Теория многоугольника

Квартира Намджуна абсолютно чиста, будто просвет грудной клетки на рентгеновском снимке. Стальные перекрытия, пластиковые окна везде, кроме балкона, пространство воздуха и света. Намджун как-то говорит, что идея этой квартиры в том, чтобы из южной стороны можно наблюдать за северной, из западной за восточной и наоборот. Жизнь в таком месте иммерсивна, стулья, диваны, кровать отодвинуты от стен, наблюдатели вынуждены сидеть в центре, будто истуканы в деревне аборигенов. Намджун говорит, что это контемпорари. Тэхен отвечает, что это ебейший паноптикум. — Я плохой человек? Тэхен начинает задумываться над этим вопросом гораздо раньше его озвучивания, раньше, может быть, даже начала нового года, после которого почему-то не случается следом новой жизни. Он режет огурцы на пластиковой доске и думает о том, как микрочастицы от соприкосновения с ножом останутся в огурцовой воде и как потом они попадут им в желудок. Есть и переваривать пластик и медленно гнить изнутри. Первой некроз наверняка охватит печень. Она всегда излишне чувствительная. Чем это отличается от чувств? Тэхен грузно кладет нож и вздыхает. Намджун непонимающе смотрит прямо ему в затылок, и Тэхен не может отделаться от ощущения рыбины, все также брошенной на разделочную доску. Из него будут вычерпывать потроха, выдернут хребет, лишат опоры из костей слизкое тело, выскребут чешую, чтобы до мякоти зубами было легче добраться. Из него в конечном итоге сварят суп, и он кого-нибудь отравит. Его случайно пропущенная косточка тоже встанет кому-нибудь поперек горла. Эта мысль почему-то придает его телу спокойствия. Он поворачивается. Намджун переливает апельсиновый сок в стеклянный графин. — Я могу считаться плохим человеком, хен? — По-настоящему плохой человек никогда бы не задался таким вопросом, потому что он и не расценил себя плохим, обычно такие люди считают, что неправильные все вокруг. В графин помещается две упаковки сока «Хвачхэ», мякоть оседает внизу. Кусочки апельсина мерно плавают в яркой желтой жидкости. — Ну а если я плохой в том, как поступаю? Это не преступление, но другие люди могут страдать. — А ты осознаешь, что поступаешь плохо или ты ищешь оправдание своим поступкам? — Намджун открывает морозильник, высовывает форму для льда и начинает шкрябать по ней, чтобы замерзшие кубики вывалились в сок. Мерзкий трескот вместе с мерзким вопросом. — Я осознаю, и я ищу оправдание. — Оно, это твое оправдание, начинается с «я»? Мерзко и то, что Намджун всегда полностью угадывает любое состояние. Играть на публику у Тэхена получается херово — все его оправдания рождают точку и точкой же заканчиваются, он верит в них, как может верить младенец, если ему сказать, что в 2012 наступит конец вселенной, и оттого ему тошно. Тэхен знает. Знает, что Сокджин знает. Знает, что Чонгук знает. Если они все всё знают, в чем тогда причина продолжения? Тэхен кивает. В других обстоятельствах можно бы было гордиться. Намджун сияет. А Тэхен теперь — смотрит. Что ему еще остается? — Тогда это не плохо, — заключает Намджун. Он перестает выковыривать остатки льда и кидает форму в раковину, и без того наполненную посудой. — Если оно хорошо для тебя, не обязательно должно быть хорошим и для других, как ты хорошим для всех никогда не станешь. Я и Сокджину часто об этом говорю, у него пунктик… Но ты не хочешь, точнее, тебе надо, чтобы я подтвердил твою безвинность. Да? — Когда ты так делаешь, мне становится жутковато дышать с тобой одним кислородом. — Делаю что? — Читаешь людей. Намджун хмыкает. — Я не читаю людей, это люди чаще всего не понимают сами себя. — Тогда, — соглашается Тэхен, — да. Наверное. Солнце начинает садиться, кухню заливает неярким оранжевым вместе с четким белым светом от включенной лампы. Из гостиной доносится шум работающего телевизора, Сокджин включает какое-то новое спортивное аниме. Он час уговаривает Намджуна, называющего японские мультики жижей для мозга, посмотреть хотя бы одну серию, и Намджун сдается только тогда, когда к умоляниям присоединяется и Тэхен. Он называет их «тупой парочкой». Тэхен тогда очень громко смеется и приобнимает Сокджина за плечи. — То есть Хосок не принял твою сторону. — Нет, серьезно, прекращай так делать, иначе я начну думать, что ты копаешься в мыслях или препарируешь чужой мозг. Знаешь, как таракан из «Людей в черном». Залазишь через ухо и приватизируешь себе все, что внутри черепной коробки. — И раз Хосок тебя не оправдывает, он знает больше. У меня есть два варианта, оба сводятся к тому, что ты не общаешься с Чонгуком, вы делаете вид, что друг друга не существует, даже находясь за одним столом. — А ты у него спрашивал, что произошло? Он мог бы рассказать больше. Намджун открывает пачку чипсов и высыпает их в миску. Кухню затапливает вонь приправ и соли. — Не приходилось. Тэхен искренне удивляется: — Тебе совсем неинтересно? Мы же твои друзья. — В первую очередь, поэтому я и не выпытываю из вас то, о чем вы оба, очевидно, не хотите говорить, — Намджун сипло выдыхает. Кажется, Сокджин разговаривает по телефону. Он ставит на стоп серию, и квартира погружается вакуум без фонового шума. — Хочешь скажу, что нет никакого «хорошо» и «плохо», потому что это все просто призма чужого взгляда? Под каким углом посмотришь, под тем ты и поставишь оценку. Чаще всего так и работает. — Такие популистские вещи, — Тэхен упирается копчиком в столешницу. — Значит, не хочешь, — отвечает Намджун, кивая в сторону разделочной доски, — давай, режь огурцы дальше. Пол на кухне выложен кафелем, квадратиками. Тэхен считает: одиннадцать отделяет его ногу от ноги Намджуна. Он отворачивается и начинает снова методично работать ножом, пока полностью не настругивает три огурца. Тогда он сваливает их в миску, где уже залит соевый соус. — Чонгуку, в общем, нравится Сокджин, — спокойно говорит Тэхен, продолжая нарезать помидоры. Затем, чтобы убедиться, что до Намджуна дошло, он добавляет: — Нравился где-то с первого курса. Разницы в очередном признании почти никакой. Молчание, стекающее по позвоночнику, не откликается в нем ничем, кроме усталости. Какой образ нацепить, какой нарисовать и на какой сцене выступать: наносить на лицо воск, белила и пудру или размазывать по нему спокойствие и жестокость, прятать «я» или выпячивать; неважно, где семенить маленькими шажками, а где прыгать как с обрыва, или каким углом поклониться другу с таким же нарисованным поверху лицом, волоча за собой длинный подол увещаний. Что происходит, спрашивает себя Тэхен, и не находит нужных ответов. Все? Ничего? — Сейчас я начинаю думать, что ты не хочешь оправдания, наоборот, ты словно ждешь, что я подтвержу всю твою неправильность, — говорит Намджун. — Так я хороший человек? — Ты безрезультатно себя этим всем успокаиваешь. В доме Намджуна остается аномальная чистота даже при повышении промилле в крови — все как будто ходят, не касаясь ступнями пола, пьют, не откручивая крышечки с горлышка бутылки. Намджун топает