще, не ты. А ты остаешься — ты наблюдаешь, как это происходит, перевариваешь в себе нескончаемое дерьмо. Эти тупые вопросы такие же бессмысленные, потому что никто на них не ответит. На это уходит столько внутренних сил, на подавление иррациональных эмоций в отношении чужого счастья. Например, тревоги. Ревности. — И один главный вопрос в голове. Почему… — Почему. Они заканчивают фразу одновременно. Голоса сливаются. Эхо безмолвной квартиры снедает в себя повторяющееся «почему». Чувствуя резкую боль в груди, Сокджин поднимает руку к горлу и хватается за пустоту. Чонгук теперь сидит рядом, незаметно подобравшись, их бедра соприкасаются, их локти тычутся друг в друга, их горячее дыхание смешивается и пролегает между телами душным пластом. Слова тоже получаются душными, от того внутри скребется. Сокджин поворачивает голову и смотрит на Чонгука прямо. Глаза у него блестят честностью. Он открывает рот, чтобы сгладить углы, а вместо этого горячо и быстро признается: — Все вокруг на это повторяют «надо бороться». Но почему я? Почему? Почему, сделав одну, сделав вторую попытку, я должен бороться за свое место? Это разве какое-то соревнование? Разве я должен бороться за человека, когда он так просто меня заменяет? Почему тогда он не борется за меня? Почему это работает в одну сторону? А когда он уйдет, это потому что ему наплевать или потому что я за него не боролся? Язык во рту набухает, стукается о небо и щеки. Внутри клокочет. В конечном счете, все сводится к Тэхену. Сокджин не отрывает взгляда от Чонгука, как тот морщится в упорном отрицании, а потом опускает голову ему на плечо. Волосы щекочут Сокджину щеку. От кипящей кожи даже через собственную футболку тело впадает в нервозное напряжение. Чужое дыхание собирается у него в яремной впадине, задерживается там в мурашках и выдохах, сползает ниже, пробирается через ворот футболки и долетает до пупка, прежде чем ничего не останется. — Если бы я знал хоть один ответ на твое «почему», Сокджин. Мне так хочется знать, — голос Чонгука перерастает в шепот. Грязный, крамольный, пошлый шепот, завязывающийся в узел на уровне пупка Сокджина. — Вместо этого я молчаливо смотрю, как меня заменяют на другого. Как мое место, которое моим никогда не было, переписывается под чужую задницу. Они все просто люди. Обычные, нормальные люди. Ничем не выдающиеся. Им всем чуть за двадцать. У них у всех карие глаза, натуральный цвет волос — черный, они все парни, у них по две руки и две ноги. У них есть сердце, которое иногда выбирает тех, кто никогда не сможет ответить взаимностью. Сокджин думает, в его голову заложен какой-то пароль, триггер, что сработает в ста случаях из ста, кодовое слово, которое заставит его опустить руки, посмотреть на мир таким, каков он есть, и смириться. Рождество. Тэгу. Солнце. Веснушки. Любовь. Тэхен. Укус. Тюлень. Краска. Стон. Тэхен. Чонгук. Чонгук. — Привязываться ко всему в этом мире сложно, — говорит Сокджин. Горячий нос Чонгука упирается ему в плечо, туда, где заканчивается кромка футболки. — Но ты привязываешься. — Да. Чонгук издает хохоток, тот прокатывается по Сокджину волной тепла. Кости ноют. — И как бороться с собой, — с жаром продолжает Чонгук, — как заставить себя перестать надеяться на первое место в чужой жизни? — Ты задаешь такие сложные вопросы. Не знаю, может, уметь отпускать. Научиться принимать выбор человека не привязываться в ответ. Пару долгих секунд обретается стоическое молчание. Включенный телевизор показывает один застывший кадр уже на протяжении тридцати минут. Кевин Колленд на экране держит удостоверение ФБР вверх тормашками напротив мороженщика, такого же черного бугая с татуировкой на гладко выбритом черепе. — Ну и как, — едко спрашивает Чонгук, — ты умеешь отпускать? — Нет, — чуть подумав отвечает Сокджин, — я тоже не умею. Чонгук щелкает пультом, и кадр оживает. Мороженщик переворачивает лоток Кевину на спину, пока Маркус пытается прострелить тому колено. Звуки фильма после тишины бьют по барабанной перепонке чересчур громкими криками. За час Чонгук так и не убирает голову с его плеча, только вытягивает ноги и меняет положение рук, когда те затекают. Пирожные высыхают, переложенные на тарелку. Сокджин не допивает пиво. В стакане оно становится мутным, невкусным и теплым. Когда начинаются титры, он предлагает Чонгуку остаться на ночь, чтобы не объезжать половину города, но тот вежливо отказывается. Без его головы кожу обдает ужасным холодом и ощущением пустоты, словно она за время приросла к телу Сокджина и стала его частью. Уже собирающийся подняться с дивана Чонгук прослеживает взглядом, как на телефон Сокджина приходит пара уведомлений. Друг за другом они выбрируют вместе с телефоном. Сокджин не собирается их читать. Тогда Чонгук поднимает на него взгляд. — Зачем тебе Тэхен? Как загнанный гвоздь в темечко, вопрос выбивает Сокджину кислород. Он опускает ноги на пол, касается пятками паркета, врастает в него ступнями, сводит колени. Тремор поднимается от кончиков пальцев до кончиков волос. — Ты наглеешь, Чонгук. Не надо переступать линию. Мы с тобой не друзья. Рот Чонгука, язык прикладывается к