Er ist so seltsam

Прошло много недель. Фридрих больше не приближался к тому блоку, где держали Польшу. Он старался не вспоминать тот взгляд — острый, как нож, и холодный, как сталь. В тот день он сидел в столовой, тихо ел, слушая разговоры вокруг. За соседним столом группа солдат громко обсуждала новости. — Hast du gehört? Heute bringen sie einen neuen Gefangenen. (Ты слышал? Сегодня привезут нового заключённого.) — сказал один, жуя хлеб. — Ja, ein Kind, glaube ich... (Да, ребёнка, вроде бы...) — ответил второй, понижая голос. — Ein Russe. (Русский.) — Ein Kind? (Ребёнок?) — удивился третий. — Warum hierher? Dafür gibt es Lager. (Зачем сюда? Для этого ведь есть лагеря.) Первый пожал плечами: — Wenn sie ihn hierher bringen, ist er wohl nicht gewöhnlich. (Раз сюда — значит, он необычный.) Фридрих замер с ложкой на полпути ко рту. Русский ребёнок? Он задумался. Почему ребёнок должен попасть в военную тюрьму? Что в нём такого особенного, чтобы держать рядом с опаснейшими пленными и преступниками? Еда в тарелке остыла. ... Сегодня день шёл иначе. Не лекции, не стрельбы, а спаринги. Настоящие. С тупыми ножами, "um nicht zu Tode zu verletzen" (" чтобы не поранить насмерть"), как сказал сержант Юрген с усмешкой. На этот раз рядом с Фридрихом стояли не взрослые солдаты, а такие же мальчишки — кто-то чуть младше, кто-то постарше. Они выглядели напряжённо. Фридрих стоял ровно, спокойный. Он обычно не тренировался с детьми. Инструкторы не разрешали — слишком силён, слишком точен. Его движения были выверены, ум холоден, а глаза — пусты. Сегодня, видимо, решили сделать исключение. Может, хотели проверить, как "сын Рейха" справится. — Aufstellen! (Встать в линию!) — рявкнул сержант. Дети выстроились. Фридрих мельком посмотрел на своих противников — один, высокий, нервно сглатывает; другой, маленький, но упрямо сжимает нож, будто готов умереть, но не отступить. И много других детей. > "Sie haben Angst" ("Они боятся.") — подумал он, не осуждая. Просто факт. Юрген бросил короткий взгляд на Фридриха и хрипло сказал: — Du — gegen drei. (Ты — против троих.) Фридрих молча кивнул и сделал шаг вперёд. Он стоял посреди тренировочного зала — холодного, пахнущего металлом, потом и пылью. На полу, покрытом потёртыми матами, выстраивались дети, каждый со своим противником. Воздух был пропитан напряжением — где-то раздавался короткий удар, чей-то глухой вскрик, падение. Главная цель проста — уронить соперника на пол. Без крови, без травм, но с точностью и скоростью, достойной солдата. Фридрих стоял напротив троих. Среди них — Ганс. Тот самый, что когда-то неловко улыбался, подходя к нему во время той встречи, и говорил: > — Hallo! Ich heiße Hans! Mein Vater arbeitet im Ministerium! (Привет! Меня зовут Ганс! Мой отец работает в министерстве!) ... — Mein Vater sagt, du bist etwas Besonderes. (Папа говорит, ты — особенный.) Отец Ганса работал в министерстве, и, казалось, мальчик сам верил, что общение с сыном Рейха могло сделать его “особенным” тоже. Теперь же лицо Ганса было другое — холодное, сосредоточенное. Как и у остальных. Все трое держали ножи с одинаковым выражением — решимостью и страхом, перемешанными в ровную, хрупкую маску. Сержант Юрген дал приказ. — Kampf beginnen! (Бой начать!) Дети действовали одновременно. Сразу трое рванули на него — с разных сторон, будто надеясь победить количеством, запутать, заставить ошибиться. Фридрих не двинулся. Первые секунды он просто наблюдал — за позами, за дыханием, за тем, как напрягались мышцы под формой. Его глаза, холодные и пустые, двигались, будто вычисляли формулу. Первым подлетел Ганс. Он замахнулся сбоку, слишком широко — Фридрих шагнул в сторону, перехватил его запястье и мягко, почти без усилия, перекинул через бедро. Ганс упал, выдохнул, ударившись спиной о мат. Второй, быстрый, уже был рядом — попытался атаковать с тыла. Фридрих, даже не оборачиваясь, отпрыгнул в сторону, выждал момент и ударил ладонью под локоть. Тот потерял равновесие, и через секунду