от угла в угол — Тэхен перемещается ему параллельно, они как будто на двух разных концах креста. Никак не пересеченные прямые. Такие же не пересеченные слова. Им же крест-накрест прошитое понимание. Тэхен заканчивает резать помидоры, сваливает их в тарелку. Намджун берет в одну руку графин с апельсиновым соком, в другую миску с чипсами. Они не встречаются взглядами, когда выносят все в гостиную. Сокджин улыбается: — Вы долго, я чуть не заснул. Тэхен садится к нему так близко, чтобы вдавливаться бедром в бедро. Ничего не происходит, думает он, когда происходит все и сразу. Паноптикум квартиры Намджуна заставляет Тэхена морщиться. Он едва смотрит в телевизор, ярко разрисованные фигурки в нем прыгают и бегают, что-то кричат, Сокджин рядом смеется и его тело страдает вибрацией пару секунд, передавая ее и жмущемуся к нему Тэхену. Тэхен спотыкается взглядом на фотографии. Фотография стоит на комоде в узкой металлической рамке, сделанной под гранж. Она отбрасывает на стену остроугольные тени, больше всего похожие на распахнутые створки: открытый альбом воспоминаний, лица в котором никак не удается разглядеть. Перед рамкой плоская деревянная подставка для благовоний, установлена та точно по центру. От дерева с горстками сизого пепла тонко пахнет сухими цветами и смолами. За вонью соевого соуса, чипсов и консервантов запах не чувствуется, но дымка идет. В полутьме работающего телевизора видно, как серый столбик тонко вьется кверху. Справа и слева расставлены книги, прижатые стеклянными подставками в виде геометрических фигур. Словно так можно уберечь душу от прирожденного зла — пожечь благовония, окурить квартиру, искупаться в листьях жасмина. Конечно, Тэхен помнит, что это такое. Это их фотография стоит на комоде в окружении пепла и дыма, томов «Войны и мира» и «Приключений Тома Сойера». На фотографии он, Намджун, Хосок и Чонгук, все они в деловых костюмах. На Хосоке тот болтается, как будто на соломинку накинули простыню, а Чонгуку свой как раз — черный, слишком официальный. Они с приличными прическами и аккуратными улыбками. В сдержанно приподнятых уголках губ спрятан намек на счастье. Не того синтетического счастья, от которого умирают извилины и хочется обнять целый мир, и не того идеального, что рисуют в кино или книгах. Их счастье в тот день — скромный отблеск только зарождающейся истории, он скорее напоминает тихое утро. Как открыть глаза после долгого темного сна и сразу увидеть летнее небо. Как легкие, ясные мысли за бесконечной и трудной зимой. Тэхен легко может вспомнить: той весной шло много дождей, они перепрыгивали лужи и смелись, потому что все классические туфли Чонгука были запачканы грязью еще до того, как они дошли до ресторанчика. На Хосоке и Намджуне были массивные кроссовки, смешно выглядывающие из-под брюк со стрелочками. Но все начиналось не с этого. Вот они сидят в зале, там душно и многолюдно, вот раздаются первые аплодисменты и Тэхен появляется на сцене вместе с хором — они поют «Credo» Стравинского в самом начале, и зал довольно урчит, как единый организм, под последние ноты живой музыки. Вот Хосок снимает все на телефон, приближает камеру так, чтобы было видно лицо Тэхена. Оно мутно расплывается и шакалит качество, но потом Хосок, много позже, сделает ему из этого личный мем — на нем Тэхен с широко открытым ртом пропевает строчки «Agnus dei», а Хосок подрисовывает ему летящий за щеку хуй. Вот Чонгук сидит напротив Тэхена, пока Тэхен смотрит на него со сцены, оркестр доигрывает аккорды симфонии на скрипке и фортепиано. Это был их первый год в университете, первый концерт хора, первый раз, когда Тэхен зовет своих друзей послушать то, чем он любит заниматься и чем дорожит. Намджун хлопает ему громче всех остальных, и Тэхен просто не может не улыбнуться. Эти дураки единственные, кто реально приходит в классических костюмах. Чонгук смешит Тэхена перед антрактом, корчит разнообразные рожи и улыбается. Сам достает телефон, чтобы щелкнуть кнопкой и сделать фотографию — Тэхен на ней заливисто смеется, шагая со сцены. Тэхен никогда не спрашивал, как он получился, а Чонгук не показывал. Но, конечно, Тэхен помнит этот день. Как они встречаются после концерта и идут в ресторанчик, чтобы отпраздновать удачное выступление, и дождь накрапывает прямо им по макушкам, моросит в спины. Тэхену двадцать, и Чонгуку двадцать. Они делают множество глупых, смешных, интересных картинок-моментов друг друга, а потом Намджун строго говорит: «Теперь серьезное фото со звездой, сбились в кучу». Промокшие, Чонгук и Хосок встают плечом к плечу к Тэхену, утихомиривают свой гогот. Сзади них подсвеченные огромные окна ресторана «Палермо». Красно-белый козырек у входа укрывает их от несущихся к земле капель. Городска пыль под ногами растекается на мокром асфальте, рисуя узоры, больше всего которые напоминают тусклый бензиновый след. Намджун фотографирует их, затем они меняются с Чонгуком местами. Потом из ресторана выходит девушка, она, Тэхен помнит, была в блузке с черепаховым окрасом и черными волосами, убранными в высокий пучок, и едва не сбивает их, позирующих, дверью. Тэхен быстро просит ее помочь им сфотографироваться всем вместе. Ее фотки, в конечном итоге, получаются самыми красивыми. Тэхен помнит, как пах Чонгук, когда тот прижимается к нему всем телом, чтобы Намджун влез в кадр. Как Тэхен секундой скашивает на него взгляд и замирает. В воспоминании у него самого как будто нет лица — только большие-большие глаза, смотрящие прямо на Чонгука. И дурацкий классический костюм. Длинный бесформенный костюм Хосока, черный Чонгука, серый с белой футболкой под пиджаком — Намджуна. Они тихо улыбаются, и девушка запечатляет момент одной кнопкой. Застывшее мгновение. Бесконечная секунда. Затем они срываются на смех от собственных серьезных лиц, сгибаются пополам и хватаются за животы. Фотография стоит на тумбочке в квартире Намджуна, в металлической рамке, рядом с благовониями и книгами. Тэхен никогда не спрашивал, помнит ли кто-нибудь тот день также четко, как он сам. Что-то, что он еще не знает, как назвать, копится в его теле, наслаивается, гниет, это уже не пустота внешняя и внутренняя, это больше — и его самого, наверное, больше. Глаза начинает колоть, и Тэхен вжимается указательными пальцами прямо в яблоко. Под кожей оно ощущается гладким и мельтешащим, мелкие сокращения бьют по подушечкам даже сквозь сомкнутые веки. Сокджин спрашивает, все ли в порядке и не болит ли у Тэхена что-то, и Тэхен ощущает его заботливый шепот налипшим к обратной стенке собственного горла. Он качает головой в ответ, еле сдерживается, чтобы не заорать. Он с ужасом для себя осознает, что не помнит, в какой момент их отношений в нем зарождается отвращение, но четко и ясно осознает его присутствие вместе с властью, которую он не просил, но Сокджин вручает — как свое сердце, душу, поводок от ошейника на шее, ключи, увещания, обещания, будущее, сраное «мы». Тэхен ничего ему не обещает, но Сокджин все