Спонсор

Игорь Зощенко более не был хозяином своего мира. Его циничная, выверенная вселенная дала трещину, и в эту трещину непрестанно вглядывались два чёрных, бездонных глаза. С того дня после переклички он стал одержим. Девушка по фамилии Невидимова стала для него навязчивой идеей, академической загадкой, которая внезапно оказалась куда увлекательнее, чем все труды Канта и Гегеля. Он начал своё частное расследование. — Маргарита Павловна, а что за девушка на задней парте? Невидимова? В списках нет. — А, эта… Вольная слушательница. Ходит давно, — завкафедрой отмахнулась, листая бумаги. — Странная. Ни с кем не общается. Не обращайте внимания, Игорь Викторович, обычная слушательница. Он пытался незаметно расспросить студентов. Ответы были крайне расплывчатыми и однотипными: «Кто? А, эта… Нет, не знаем. Она ни с кем не говорит и не хочет». Она была невидимкой в прямом смысле слова, её присутствие было призрачным, её личность — нулевой. Она была призраком, тенью, который не уходил из его головы. Она появлялась всегда внезапно, занимала своё место на задней парте ближе к окну и растворялась в толпе, как только звенел звонок. Он ловил себя на том, что его взгляд, обычно скользивший по аудитории с безразличием, теперь намеренно искал её. И каждый раз, находя её на задней парте, он чувствовал странный укол — смесь триумфа и тревоги. Он стал говорить громче, вставлять более изощрённые метафоры, цитировать самых сложных философов — не для всех, а для неё. Только для неё. Ему казалось, что только она способна оценить эту игру. Но её лицо оставалось каменным. Ни одобрения, ни скуки. Лишь абсолютное, бездонное, но безразличное внимание. Оно сводило его с ума. Однажды, после лекции об Артуре Шопенгауэре и его концепции «Мира как Воли», он решился. Он подошёл к ней, пока она собирала вещи в свой потёртый чёрный рюкзак. — Ксения, да? — начал он с подобранной заранее покровительственной мягкостью. — Я заметил вашу увлечённость. У вас необычайно… сосредоточенный вид. Вы где-то учились раньше? Она подняла на него свои невозможные чёрные глаза. Не испугалась, не смутилась. Просто посмотрела. Холодный, изучающий взгляд, от которого по спине побежали мурашки. — Нет, — ответила она одним словом. Её голос был тихим, ровным, без интонаций. — А что вас привело именно на мои лекции? — не сдавался он, чувствуя, как потеют ладони, а голову кружит. Какая нелепость! Он, Игорь Зощенко, нервничает перед какой-то девочкой! — Они… информативны, — сказала она, перекинув рюкзак через плечо. И повернулась, чтобы уйти. Он не мог так просто отпустить. — Может, зайдёте как-нибудь в кабинет? Обсудим что-то из пройденного? — это была его коронная фраза, ключ, отпиравший двери и раздвигавший молодые ноги. Ксения остановилась на полпути к выходу и медленно обернулась. На её губах играла едва заметная, ехидная, понимающая усмешка, что Зощенко стало стыдно. — Боюсь, у меня нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, Игорь Викторович. Кроме, разве что, моего внимания. А оно у вас уже есть. Пока что. Ее слова резали больнее ножа в сердце. И она ушла. Оставила его стоять в пустой аудитории с ощущением, будто его только что публично и безжалостно разоблачили и выпороли розгами. Его обычная жизнь трещала по швам. Алиса писала ему жалобные смс, требуя внимания, а он с раздражением удалял их. Его собственная ранняя игра вдруг показалась ему пошлой, примитивной и неуместной. Эти девочки были как открытые книги: глупые, жадные, предсказуемые. А эта… Она была зашифрованным свитком, хранящим в себе божественное откровение. Он стал замечать за ней странности. Она никогда не появлялась в солнечные дни. Её кожа была неестественно мраморно-белой, Зощенко готов был поспорить, что и руки у неё холодные, и её так и хочется согреть, снять этот отвратительный свитер из дешёвой пряжи и дать ей свой хороший, из овчины. Она не носила лифчик, он узнал об этом, когда Ксения сняла свою кофту в особенно жаркий день, когда сидела у батареи в более тёмной аудитории, и очертания её груди под тонким сиреневым топиком на тонких бретельках сводили его с ума, но не вызывали вожделения, а рождали какое-то священное трепетание. Она была как инопланетное существо, зачем-то посетившее его лекции. Но в эти дни Зощенко никогда не вставал из-за своего стола. Как-то раз он увидел, как она разговаривает с Новиковым. Молодой, наглый, харизматичный профессор улыбался ей, а она слушала с тем же каменным выражением лица. Игоря пронзила удушающая волна ревности. Не потому, что он хотел её как женщину — хотя хотел, боже, как он хотел! А потому, что она была его загадкой. Его объектом исследования. Однажды вечером, разбирая почту, он наткнулся на очередную анонимную жалобу от «группы обеспокоенных студентов». Раньше его бы это позабавило. Но сейчас он скомкал листок и швырнул его в урну. Всё это — интриги, деньги, карьера, эти глупые, наивные девочки — и вправду были жалкими и пошлыми слабостями его духа. Он подошёл к окну своего кабинета и уставился на огни ночного города. Где она сейчас? Кто она? Почему он, пресыщенный циник, готов на всё, чтобы всего лишь ещё раз поймать её взгляд? Он не понимал, что это: любовь, болезнь или одержимость? Он знал лишь одно: он должен завладеть её вниманием. Докопаться до сути. Сделать её своей. Он принял решение. В следующий раз он не будет подходить с покровительственной улыбкой. Он пойдёт прямо и предложит сделку. Единственный язык, который он знал в совершенстве. Язык обмена. Подавления. Порабощения. Он сидел в своём кабинете, глядя на заход солнца, и представлял, как завтра после лекции он преградит ей этот путь и скажет то, что говорил десяткам других. Но на этот раз его руки дрожали. Он не знал, что это начало конца. Он думал, что это начало новой, самой увлекательной игры в его жизни. Он не понимал, что охотник только что сам стал дичью.