его лицо уже касалось пола. Третий — молчаливый, с глазами как лёд — шёл осторожно. Он не атаковал сразу, ждал ошибку. Но Фридрих не ошибался. Он сблизился, ударил корпусом, и тот отлетел, едва не сбивая стоящего позади инструктора. Три тела на полу. Фридрих стоял один. Он даже не запыхался. Сержант молча смотрел на него, потом коротко кивнул. — Genug. (Достаточно.) Ганс поднялся, держась за плечо. Взгляд его метался между страхом и уважением. Фридрих посмотрел на него ровно, без тени эмоций, и просто прошёл мимо. Он не хотел выиграть. Он просто делал то, что ему говорили. ... Вечер наступил тяжёлым, густым. Залился золотым светом ламп, сквозь окна пробивались последние лучи заходящего солнца. В столовой было тихо, но напряжение висело в воздухе, словно ток. Фридрих сидел за длинным столом, снова слушая разговоры солдат. Он ещё не видел нового заключённого, но слова, которые доходили до него, заставляли сердце стучать быстрее. — Schließlich wurde ein neuer Gefangener hereingebracht. (Наконец-то привезли нового заключённого.) — начал один, голос дрожал от нетерпение и лёгкого страха. — Aus Leningrad. (Из Ленинграда.) — добавил другой, почти шёпотом, словно боялся, что кто-то услышит. — Er ist einer der Republiken der UdSSR… RFSFR. (Он — одна из республик СССРа… РСФСР.) — сказал третий, и слово прозвучало как приговор. Фридрих замер. РСФСР? Это имя пронеслось в его голове, будто удар грома. — Jetzt können wir Experimente durchführen… oder ein Ultimatum an die UdSSR stellen. (Теперь можно проводить над ним эксперименты… или выдвинуть ультиматум СССРу.) — добавил первый солдат, глаза блестели от радости. Слова повисли в воздухе, как густой, тёмный дым. Фридрих чувствовал, как внутри всё сжимается, будто сердце хочет вырваться из груди. Он вспомнил маленького, улыбчивого, беловолосого мальчика, которого видел когда-то в Москве. Солдат описывал не просто пленника. Он говорил о символе, о живой угрозе, о ребёнке, на котором теперь собирались испытать власть, контроль и страх. Его лицо померкло, руки сжались в кулаки, но Фридрих сидел тихо. Он сейчастне мог сделать ничего — кроме как слушать, впитывать каждое слово, каждую дрожь в голосе солдат. — Sein Name… ist Svyatoslav. (Его имя… Святослав.) — произнёс один из солдат, эти слова стали точкой. Фридрих закрыл глаза на мгновение. Он видел его в голове, представлял маленького мальчика в белой рубашке, с мягко-розовыми глазами, одинокого среди холода, голода и страха. Внутри всё дрожало от боли, от гнева, от беспомощности. Всю ночь мальчик сидел, не шевелясь, и слушал, как за стенами базы солдаты шепчутся. В его груди всё клокотало — смесь ужаса, ярости и тревоги, от которой невозможно было спрятаться. И в тот момент Фридрих понял что это — жизнь, которую кто-то решает отнять или использовать как инструмент. И маленький Святослав, белый как снег, был в центре всего этого ужаса. ____________________________________________ Берлин. Несколько недель назад. В холодном кабинете, залитом тусклым светом ламп, Вольфганг сидел за массивным столом, заваленным бумагами и картами. В комнату вошёл один из его помощников. — Herr Reich, wir haben einen neuen Gefangenen aus Leningrad. RFSFR. (Господин Рейх, у нас новый заключённый из Ленинграда. РСФСР.) — доложил он ровным, деловым голосом. Вольфганг поднял глаза. Лёгкая тень интереса пробежала по его лицу, но эмоций почти не было видно. Он коротко кивнул. — Überführen Sie ihn nach Warschau. (Переведите его в Варшаву.) — сказал он спокойно, ровно, как будто отдавал простой приказ, не больше. — Vorläufig… nicht anfassen. (Пока что… не трогать.) Помощник кивнул и вышел, оставив Рейха одного в комнате. Он снова опустил взгляд на бумаги, пальцы постукивали по столу в равномерном ритме. Вольфганг понимал суть: новый заключённый — не просто ребёнок. Он был символом, инструментом, и пока что никто не должен был приблизиться. Его глаза, кроваво-красные, блеснули холодной твердостью: решение принято, контроль установлен.