равно ждет. Тэхену душно и кажется, что ему нечем дышать. Рука Сокджина по-свойски обхватывает его колено, иногда он постукивает по нему пальцами. Это немного щекотно, но на Тэхене брюки и они снедают в себе половину ощущений. Рука у него длинная, сухая и немного кривоватая, в ней в этот момент хранится все спокойствие мира. Тэхен чертит узор на тыльной стороне ладони. Сокджин незаметно улыбается, не отрываясь от аниме. Теперь Тэхену приходится придумывать все заново. Кто-то же должен был собрать этот корабль Тесея. Попробуй вспомни, с чего все начиналось: повсюду в прошлом натыкаешься на острые локти, двоякие взгляды, разбитые колени, полуслова, оттенки, невнятные решения. Тэхену кажется, с того дня на Тондэмуне в Сокджине ломается что-то важнее голоса. Он знает, каково это. Он был на его месте гораздо больше, и он знает. Правда, сложно теперь сказать, роднит ли их это беспрекословное понимание происходящего или отдаляет. Намджун не выдерживает и четырех серий аниме, и приходится смотреть с ним «Танцующую в темноте» почти три часа. — Ну и нудятина, — Тэхен потягивается, у него затекают ноги, но он стоически не двигается с места все то время, в очередной раз что-то доказывая. — Да, — говорит Сокджин, — ужасная нудятина. Намджун оборачивается к ним и смотрит как на чудаков. Таким же взглядом окидывают сросшихся сиамских близнецов в цирке, когда еще практиковали выставки уродцев — с пренебрежением и искрой недовольства, с вопросом «зачем это вообще существует», срывающимся с губ в красной матовой помаде. Намджун поднимает брови вверх, и от этого движения лоб у него собирается гармошкой. — А, то есть «Белые цыпочки» — это вершина кинематографа? Чонгук сказал, когда вы его смотрели, ты там едва не плакал на последних минутах. Тэхен чувствует, что ему становится трудно дышать уже не фигурально. Он опускает глаза и видит, как медленно и неуверенно рука Сокджина сползает с его собственной коленки. Футболка на плечах облепляет его тело как вторая кожа, Тэхену хочется взяться за ворот пальцами и оттянуть его, чтобы он снова смог дышать, и он трогает шов, но тот не поддается. Он не может. Он сам вшит в футболку, как в кокон, и она в силе отодраться от него только с кусками омертвевшей кожи. Через шум в ушах он слышит, как Сокджин нарочито весело отвечает Намджуну: — Ненадежный рассказчик, — Тэхену кажется, что Сокджин улыбается, но он не может, просто не в силах заставить себя повернуться и убедиться в этом. — Если я скажу тебе, что Земля стоит на черепахе, которая лежит на трех слонах, а слоны — на ките в океане, ты тоже поверишь? — Не утрируй, я реально видел, как ты плачешь над «Все псы попадают в рай». — Так это грустный мультик! — Окей, — говорит Намджун, — а «Лис и пес»? Ты рыдал в три ручья и чуть не затопил всю квартиру. Пусть Тэхен знает, какой ты плаксивый ребенок. Сокджин опять напрягается, Тэхен чувствует закручивающуюся спираль в теле рядом. — Тебе разве не было жалко Тодда? Нельзя же быть таким бесчувственным. Те, кто не плакал над последней сценой в «Лис и пес», должны вызывать вопросы у общества. Тут Тэхен отмирает, начинает ворочать языком во рту и мять щеки зубами, чтобы не злиться слишком сильно. Его глаза вписывают происходящее четко и ярко, картина мира приобретает новые углы, о которых он знал, но не подозревал, что те не затупились окончательно. Это его малость расстраивает. — Когда это было? — спрашивает он. Намджун чешет нос, прежде чем закатывает глаза. — Давно, я уже и не помню, в чьей именно квартире мы тогда устроили марафон старых мультиков. — Хосок так возникал, когда мы отказались смотреть «Черепашек-ниндзя» восемьдесят седьмого, а потом он пролил колу мне на ковер. До сих пор мне кажется, что она осталась между ворсинок, — ловко подхватывает его слова Сокджин. Улыбку слышно через каждое его слово. — Точно, точно. Он оттирал ее тряпкой и чуть не впечатался в лужу коленями. — И сделал только хуже. — Ты разве не отдавал ковер в химчистку? — Два раза, и мне все равно иногда мерещится, что если наступить в место бывшей лужи голой пяткой, кожа немного прилипает. Тэхен видит, как Намджун открывает рот, чтобы продолжить нести эту беспросветную чушь, и ему хочется откусить язык, чтобы он не смог. Тэхен как завороженный смотрит, с какой скоростью чужие ресницы проделывают одно-единственное движение, и зеркалит его своими собственными, быстро опуская вниз и поднимая вверх. В ушах клокочет. Тэхен перебивает: — Когда ты виделся с Чонгуком? Ему приходится перевести взгляд, чтобы Сокджин понял, кому на самом деле адресован вопрос. В его собственном теле звенит и дрожит, и Тэхен не может разобрать, что чувствует. Эмоции в нем внутри болтаются и разбиваются, как теннисные мячики, отскакивают от печени и почек, задевают кишки, желудок — тот скручивает спазматической болью, но сердце — сердце стучит в его груди с силой, неравной силе ни одной из возможных вещей на планете. Во рту пересыхает. Ребра взмыливаются как у кобылы, загнанной на скачках. Тэхену страшно, зло, больно, непонятно. Все снова происходит за его спиной. — Во вторник на этой неделе. Мы договаривались посмотреть фильм… — А какого хуя ты мне ничего про это не сказал? Тэхен чувствует острый страх, первопричину которого распознать не в силах, и у него дрожат руки, дрожит губа, он сам становится почти оголенным нервом, через которого проходит три тысячи импульсов в секунду вместо положенной одной. Тугая спираль, которая все это время методично натягивалась, вдруг оказывается спущенной как по рывку. Кто-то снимает крючки, кто-то откручивает гайки, кто-то натягивает тетиву. Пальцы путаются в лесках, отвертках, струнах, чужих внутренностях — чем кишки человека не петля, которую накидываешь, когда растворяешься в другом? Тэхен трясется, потому что он один. Он снова и снова, снова, снова, снова остается один. Как его бросает Чонгук. Как теперь его бросает Сокджин. Как все люди, которые говорят, что они мечтают дружить вечно, потом превращаются в слабые тени прошлого, обозначающие двумя синими галочками справа в диалоге — «прочитано». — Это просто встреча с другом, прекрати злиться на пустом месте, — Сокджин стерилен. Он не блеет, и Тэхена раздражает еще сильнее. — Давай не будем ругаться. Желание впаять себя в его череп, стать в его мозгах самоуправленцем и приказать никогда больше не разговаривать с Чонгуком обуревает Тэхена как естественная нужда человека быть другому человеку нужным — оставаться разбитым, склеенными, одним сплошным латанием кинцуги, а потом все равно разбиваться у чужих ног в просьбах. Тэхен хмурится, атрофированные руки, до этого покоящиеся у него на коленях, распарывают воздух. Он возвышается: он встает, его колени скрипят, он задирает голову, вытягивается в росте, он распрямляется, он задает своему телу интонацию, он разводит свои ладони как статуя Христа-искупителя, желающего обнять мир, прежде чем его самого распят на кресте. Тэхен кривит лицо: — А почему ты мне не