небу, неровным зубам, губы вытягиваются, растягиваются, слова туго втискиваются сквозь гул крови в ушах. Еще раз. Из раза в раз. Мелочь, крупица, лишняя цифра, закатившаяся за скобки расчета сметы. Пыль. — К черту линии, к черту знакомых незнакомцев. Ответь честно, Сокджин. Зачем? Сокджин начинает воспроизводить события не как участник, а как марионетка, впаянная в свою роль. Его губы говорят чужие слова. Он сидит, сшитый по рукам и ногам, и обгладывает взглядом Чонгука. Тот раздражен. Чонгук всегда легко раздражается. Его ноздри раздуваются, он хочет выпытать, ему хочется раскрыть Сокджина не на створку, а настежь. Сокджин хмурится. — Он мне нравится. Такое, если что, бывает между двумя людьми. — То есть всего лишь «нравится»? — доля ехидства в его словах как приставленный к виску револьвер. Никогда не понимаешь, будет ли следующий выстрел холостым, если патрон всего один. Снова приходит уведомление. Телефон поддается глухой вибрации. — Хорошо, — Сокджин явственно ощущает в себе желание уверить Чонгука в глубине собственного чувства, додавить и его, и себя, — я в него влюблен. — Да, — долго и выразительно протягивает Чонгук. Так, словно он не верит Сокджину. Ни одному его слову. — И как долго? К общему разладу добавляется злость Чонгука. На здоровой спортивной злости можно пробежать марафон, первым сорвать финишную ленточку и упасть на дорожку, задыхаясь. Выгрызть победу за две минуты до окончания тайма. В одиночку рвануть на прорыв. Эта злость другого сорта, она добавляет усталости, сомнений, боли, дурных мыслей, заставляет сверлить глазами чужие. Сокджин расправляет плечи. Спрашивает себя — зачем отвечать? Но отвечает все равно. — Не очень, — Чонгук прикусывает губу, словно хочет что-то сказать, но не может заставить себя. Перебирает руками складки на толстовке, уже натянутой обратно. — Какая тебе разница. Ты хочешь вернуться к нему? Первый вскрик выходит слишком громким. Сокджин дергается. — Что? — Чонгук не сдерживается, поднимается на ноги. Ладони, опущенные вниз, становятся кулаками. Потом снова распрямляются. Снова кулаки. — Большей бредятины в жизни не слышал. Мне не нужен Тэхен. Сокджин понимает, что стоит надавить, Чонгук скажет что-то такое, что ему самому не захочется слышать. Вопрос «тогда что тебе нужно» колет язык, и Сокджин сглатывает. Чонгук дает новую длинную трещину, и Сокджин чувствует ее, слышит ее, она дрожит краями и режет стеклянной кромкой, и он хочет, хочет ее продавить, чтобы она разошлась, чтобы дала новые, длинные и острые трещины, чтобы осколки вошли вовнутрь шрапнелью, растеклись ртутью по полу, застряли в его ладони. Это будет быстрый ритм, нужный и ненужный им обоим одновременно. Но они могут его не выдержать. Сокджин знает, что еще пара правильных слов, и Чонгук раскроется, и он узнает что-то новое. Но он не хочет ничего узнавать. Усталость передается через прикосновение. Сокджин трогает сжатую в кулак ладонь Чонгука своей. Горячая кожа обжигает не хуже раскаленного паяльника. — Не спросишь? — грубо интересуется Чонгук. Сокджин пожимает плечами. Не спросит. Когда Чонгук натягивает на себя кроссовки, когда набрасывает куртку, когда долго и нечитаемо смотрит на него в теплом свете лампы прихожей, когда спрашивает, прежде чем скрыться за дверью: — А зачем ты Тэхену, Сокджин? Когда его тело пропадает за заворотом подъезда. Сокджину стучит в ушах. Ему плохо, странно и страшно. Тэхен нужен Сокджину сильнее, чем Сокджин Тэхену. И от этой мысли каждый раз зябко под кожей — будто вдруг осознаешь, что тебя всю жизнь держали за руку, но это была твоя же рука, сведенная судорогой. На следующий день Сокджин в своей коллекции тюленей, между двумя фарфоровыми статуэтками и фигуркой, сплетенной из бисера, которую он покупает год назад на выставке рукодельного творчества в Сонхендоне, обнаруживает подселенца. Сначала он даже не понимает, что это. Взгляд цепляется машинально, пока мозг пытается обработать увиденное. Серый небольшой брелок в виде плюшевого тюленя с огромными черными глазами сидит, уставившись на него, как и на фестивале фонарей. Сокджин фотографирует его и отправляет Чонгуку в диалог. Тот быстро отвечает «заметил-таки», словно только этого и ждал. Как же боязно признать: происходит то, чему ты можешь дать название, но не хочешь, не хочешь, ты бесконечно не хочешь формировать это в мысли, а мысли в слова. И в момент, когда Сокджин дает себе установку миллион раз подумать, прежде чем сказать еще что-то — потому что если он в очередной раз все испортит, а он может все испортить — это будет конец без начала, Чонгук оставляет ему глупого пучеглазого тюленя так, словно это самое обычное и нормальное, что может произойти, и наблюдая, как Сокджин пытается стереть реальность до самой основы, невозмутимо отправляет еще одно сообщение: «теперь у нас есть с тобой что-то общее. правда?» Сокджин кивает. Хотя Чонгук этого и не видит. Отвечает — «правда». И ставит смайлик в конце. Улыбающийся, он анимирован на подмигивание. Теперь есть брелоки, просмотр фильма, работа в студенческом совете. Секреты. Но из общего первым делом у них всегда был и остается Ким Тэхен.