Спонсор

Москва, Ленинские горы. МГУ, утро перед лекцией, аудитория 466. Кабинет Игоря Викторовича Зощенко пах старыми книгами, дорогим кофе и мужским, солидным одеколоном, который он покупал в бутиках, куда не заглядывали коллеги с их профессорскими зарплатами. Он сидел за столом, откинувшись на спинку мягкого кресла, и смотрел на помятое заявление о предоставлении академического отпуска. Под заявлением — аккуратная стопка пятитысячных купюр. На профессиональный взгляд Зощенко, тысяч сорок. Студентка третьего курса, Алиса, стояла перед ним, пытаясь выглядеть развратно и уверенно, но получалось лишь жалко и напряжённо: видно, девочка из провинции пытается казаться дороже, чем есть. Её короткая юбка, отсутствие колготок в двадцатиградусный мороз за окном и нарочито томный взгляд — всё это было частью ритуала, который Игорь знал наизусть. Обыденность. Серая обыденность. И посредственность перед ним. — Игорь Викторович, я так надеюсь, что вы поможете… — начала она, подобрав голосок понежнее. — Академический отпуск — дело серьёзное, Алиса, — перебил он, с наслаждением растягивая слова. Он любил этот момент — момент абсолютной власти, когда будущее человека лежало на кончиках его пальцев. — И каковы основания? «Семейные обстоятельства»? Немного шаблонно, не находите? Его улыбка была снисходительной, выученной, дающей возможность расслабиться и подобрать подобающий ответ. — Я… я могу быть оригинальнее, — она сделала шаг вперёд, положив руку на край стола. Её пальцы еле заметно дрожали. Игорь медленно провёл ладонью по пачке денег, чувствуя шершавую поверхность купюр. Он не был жадным. Ему нужны были не сами деньги, а то, что они символизировали: возможность, статус, власть покупать то, что нельзя было купить открыто. И молодость. Покупать иллюзию того, что он всё ещё может нравиться молодым, красивым девушкам. — Я подумаю, — сказал он наконец, задвигая купюры в ящик стола. — Зайдите после семинара. Обсудим… детали. Лицо Алисы просветлело. Она кивнула и, по-девичьи смущённо улыбнувшись, выпорхнула из кабинета. Вид сзади был лучше. Игорь вздохнул. Она продержится месяц, от силы два. Пока не надоест. Профессор с отвращением смотрел на стопку зачётных работ справа от себя: «Кризис смыслов в постмодернистской парадигме». Какая чушь. Он читал эти пустые, надёрганные из интернета фразы год за годом, и с каждым разом они вызывали в нём всё более едкую горечь. Они не понимали. Эти дети, накормленные папиными деньгами и маминой заботой, не могли понять, что такое настоящий кризис. Кризис — это когда тебе пятьдесят пять, ты защитил всё, что можно, и понимаешь, что вся твоя учёность — всего лишь ширма, прикрывающая одну большую, зияющую пустоту. Его телефон завибрировал. Сообщение от Алинки. Та самая из республики Коми, с карими глазами и безграничной наивностью, которую так хотелось осквернить. «Игорь Викторович, я не поняла тему для реферата. Можно я зайду вечером?». Он ухмыльнулся. «Зайду вечером». Кодекс их немого договора. Он знал, чем это закончится: её подобострастные взгляды, его снисходительные пояснения, его рука на её коленке, её смущённое согласие. Потом квартира, которую он снимал для таких случаев. Потом слёзы, когда он говорил, что «так дальше нельзя» и «о нас могут узнать». Он стёр сообщение и заблокировал номер. Алинка надоедала. Слишком навязчива, слишком эмоциональна, слишком наивная. И она уже начинала говорить о чувствах. Это было против правил игры. Правила были просты. Он — их ментор, дарующий знания и материальную стабильность. Они, как бы это ни было ложью, — подающие надежды ученицы, платящие за его мудрость и покровительство самой простой, самой древней валютой. Всё честно. Никто никого не обманывал. По крайней мере, так он себе это внушал. Его мысли прервал звонок телефона. Декан. — Игорь Викторович, опять к нам поступило… письмо. Анонимное. На вас жалуются. Опять. Игорь фыркнул, глядя в окно на заснеженные крыши Москвы. Красиво и привычно уныло. — Михаил Петрович, ну сколько можно, ради бога? Обычная чёрная зависть. Неуспевающие студенты, которых я не допускаю до сессии, пытаются мне насолить. Вы же знаете, это обычное дело. Ничего нового. На другом конце провода вздохнули. Да, знали. И плевать они хотели. Пока Игорь Зощенко публиковался в рейтинговых журналах и делал факультету имя, пока его монографии выходили в солидных издательствах даже за рубежом, на его похождения смотрели сквозь пальцы. О «грешках старого гения», — снисходительно говорили в курилке. А студентки… ну, сами шли, он никого никогда не принуждал насильно. Их вина, что такие наивные. «Москва слезам не верит», так ведь говорится? Разве можно в наше время верить профессору, который сулит золотые горы, особое отношение за особые таланты? Он позволил себе улыбнуться. Циничная, самодовольная улыбка. Он был неуязвим в своей крепости из цинизма и академических регалий. Он — ловец в мутной воде, а они — стайка глупых рыбок, сами лезущая в сеть, стоит их поманить крохами хлеба. Их вина. Их наивность. Он положил трубку. В воздухе повисло знакомое, пресное послевкусие. Он был уважаемым профессором, интеллектуалом, грешником, которого покрывает система. Его жизнь была отлаженным, комфортным и абсолютно пустым механизмом. Он был мудрым, старым пауком в центре паутины, и все мухи сами слетались к нему, чтобы он мог их высосать и выбросить. Пришло время лекции. Он поправил галстук, взял конспект и вышел в коридор. Аудитория была полна. Он любил этот момент — когда он входил, и сотня глаз устремлялась на него. Он был актёром на сцене. Великим актёром. Он начал с переклички. Его голос, бархатный, с лёгкой хрипотцой, скользил по списку. — Абрамова? — Здесь. — Авдушева? — Заболела. — Опять? — Как обычно. Он кивал, ставя галочки, его взгляд скользил по привычным лицам — скучающим, заинтересованным, влюблённым в него. Он искал новую Алису. Или просто приятную глазу картинку, на которой можно будет остановить взгляд во время рассказа о Канте. — Невидимова? — произнёс он, наткнувшись на незнакомую фамилию в конце списка. Тишина. Он поднял глаза от списка, нахмурившись. Посмотрел на пометку рядом с именем. — Невидимова Ксения? Вольный слушатель? И тогда он её увидел. На самой дальней скамье, в тени, у стены. Небольшая фигура в простом тёмном свитере с маленьким красным сердечком слева. Бледное, бесстрастное лицо. И глаза. Две абсолютно чёрные, бездонные пропасти, в которых тонул, кажется, сам свет. Они смотрели на него не с обожанием, не со скукой, не с надеждой. Они смотрели сквозь него. Словно он был не профессором в аудитории, а интересным, но не самым важным экспонатом в музее — так, мелочь, о которой забудешь через минуту. Игорь Зощенко, привыкший к тому, что его взгляд смущает и подчиняет, впервые за долгие годы почувствовал, что сам оказался под прицелом охотника. И этот прицел был холоднее льда и древнее этих стен. Он забыл, что нужно сказать дальше. Весь его выстроенный, прогнивший насквозь мир вдруг резко, со скрежетом, остановился.