сказал? Почему, Сокджин? Если это просто встреча с другом, какого же хуя я о ней узнаю самым последним, как будто не имею к тебе никакого отношения. Как будто я прошу у тебя так много, и ты просто не можешь взять и написать, поставить меня в известность. Вот значит цена твоих слов. Что им? Один сраный вторник. — Прекрати, хватит меня обвинять, я ничего не сделал. Что с тобой, Тэхен? Ты тоже мне не обо всем, чем занимаешься, докладываешь. И? Дальше? Вот как, думает Тэхен, прихлопывая ладонями. Вот как Сокджин заговорил. Это обвинение в ответ безвкусное, пустое и уродливое, его положи в рот, собери по буквам — ничего в нем нет, ни желания на самом деле в чем-то обвинить, ни боли, ни трусости. Но Тэхена трясет. Он перекатывается с пятки на носок и смотрит на Сокджина сверху-вниз, пока глаза не начнут болеть, он не моргает. Сокджин выглядит как случайно забытая кофта. Ее кинули на диван, потому что было лень вешать в шкаф, и там она провалялась год. Ее надо было постирать, но было лень, и она провалялась на диване два. Бесхозная, никому ненужная вещь. — Вот как, — тянет Тэхен, перекидываясь сравнениями в голове. Злость порой делает его слова из неправды правдой, выдает на язык то, что он говорить не хочет. Тэхен дергает щекой. — А теперь ты сидишь тут и прикидываешься святым. Мать ты, блядь, Тереза, а не Ким Сокджин. Всем он жопу подотрет и в рот заглянет. Я тебя просил меня не обманывать. Говорил же? Сокджин тоже вскакивает с дивана. Он выше, раскатистее в плечах, но мельче во всем остальном и его легко подавить одним взглядом — Тэхен уже проверял, и он смотрит на Сокджина так, словно тот лично втаскивает ему кинжал между бровей, перед этим спокойно прицеливаясь. И Сокджин мельчает. И Тэхен от этого его взгляда, растерянного, полного не злости, а отчаяния и непонимания, бесится только сильнее. — Да ты с ума сошел! В чем я тебя обманул? — «Я все для тебя сделаю», — поставленный голос Тэхена легко уносится в фальцет. Он начинает глупо пилькать ресницами и дуть губы, цитируя Сокджина голосом девочки-девственницы. — «Ты так целуешься, у меня коленки сводит! Ты мне нравишься, а я тебе! Я тебя люблю! Скажи мне «да». Сделай меня своим», — словно отхаркавшись, Тэхен прокашливается. Руки взлетают и опадают к бедрам. Когда он смотрит на Сокджина, тот сливается цветом с полумраком комнаты, лицо у него серое и ничего не выражающее. Чистый ужас касается щиколоток. — Твои слова. Я им верил. А потом ты бежишь развлекаться с ним. Сокджин качает головой. Говорит только одно: — Ты будешь жалеть. Это не обезоруживает Тэхена, но констатацию факта он принимает как данность. Да, будет. Он кивает Сокджину, хотя не уверен, что тот поймет правильно — Тэхен соглашается с ним, потому что все в его жизни отмеряется маятником, который повторяет одно и то же движение. Слева направо. С равносильной амплитудой. — А ты меня разочаровал, — поясняет Тэхен. — Все? — вторит ему Сокджин. — Я больше не надеюсь, — отвечает Тэхен. Сокджин замирает, словно его ошпаривает и кости теперь не в силах разгибаться. Он каменеет, серый и блеклый. «Я больше не надеюсь, что у нас может что-то получиться». Тэхен говорит это так просто, словно не понимает настоящего значения, на самом деле прекрасно осознавая цель, куда бить. — Все? — Хватит уже унижаться, хен. Надоело. Легко было представить, как какой-нибудь мудак бездумно бросает подобное Сокджину, а он молча кивает и улыбается, натягивая на лицо вежливость, пока по телу катится медленная гремучая волна. Он всегда выше этого. Задранный подбородок, спокойная улыбка. Грим, втиснутый в каждую морщину, который кричит «ты меня этим не заденешь, мне все равно» не потому, что Сокджин не может поставить человека на место или извернуться словами больнее, а потому, что он не считает нужным тратить энергию на что-то отрицательное. Когда такое говорит Тэхен, Сокджин не в силах держать фасад приличным и необхарканным. Лицо напротив, которое Тэхен так старательно обласкивает своим мечущимся взглядом, выключает свет. Больше ничего не видно: ни глаз, ни внутренностей, ни мыслей. Голос Сокджина так тих, что едва слышен за рокотом сердца в ушах. — Все? — Что — все? — яростно вклинивает Тэхен. Буквы выходят как скрип из-под старой пилы, ржавчина и застоялость которой стесывается о ребристость металла. — Все сказал? Тэхен закатывает глаза. Соленая и темная сель, она начинается прямо у солнечного сплетения. Там, где невесомость под ребрами. В ней точно что-то есть. Должно быть. У всех, кроме Тэхена. У Тэхена забрали, насильно выдрали с корнем, оставив уродливую брешь на всеобщее обозрение. — Абсолютно. — Врешь, — вдруг осекается Сокджин, — и не знаю, зачем. Ты только что смешал меня с грязью, всеми возможными способами пытаясь донести, как я тебе безразличен. Спасибо, я знаю. Спасибо. Только врать надо про что-то одно, так другим проще верить, а тебе не путаться, — словно бы устав держать форму, Сокджин грузно возвращает тело на диван. От этого его серое лицо заливает светом все еще включенного телевизора с нажатой паузой на титрах, но видно не становится — его глаза как слепая зона, умышленно заблюренная пикселями. Больше Сокджин не возвращает свой взгляд на Тэхена, даже когда продолжает. — Вся твоя раздутая проблема в том, что это Чон Чонгук. Правду Тэхен встречает невозмутимо, пожимает плечами и оттряхивает с них накипь слов. Его окатывает водой, но стоит он не шелохнувшись, только моргает в два раза чаще. Спертый воздух забивается в нос и ухает в легких тяжестью. Те со скрипом и больно ходят под ребрами, словно уже сгорел весь кислород и ничего не осталось. Чувствуя, как кровь все же бесконтрольно покидает лицо, Тэхен молча вновь перекидывается с пятки на носок. Он спрашивает: — Что ты хочешь услышать? — и подходит к Сокджину ближе, чтобы всем своим телом выситься над его макушкой. — Ничего, — отвечают ему. Сокджин смотрит мимо него, не задерживаясь в моргании. — Правду я и так знаю. Липкий холод лижет по хребту и тут же сменяется злым пылающим жаром. В жилах греется и плавится сталь. Ее отблеск видно во взгляде. Тэхен приближается к Сокджину на оставшиеся между телами дюймы и остановился напротив, пока колени вдавливаются в чужие. Сокджин едва касается своим взглядом его лица. Его кошачьи волосинки стоят дыбом, это становится видно из-за контрастного света. Нелепые губы болтаются на лице, мнутся что-то еще сказать. Тэхен не наклоняется. Одними коленями он чувствует, что власть все еще в его руках, а поводок сжимает пальцами — его пустота съедает Сокджина еще до Рождества. И Тэхен хлопает в ладоши, радостно замечая: — Класс. Вот и поговорили. Настроение ты мне все испортил, так что я пошел. Спасибо за вечер, он незабываем. Жаль, не как во вторник. Мир впервые за долгое время течет перед глазами как метафора приставленного к виску револьвера: барабан на семь патронов и только один заряжен, дуло вдавлено в висок так сильно, чтобы ощущать кожей металл круга и поцелуй пули, секундой после