Спонсор

Москва оказалась проще, чем она думала. Снять квартиру на окраине, в панельной высотке, где никто ни на кого не смотрит и все друг друга ненавидят, не составило труда. Деньги, скопленные за жизнь в Питере, решали большинство проблем. Ее новое жилище было стерильным и старым: старые обои, минималистичная мебель из ближайшего магазина, дешёвая, как и всё тут, ни одной лишней вещи. Это не было домом. Здесь не было уюта. Это было укрытие. Нора. Гроб в 30 квадратных метрах. Просыпалась она всегда с закатом. Первые часы ночи проводила, блуждая по городу, впитывая его ритм, как губка. Она научилась пользоваться метро, оно все же отличалось от питерского и нуждалось в изучении, ее не смущали толпы — она стала частью их, невидимой клеткой в огромном организме. Иногда она ловила на себе взгляды мужчин, но ее холодная, отстраненная красота словно излучала незримый барьер. Люди чувствовали инстинктивную опаску, как животные чувствуют хищника. Устроиться вольным слушателем в МГУ и правда оказалось делом пяти минут в приёмной. Как и говорил StaryVolk когда-то давно, на её заявление лишь кивнули, не глядя в глаза. «Всем друг на друга наплевать, пока не стало слишком поздно», — говорил он и, как всегда, был прав. Она была очередным призраком в системе, и система этого даже не заметила, даже особых усилий не понадобилось. Аудитория для неё была аквариумом, а студенты — яркими, суетливыми рыбками. Она сидела сзади и наблюдала, как какой-то ихтиолог. Вот, например, пара впереди: девушка, красивая, спору нет, что-то шепчет юноше на ухо, а его рука ползет по её бедру. Гормоны. Тестостерон. Эстроген. Она чует это даже через аудиторию. Им кажется, что их тайна уникальна, а они всего лишь повторяют ритуал, который она видела тысячу раз. Вот группа студентов яростно спорит о чём-то, тыча пальцами в конспекты. Их гнев так мимолетен. Через год они и не вспомнят, из-за чего кипятились. Через три вообще забудут, что проходили в университете. Всё их пылкое существование — это вспышка спички. Пару секунд — и погасли. Ксения видела, как одна и та же девушка за неделю меняла три прически и два жизненных призвания. Видела, как юноша с горящими глазами цитировал Гегеля, а через пару часов уже с тоской смотрел в окно, поглощенный мыслями о кредите за учебу. Их драмы были такими мимолетными, такими наивными. Она смотрела на них со смесью лёгкой зависти и бесконечной усталости. Они горели так ярко, что их век был недолог. А вот девушка, которая смотрит на Зощенко не как на преподавателя. В её глазах — расчёт и надежда. Ксения видела этот взгляд раньше. На охоте. Он говорил: «Я готова на всё, чтобы получить то, что хочу». Она была почти уверена, что Игорь Викторович или Виктор Игоревич, она не запомнила его имя, уже заметил этот взгляд и оценил его. Преподаватели были иной породой. Одни — уставшие, просиживающие штаны до пенсии, их лекции были сухими, как пыль в библиотечных фолиантах. Другие — молодые и амбициозные, пытающиеся всколыхнуть аудиторию модными терминами и цифровыми технологиями. Яркие, но пустые, как фейерверк. А потом был Зощенко. Он отличался от всех. В его усталом цинизме сквозила подлинная, не наигранная горечь. Когда он говорил о распаде империй или кризисе гуманизма, Ксения слышала не заученные тезисы, а отголоски его собственной экзистенциальной боли. Он не пытался открыто понравиться. Он, казалось, презирал и себя, и своих студентов, и весь этот цирк под названием «Академическая наука». И всё же… он был жив. В отличие от многих других, в нём ещё тлели угли. Она заметила, как его взгляд, блуждающий по аудитории, всегда на секунду дольше задерживался на молодых, привлекательных студентках. В этом не было ничего удивительного — мужская природа. Но в его случае это выглядело не как пошлое вожделение, а как отчаянная попытка ухватиться за ускользающую молодость, за энергию, которую он сам давно растерял. Ксюша хотела посмеяться с него, что же поделать, её всегда смешили такие индивидуумы. И мужчины в целом. Они все одинаковые, будто где-то существовал завод, где штампуют мужчин. Он пытался казаться сильным, но она видела трещины в его броне. Небольшие провалы в памяти, нервное постукивание пальцем по кафедре, когда речь заходила о чём-то, что явно задевало его лично. Он был как старый, опытный зверь, загнанный в угол собственным бременем. Как-то раз, после его лекции, она задержалась, наблюдая, как он собирает свои бумаги. К нему подошла та самая рыжеволосая студентка — Алиса, кажется. Девушка что-то говорила, кокетливо касаясь его руки. Зощенко ответил что-то короткое, отстранённое и отвернулся. На его лице на мгновение мелькнуло не раздражение, а что-то похожее на стыд. Это уже было интересно. Почему ему стыдно? Ксения думала именно об этом моменте. О стыде. Это была редкая, ценная эмоция в её глазах. Она означала, что где-то внутри ещё сохранились остатки совести. Она стояла у окна, курила в форточку, глядя на огни ночной Москвы. Город шумел, жил, торопился. А она была всего лишь тенью, затерявшейся в его лабиринтах. Но теперь у неё появилась точка интереса. Маяк в этом море безразличия. У неё нет цели, у неё есть путь. Она наблюдает за рыбками, но, возможно, среди них есть и млекопитающее. Зощенко пока что был самым многообещающим, самым сложным и самым… вкусно пахнущим экземпляром в этой коллекции. Она решила, что будет приходить на его лекции чаще. Ей было интересно. Впервые за долгие-долгие годы что-то щёлкнуло внутри, сдвинулось с мёртвой точки. Не эмоция. Нет. Но острая, холодная интеллектуальная и чувственная стимуляция. Она смотрела в тёмное окно, где отражалось её бледное, коротковолосое лицо с тёмными провалами глаз. — Ты был прав, Старый Волк, — вслух обратилась она к нему. — Здесь есть на что посмотреть.