которая оближет голову насквозь. Кто-то прокручивает, кто-то смеется. У смерти всегда есть зрители. И вот момент, когда палец на курке и следующий раз ты уже можешь не открыть после моргания глаза. Тэхена несет по бесконечно долго длящемуся мгновению; он ощущает запахи через нос, который словно бы забит ватой. Дуло жмет ему кожу. Указательный палец ласкает курок. Пахнет разлитыми в лужи бензином, ветром и человеческим разложением. Сеул, как всегда, для него враждебен. Он нажимает, чтобы выстрелить и закрывает глаза. Когда открывает, светящаяся неоновым бардовым вывеска «Октагона» выжигает ему весь зрачок. Охранник долго и муторно смотрит на него, в конечном итоге спросив вслух, не под наркотой ли он. Тэхену хочется огрызнуться, что никакой наркоман не признается, что он ширнулся, потому что это сулит ему две вещи: либо его изобьют и вышвырнут, либо будут клянчить дозу и ее остатки. Но придерживает язык за зубами, решая, что на сегодня хватит. Его пропускают. Забыть очень просто: с этой хмурой, непривычно ледяной улицы Сеула Тэхен проскальзывает в скользкую духоту только начинающего свою работу клуба. Кишки залитых неярким светом коридоров выводят его как странника Тесея из лабиринта Минотавра, полупустая барная стойка и вип-столики на втором этаже, забитые кальянной отдушкой, встречают его объятиями. Очередь из людей прокатывается в помещение, как и несколькими минутами ранее он сам, в ожидании громкой музыки, забытия и человеческой жестокости. Перед этим хорошенько напившись пакетированным вином за пару тысяч вон, купленного в «Севен-Илевен», Тэхен заказывает лишь одну партию шотов, прежде чем отключается. Денег на большее все равно не хватило бы. Выстрел в его револьвере оказывается холостым. Между квартирой Намджуна, между остановкой, автобусом, между дорогой и круглосуточным магазином, между мерзлыми скамейками в Итэвоне, ужасном красном и дешевом вине, от поребрика до порога клуба, между «да» и «нет» Тэхен предпочитает выбору молчание. И это — это тоже выбор, который не озвучивают. Может быть, пройдет не один схожий вечер, прежде чем желчь и желтоватая горечь разлетится фонтаном на новой картине его мира, которой можно разве что подтереться. Тэхену в состоянии беспамятства и бесконечной мутори проще забыть свое имя, чем чужое. Сокджин загорается под его палящими веками, стоит только начать моргать. Он так долго и невменяемо пялится на рюмку перед собой, что бармен интересуется, все ли у него в порядке. Тэхен не отвечает. Обе его реальности, в которых он заворачивает в разные углы, сходятся так плохо, что уродливый шов выпирает не всеобщее обозрение. Как на вздутом брюхе. Признать его существование значит смириться: ничего не будет, как прежде. Он удивительно быстро осознает то в этом же клубе, в сраном «Октагоне», облеваном и обхарканом больше раз, чем любой другой на Итэвоне, и тогда Тэхена пронзает искра. Все его кости прошивает импульсом. Весь его костный мозг дрожит от этой данности. Руки, его руки, не его руки, любые — маленькие, теплые, потные, кривые, с ранами, с грязными ногтями, с кольцами — руки, которые он берет в свой же рот. Почти четыре года назад он уже думает про это — ничего не будет как раньше. Нечего обращать вспять, не за что зацепиться. Тэхен выпивает остатки чьего-то коктейля, который оставляют прямо рядом с его локтем. Вливает в себя резким глотком, запрокинутая голова хрустит под тяжестью мыслей. Жидкость растворяется на кончике языка и ухает вниз быстрее, чем он чувствует вкус. Один из барменов качает головой. — Так не делается, чувак, — говорит он, забирая пустой бокал. — За это ты и вылететь отсюда можешь. Он, думает Тэхен, разговаривает с кем-то другим. Выдернутая из тела спираль лишает Тэхена всякой формы, стержня, он остается настоящей пустотой без малейшего намека на ориентир. Забыть очень просто: напиться, потерять собственное имя, послать кого-то нахуй, вспотеть как загнанная на убой свинья, выпотрошиться в туалете. Тэхен словно просыпается до того, как слова станут гораздо отчетливее ругательств, реальность от вымысла, картинки фантазий от настоящих в книгах. Лбом он утыкается в колени, а после слезает с барного стула, на котором проводит несоизмеримое количество времени, чтобы не якшаться в душной толпе, — отгоняет наваждение. Ноги заплетаются, его кто-то трогает, он трогает в ответ. Мажет по чужим лицам руками, наступает на ноги. Беснующиеся, разноцветные. Кто-то орет. Люди всегда орут, в этом их смысл. Тэхену плохо и совесть грызет его с такой силой, словно на утро в нем ничего не останется, чтобы еще раз натянуть костюм вертикально. В туалете прохладнее и тише. Становится слышно мысли, и Тэхен проглатывает блев, стиснувший его поперек глотки. Даже если закрыть глаз, свет неона мажется по сетчатке пятном. Если уйти, непрошеные слова все равно мажутся навязчивым импульсом. Последнее, что падает в его аудиальный канал перед тем, как он выходит из квартиры, остаются именно они. Говорит их Намджун, слегка нервозным голосом: «Надо было мне вмешаться». Интересно, думает Тэхен, знает ли Намджун теперь ответ на вопрос, плохой человек по природе своей или хороший. Этот разносящийся голос приговаривает его к исполнению команд. Сесть, встать. Набрать. Гудок, гудок. Какой же долго длящийся гудок. Кто-то смывает, и уши закладывает, но Тэхен прислушивается — гудок идет как непрерывно нарисованная линия его собственной жизни. В разрезе из восьми миллиардов человек она ничто. О нем никто и никогда не будет помнить. Тэхен пуфнется. Как и говорит Хосок. Через десять или пятьдесят лет, но это случится. Пуф. И все. — Зачем ты мне названиваешь в третьем часу ночи? Впервые за долгое время Тэхен слышит его голос, пусть и изломанный телефонной связью. Пусть он раздраженный, злой, ненавидящий, голос, который перечеркивает все, при этом ни проронив ни слова. Как звучит его собственный? Тэхен перехватывает себя за горло свободной рукой, сидя на унитазе. Пульс от сонной артерии живо бьет ему в сочленение между большим и указательным пальцами. В голове его пусто и звонко; он не помнит, как и зачем набирает Чонгуку. Хочет что-то сказать. Кто-то опять кричит, в этот раз слишком громко, уши закладывает. Тэхен убирает руку, потому что ему нужно дышать. Он хочет сказать Чонгуку: я тебя так давно люблю, полюбил не сразу, но ты мне нравился, а потом в один из дней я просто понял, что не желаю, чтобы в моей жизни были дни без тебя, не желаю, чтобы тот уровень доверия был у тебя с кем-то еще, кроме меня, я застыл, я хотел, чтобы наша история никогда не заканчивалась, хотел оставить тебя себе, а тебе отдать себя, мне не нужны красивые слова, чтобы выразить безграничное обожание, я хотел, чтобы я был тобой, а ты был мной, я смотрел на тебя днями и ночами, я не понимал почему, ну почему, почему ты не можешь испытывать ко мне хоть чуть-чуть схожее. На его шее ошейника нет. Тэхен скашивает взгляд. Защелка его кабинки стоит вертикально, значит — не закрыта. Рот немеет. Собственный язык заваливается, как у загнанной лошади. В месте, где он привык быть безмолвным, никогда не прорежется голос. — Я… Мне одиноко. Ответ прилетает тут же. Хлестко, как самая настоящая пощечина. — А когда целовал Сокджина, тебе было весело. Чонгук отключается. Тэхен, впрочем, давно уже. Впервые после летних каникул Тэхен напивается так сильно. Когда он глотает чужие коктейли, не заботясь о том, что и в каких количествах вливает в себя с неубранных столиков, мысль о том, что он делает это не от душевной боли, обретается в голове огромным белым флагом. В нем нет и не было желания забыться. Когда он выходит из квартиры Намджуна, он зол, но в нем этого просто нет — алкоголь Тэхен не рассматривает как забытье. Ему не так плохо. Ему гадко. Порой он ненавидит себя. Чаще это происходит в такие моменты, когда слова, которые он не считает истиной, зачем-то произносит вслух. Словно подсознательно проверяет, сколько еще Сокджин способен простить ему и свести все к молоку, и ему самому нестерпимо хочется то ли чужого крика, то ли понимания. Забываться Тэхену смысла нет. Он пьет вино на Итэвоне, потому что ему некуда возвращаться. Заваливается в «Октагон», потому что единственное место, где он мог бы спрятаться, находится за сто семьдесят семь миль от недружелюбного Сеула. Ему нечем заняться, кроме как сидеть на диване из потертого кожзама и смотреть, как сотни рук взмахивают вверх и трясутся в такт миксованным песням. Поднимая взгляд, он фокусируется и начинает считать: вот одни, они явно женские, вот вторые, тоже женские и на пальцах у них много колец, третьи — мужские, с массивным часами, плотно вжатыми застежкой в запястье. Потом сбивается, начинает сначала. С ним кто-то пытается разговаривать, жар чужого крика обжигает ушную раковину. Тэхен наклоняется вбок, чтобы губы не касались его мочки. Девочка улыбается ему и пожимает плечами, мол, поняла. — Ты потерялся, — кричит она. Тэхен не может разобрать тон ее голоса из-за грохота музыки. Он вдавливает живот рукой, вытравливает из тела весь воздух. Думает, не забыл ли он телефон. После разговора с Чонгуком не оставил ли он его в туалете. Не смыл ли в унитаз? Сколько времени прошло после того, как Чонгук сбрасывает трубку? — У меня был дед, — говорит Тэхен, — мой дедушка. Его звали Сынхен. И он умер. Кажется, девочка снова наклоняется к нему, потому что в этот раз нос Тэхену забивает отдушка ее тела: пот вперемешку со сладким шлейфом духов или выпитых коктейлей. — Мне жаль. Ты поэтому такой потерянный? — Он был обычным подплинтусовым алкоголиком. Когда его попросили уйти в отставку, потому что уже не видели смысла в его работе, он начал пить. Старался сбежать от чувства ненужности. Он был военным, всю жизнь прожил по какому-то выдуманному кодексу, заработал бабла, нагреб себе всякого, пенсию повышенную получал уже, там все по списку, что хотел, то и поимел, и в конце его всего-навсего упразднили. Ему уже было к шестидесяти, вроде ничего удивительного. Можно и перестать горбатиться. А это ему так хребтину переломало, что он стал подплинтусовым алкашом, — Тэхен поднимает взгляд. Над ним потолок, такой низкий, словно сейчас упадет ему на нос. Схлопнется прямо промеж глаз. — Бабушке он дарил фарфоровые тарелки из Японии, постоянно туда летал. Потом заболел и умер. А мне привозил Дзидзо. Ты знаешь, кто такой Дзидзо? Девушка его не слушает, да и Тэхен сам не понимает, что говорит и зачем. Потолок так и не падает ему на лоб. Он возвращает взгляд в мир, себя в тело, мысли в голову, снова вписывает Ким Тэхена в ландшафт происходящего. Виски внутри трясет, как карусель на ярмарке. — Это такой маленький божок. Дед мне всегда говорил, что он поможет не потеряться по жизни. Люди все время так легко теряются. Одно перепутье и уже лишения, мучительный выбор, неясность будущего. У меня дома штук пять Дзидзо. Ни один мне не помог. — Поехали, — вдруг говорит девушка, обращаясь к нему глазами, — покажешь мне свое японское достояние. Тэхен хочет сказать, что с радостью бы сбежал на сто семьдесят семь миль и никогда бы больше не возвращался в Сеул, но может произнести только простое в своей очевидности: — Нет. Кажется, она обижается. Может быть, ей противно. Даже пьяный парень в «Октагоне» ей отказывает, это должно бить по достоинству. Из всех клубов Итэвона «Октагон» всегда как грязная подружка — никаких блесток от глиттера на скулах, глянцевой пыльной помады и здорового румянца. Только коктейли, две барные стойки и танцевальный диджей-сет для тех, кто хочет напиться подешевле и потрястись, как мешки с мясом. — И ты потерялся, несмотря на свои статуэтки. Дед Тэхена умирает шесть лет назад. Тэхен тогда готовится к итоговым экзаменам в старшей школе. Он приходит домой, а встречает мертвую тишину. Никого нет, ни родителей, ни бабушки, ни дедушки, одна только записка на холодильнике в кухне «мы в больнице, подъезжай как увидишь». Та почему-то была прикреплена магнитом с поездки во Францию — с лавандовыми полями. С той весны Тэхен знает, как пахнут трупы. Те, что живы, много плачут и стенают. Те, что мертвые, встречают жар кремации с застывшим выражением. Хоть кому-то в этом мире действительно все равно. — Я столько слов говорил. Так много разговаривал, так часто смеялся. Столько раз обменивались секретами, а наши сердца сблизились едва ли на дюйм. Зачем тогда все это было? Чем ближе Тэхен подходил к Чонгуку, чем больше он узнавал о нем, чем сильнее цеплялся, тем меньше смысла в них оставалось. Теперь его и вовсе нет — ни смысла, ни Чонгука. Тэхен прыскает в кулак. Вокруг так часто происходят глупости, а он все также спотыкается на них, как дурак. Хочется набрать Чонгуку сообщение. Еще одно, может быть, не короткое. Или дурное. «Не могу без тебя». — Так ты еще и несчастно влюбленный, — заключает девочка. От ее тела, вжатого в собственное, почему-то лишь холоднее. Она осуждает. Голос у нее такой, словно Тэхен признается в убийстве человека. — Ненавижу вас таких. И любовь тоже. Может, поцелуемся хоть? — Как понять счастье? — спрашивает у нее Тэхен. Намджун говорит ему «мир сер», а потом «поступки похожи на калейдоскоп», и что-то тяжелое остается меж ними, никем не высказанное; и Тэхен смотрит на девушку рядом с осторожным интересом, следит, как морщится ее нос и разлепляются губы, словно сейчас она ему объяснит, разжует скомканные, попрятанные правды. Научит его жить правильно. — Да все счастье в том, когда тебя понимают, а не в любви этой вонючей. Чего она стоит, если ничего не будет услышано. На всю жизнь ее не хватит, если за ней ничего не кроется. — И все? — Тэхен отводит взгляд. — И все. Она куда-то уходит, отлипает от его бока и растворяется в толпе. Тэхен снова остается один. Он нащупывает телефон в кармане, вытягивает его и тут же роняет между колен. Глухой звук тонет в гомоне, битах и смехе. На него что-то нашло, он и сам не понимает что. То же ощущение не раз захлестывало его, когда Чонгук начинал говорить о Сокджине или бездумно пялился на него влюбленными глазами: полная пустота, как будто внутри — никакой жизни. Тэхен ненавидит того человека, в которого превратился, но не чувствует в себе сил измениться. Сжимает кулаки. Поднятый телефон в одном из них трещит. Хочется обвинить во всем Чонгука, но для такого Тэхен еще не совсем ненавидит — его или себя, или их вместе. Он дожидается Сокджина на улице — сидит чуть поодаль от входа в «Октагон», сложив голову на руки, а руки на согнутые колени. Каменный парапет продавливает ему копчик и кости таза, но эта боль и мороз делают Тэхена реальными, оставляют ему якорь, за который он цепляется в бесконечной эллинистической глубине своего желания продолжать. Он поднимает голову нехотя и совершенно заторможенно, лицо Сокджина снизу вверх кажется ему расплывшимся и заспанным, с отеками под глазами. Оно бледное и серое, таким Тэхен его и запоминает. — Привет, — говорит он, улыбаясь. Потому что сказать другое просто не в силах. — Поднимайся, — отвечает ему Сокджин. — Такси ждет на главной дороге. Протянутая рука похожа на канат, привязанный к железному столбу. Сколько не тяни, он не теряет своей прочности. Такой и Сокджин на самом деле, думает Тэхен, поднимаясь с асфальта. Скандал наползает на них со всех сторон, нет такого движения, которое способно спасти, жеста, с помощью которого можно уклониться. Зубы сжимаются под тарахктящую музыку, ее эхо бьет в спину. Тэхен запинается ногой за свою же ногу, чуть не валится, хотя рука Сокджина все так же крепко держит его за плечо. — Ты простишь меня? — Давай поговорим завтра. Я тебя очень прошу, не надо. Не надо сейчас ничего, Тэхен. Дойдем до такси, уедем отсюда, а завтра мы сможем обсудить все, что захочешь. — Но ты прощаешь меня? — не унимается Тэхен. У него свербит в носу, и он чихает, чуть не блеванув следом. Пауза молчания ему не нравится. Тэхен пытается быть хорошим человеком. Но в глубине души знает, что он человек плохой — испорченный, изломанный, и все его старания вести себя правильно: формировать правильные взгляды, говорить правильные вещи — лишь попытки спрятать то, что схоронено внутри, прикрыть испорченность своей натуры. Та тоже гниет — как и дедушка, прах которого стоит в мемориальном зале. Только над Тэхеном еще никто не плачет. Небо над головами темное-темное, такое низкое, словно сейчас можно встать на носочки и ткнуться в него вытянутой рукой. Тэхен останавливается, больше не в силах выносить теплоту чужих рук и холодность отстраненной тишины. Сокджину приходится остановиться следом, его ботинки немного чиркают по голову асфальту. Звучание выходит похожим на то, когда ходишь по разбитому стеклу. — Я прощаю тебя, — сдавленно говорит Сокждин, смотря выше Тэхеновой макушки. Тротуар вдруг становится таким ничтожно маленьким, узким для них двоих. — Пошли теперь. — Нет. Ты врешь. — Я прощаю тебя, я не злюсь и не обижаюсь. Тэхен мотает головой, от этого она сильнее кружится. Язык ватный и игрушечный, словно не его. — Врешь. Я плохо поступил. — Да, — соглашается Сокджин, — еще и при Намджуне. Так нельзя, я не должен позволять тебе такие вещи, но я прощаю тебя и не обижаюсь, потому что это ты, Тэхен, а для меня ты слишком много значишь. Против света выражение Сокджина едва читается, и Тэхен не хочет менять это, потому что не желает смотреть, но он знает, что нужно. Фонарь словно вспыхивает, когда он поворачивает голову в сторону, обнажая для Сокджина целую сцену его истерики, снова запирая их слитые воедино образы в контур тени. Границ их не видно. Всматривайся сколько влезет. Тэхен дергается всем телом, сбрасывает руку Сокджина со своего локтя и выходит на дорогу. Для пьяного человека шаги получаются прямыми и уверенными, и Тэхен смотрит на Сокджина только тогда, когда оказывается на середине проезжей части. — Что ты делаешь? — Скажи мне правду, — дыхание выравнивается под пульс раздражения. — Тэхен, вернись сейчас же. Тэхен слышит в чужом голосе неприкрытое беспокойство, то колко отдается ему куда-то под подбородок. — Правду. Что ты делал во вторник с Чонгуком? Что он тебе сказал? — Тэхен, я сейчас перестану шутить, и ты пойдешь домой за шкирку, — Сокджин пробует снова, почти бесцветно и не свирепо, пытаясь нащупать, какой церемониальный протокол ему нужно исполнить и в каком ритме скакать. Тэхен усмехается. — Там, кажется, едет машина. Ты тоже видишь? По внутренней дороге Итэвона действительно приближается черная «БМВ», две включенные фары слепят Тэхена как оленя посреди трассы, свет заливается в зрачки и больно отдается по всему его пьяному телу. Сокджин в несколько прыжков оказывается рядом и вцепляется руками в Тэхена, тянет его на себя всем весом. Но Тэхен не сдается. Он упирается ногами в асфальт, цепляется словно пятками, лишь бы не сдвинуться ни на дюйм. — Нет! — кричит он. Машина все же тормозит, начинает гудеть выжатый клаксон. Сокджина всего дергает от этого, потряхивает, как мешок с картошкой. — Умоляю тебя… — Я сказал, не трогай меня! Крик закладывает уши. Слышен звон, но это не звук в физическом смысле, скорее где-то у него в черепе трутся друг о друга две воображаемые металлические пластины. От слов Сокджина ошпаривает сильнее. Он больше не тянет, руки складывает по шву, ноги впаяны. — Я тебя не понимаю, — полушепотом замечает Сокджин. Его едва слышно из-за непрерывно выжатой гуделки. Тэхен пожимает плечами, глядя прямо ему в глаза. Улыбнуться или нет? Все же пускает уголки губ вверх, разводит руки в стороны. — Я и сам себя не понимаю, — он ворочает слюну во рту, пытается ее согреть, прежде чем проглотить. Так горло будет драть меньше, есть время пожевать слова. Переварить их и высрать. Тэхен стискивает пальцы в кулаки. — Давай, говори. Что было во вторник? — Тэхен… — Говори. Здесь и сейчас. Сокджин притворно ласков. Тэхен условно циничен. — Тэхен, отойдем. Вот туда отойдем и все решим. Давай? — Что он тебе сказал? Что он сделал? Как ты на это ответил? Из груди Сокджина вырывается тяжелый протяжный выдох. Автомобильные фары слепят их фигуры, не оставляя взгляду ничего, кроме двух скелетов. Устав нажимать на клаксон, мужчина опускает стекло и начинает орать, чтобы двое сумасшедших вышли с дороги и позволили ему проехать. Тэхен разве что поджимает губы сильнее. — Он сейчас выйдет и будет драка, — Сокджин указывает носом в сторону «БМВ», — ругань, он может вызвать полицию. Ты этого добиваешься? — Пусть. — Ты сошел с ума. Тэхен, пожалуйста. — Отвечай мне. Тэхен пристально смотрит на сложный красно-белый узор на свитере Сокджина, тот видно из-под распахнутого пальто. Завитки загибаются назад, потом внутрь. Похоже на путь головки висночнонижнечелюстного сустава, когда открываешь рот и собираешься сказать какую-то глупость. Она тоже отклоняется вниз, потом вперед. Иногда щелкает. Все очень плохо. — Он сказал мне, что не понимает, зачем я тебе нужен. И все, все, я клянусь тебе, больше ничего не говорил! Ругань водителя привлекает внимание. Прохожие, пьяные и не очень, тыкают в них носами и пальцами. Тэхен слышит, как надламывается у Сокджина голос. — Почему он пришел к тебе? — Он мой друг, такой же, каким был и ты. Тэхен качает головой, вслед качается и все его тело. Немного расплывается по границам. Наверное, он может вытечь из формы, если надавить посильнее. Тянет: — Неправильный ответ. — Мы должны были посмотреть фильм вместе с другими, но они не захотели комедию, вот и все! Боже, Тэхен, ну что с тобой? Прошу, давай уйдем с дороги. Он позволяет себе чуть недоверчиво сузить глаза, но от этого мозги совсем разжижаются и превращаются в раздутый ком сахарной ваты, а взгляд перестает фокусироваться. Слишком яркий свет, слишком громкий Сокджин, слишком много злости и вранья, Тэхен его чует, только не может понять, от кого несет больше. Он прикладывает ладонь ко лбу козырьком, пытается вернуть себя в реальность. Чуть путается пальцами в ресницах, те щекочут ему кожу. — Обещай мне, что ты не уйдешь от меня к нему, — он произносит тише, чем надо, но громче, чем хотел бы. С таким же шелестом на их головы мог опускаться снег или прах. Может быть, пепел, когда случится ядерная зима и ничего не останется. Противный и мерзкий. Тэхену хочется помыться, проблеваться и затопать ногами. — К кому угодно можно, а к нему нельзя. Обещай. — Да я и не думал… Опять что-то мямлит. Опять кто-то кричит. Тэхен хмурится, упирает руки в бока. — Обещай, — требует он. — Обещаю, — сдается Сокджин. Медовый голос Сокджина обволакивает его тяжелую голову, заливается в уши, Тэхен вязнет сонной мухой в его клятве. Кривые пальцы привычно зарываются в его спутанные волосы, тянут в усталую дрему — куда-то к спасению, подальше от вымученных извинений, громких криков, молебен, дальше даже, чем можно дотянуться. Там, где Тэхен принадлежит, где Сокджин хочет, чтобы он принадлежал. Тэхен расслабляется. Переедь его грузовик, не переживал бы вовсе. Только Сокджин слишком сильно трясется, все что-то шепчет, ругает и увещает. Снова снится дорога домой: ходящий ходуном поезд, скамейки с кожаной обивкой, черное млечево ночи, мутный белок глаз напротив, испуганный шепот, холод рук, сжатых в чужих руках. Проснувшись, Тэхен чувствует тяжесть в животе. Потолок под взглядом серый и высокий. До такого уже не дотянуться, как ни старайся. Чуть поворачивает голову, хочется рассмотреть сколько времени, но окно плотно зашторено. Он, наверное, должен быть счастлив, что сейчас не отсыпается в каталажке и все зубы на месте. Для справки Тэхен проверяет их, проведя языком на наличие внеплановых дырок. Снова переворачивается, чувствуя щекой сырость подушки, на которую, по-видимому, напускал во сне слюней. Он должен быть рад, что все кончается так просто. Но подобное кажется ему такой же ложью. Веки жмурятся слишком сильно. Болит голова. Мозги распирают череп как перебродившие дрожжи, еще секунда и глаза выкатятся из орбит от этих пухнущих внутри мыслей. Тэхен опять ведет себя как плохой человек. Не хватает только Намджуна, который произведет констатацию факта вслух. Может, позвонить ему? Он морщится, стискивая щеки и сжимая пальцы сильнее. Чувствует, как кто-то шарится по нему глазами, и обращает взгляд в дверной проем. Последние пару минут Сокджин наблюдает за ним. Молча — как и всегда. Они пересекаются внутренним диалогом, Тэхену нестерпимо хочется забраться головой под одеяло и задохнуться. Сокджин подносит к его носу стакан воды с разведенной таблеткой, тычется, чтобы выпил. Вкус горький и странный. — Ты на меня не сильно злишься? — голос у Тэхена скрипит. Приходиться прокашляться. Гортань застоялась, язык тоже. Еле двигается, он зажевывает буквы. Сокджин как-то обреченно качает головой. Тэхен протягивает руку и пытается повалить его рядом, но сил не хватает, Сокджин просто сдается сам и садится на край кровати. Матрас под весом тела слегка проминается. — Это действительно первое, что ты хочешь спросить? — безжизненный интерес угадывается вне особых усилий, Тэхен хочет сказать «да», но Сокджин предупредительно сжимает его руку в своей. — Не про то, как много мне пришлось извиниться перед водителем, как сильно благодарить его, что он нас не переехал. Не про то, сколько пенни накапало в ожидании у таксиста, пока я тебя дотащил. Не про то, как мы еле-еле доехали, чтобы ты не испортил ему машину. Не про то, как заблевал мне квартиру, как проспал полдня, как обидел и унизил меня у Намджуна, а потом позвонил в пятом часу утра, пьяный, как свинья. Двух слов связать не мог. Хочешь спросить, злюсь ли я на тебя? Правда это? — Да, — шепотом произносит Тэхен. Тишина такая глухая и бездонная. Можно расслышать, как чужое дыхание собирается в носу при вдохе и лопается в грудной клетке при выдохе. — Скажи что-нибудь. На мгновение взгляд Сокджина задерживается на Тэхене. В нем больше не угадывается беспрекословное подчинение, только усталость и другое, чему Тэхен не желает давать названия. Ему хочется, чтобы Сокджин помогал ему. Он чувствует себя неправильно, но ничего не может с тем поделать. — Я на тебя не злюсь, я на тебя не обижаюсь, и я не расстроен. Метафоричное «доволен?» интонация дорисовывает за Сокджина сама, тут же вся палитра серо-черной комнаты становится Тэхену темнее. — Полежи со мной, — просит он. Сокджин укладывается рядом, чуть выше на подушке. Чтобы не нюхать стоялый перегар, он отворачивает нос в сторону от чужой макушки, Тэхен все равно жмется ближе и притирает голову ему на плечо. Слышно, как мерно бьется сердце. В ушах собственное, под телом — живое и подаренное ему, но не его вовсе. Они застывают будто посреди глухой зимней пустоши, в бесконечно длящейся ноте. Каждая молчаливая минута тянется ужасающе долго. Время ненавидит их, и Тэхена в первую очередь. От Сокджина тепло и пусто. — Так ты любишь меня? — спрашивает Тэхен. Сокджин, чуть помедлив, отвечает: — А ты спрашиваешь, люблю ли я тебя или сколько еще ты можешь пользоваться моим чувством? Что-то обваливается. Как снег с карниза. Как сосулька с отвесной крыши. Где-то под пальцем старый-новый рубец, или просто шов фланелевой рубашки, или шов под рубашкой: где-то под пальцем, Тэхен знает, фокус излома его старой-новой жизни, и где-то вокруг него гладко и сыро, под потной рубашкой, под кожей на мясе. Под чужим сердцем также промозгло, как начавшейся весной. Уныло и слякотно. Он целует туда, куда дотянется, попадает в кадык. Мокрый чмок выходит громким. Слюна блестит на коже. — Не злись на меня. Сокджин обвивает его рукой, трогает взмокшую после сна спину. В его добрых, принадлежащих лишь Тэхену объятиях, можно спрятаться от всего мира разом, и Тэхен ни за что не хочет их лишаться. — На тебя просто не получится, — честно отвечает Сокджин. Шепот разбивается о стены в комнате. Тэхен прикрывает глаза. Горло пахнет пеплом. Сны, в которых он едет домой рядом с Сокджином, его любимые. Вот бы когда-нибудь рассказать ему об этом, думает Тэхен. Нос неприятно колет, он смеется. Сокджин обнимает его крепче. Все и ничего происходит здесь и сейчас.