Спонсор

Кабинет казался ему вдруг чужим. Пыльные фолианты, бюст Сократа на шкафу, даже вид из окна на освещённый корпус МГУ — всё это стало декорацией к спектаклю, исход которого он, к своему ужасу, не мог предугадать. Игорь налил себе коньяку, рука дрогнула, и золотистая жидкость обожгла пальцы. Он выпил залпом, чувствуя, как обжигающий жар спускается в желудок, но рассеять неуходящий внутренний холод не может. Кабинет был подготовлен с ритуализированной точностью. Приглушённый свет лампы выхватывал из тьмы знакомые детали: потрёпанный кожаный диван, где он брал Лену — ту самую, что тихо плакала от счастья и потом от стыда; резные стопки для коньяка, в которые Алиска с наигранным восхищением смотрела, словно на священные сосуды; полка с книгами, о которую он как-то раз прислонил Свету, слыша её сдавленные, испуганно-возбуждённые вздохи. Это место было его храмом и его борделем, сценой, где он разыгрывал один и тот же спектакль с разными актрисами. Пока он ждал, его мысли, словно заевшая пластинка, прокручивали прошлое. Маша. Та самая, что притворялась такой умной, цитируя Аристотеля, а в итоге оказалась жадной до денег и глупой, как пробка. Ира. Пламенная бунтарка, которая в постели оказалась покорной овечкой. Все они были разными вариациями одного архетипа — «голодная студентка». Они входили сюда с трепетом, а уходили с потухшим взглядом и зачётом. Простой, чёткий обмен. Он давал им иллюзию избранности и материальный куш, а они платили ему теплом своих юных тел, ненадолго разгоняя ледяной ветер его собственной пустоты. И вот теперь — Неведимова. Он попытался втиснуть её в знакомые рамки, примерить на неё старые роли. «Наверное, стеснительная. Будет молча краснеть, опустив глаза. Или же нет, наоборот, попытается блеснуть интеллектом…» Мысленно он уже называл её уменьшительно-ласкательно, пытаясь приручить, сделать своей, понятной: «Ксюшенька… Ксюша… моя Ксюша». Это был психологический трюк — дать им ласковое имя, почувствовать себя покровителем, хозяином положения. «Его Ксю» — эта мысль должна была успокоить его, но почему-то лишь усиливала внутреннюю дрожь. Но стоило ему представить её лицо — бледное, с двумя бездонными провалами глаз, в которых не читалось ни капли страха, ни восхищения, ни даже простого любопытства, — все его фантазии рассыпались в прах. Ласковое имя «Ксюша» повисло в воздухе, звуча фальшиво и нелепо. Она не была «Ксюшей». Она была Неведимовой. Холодной, необъяснимой аномалией. И он, к своему ужасу и возбуждению, понимал, что на сей раз он не режиссёр, а всего лишь актёр, не знающий текста, ждущий указаний режиссёра, который ещё не явился. Он слышал её шаги в коридоре задолго до стука. Лёгкие, почти бесшумные. Он бросился к двери, прежде чем она успела постучать, и впустил её. Ксения вошла. Не смущённая абитуриентка, не жадная до подачек студентка. Она вошла, как инспектор, с холодным любопытством оглядывая его «святилище». Её короткие чёрные волосы были слегка взъерошены ветром, а на бледных щеках играл румянец от ночного холода, делая её на мгновение почти живой. — Ну что, профессор, — её голос был ровным, без намёка на подобострастие или волнение. — Какие философские вопросы будем обсуждать? Он заговорил. Говорил что-то о Ницше, о воле к власти, о том, как желание формирует реальность. Это была его привычная уловка — окутать низменное дымкой высоких материй. Она слушала, не двигаясь, и её неподвижность была оглушительной. Её глаза, эти две чёрные дыры, впитывали его слова, не отражая ничего. В какой-то момент он не выдержал и коснулся её руки. Кожа и вправду оказалась ледяной, как мрамор в ноябре. Он ожидал, что она вздрогнет, отстранится. Она просто перевела взгляд с его лица на его руку, лежащую на её запястье, и подняла бровь. Это был безмолвный вопрос: «И это всё?» И тогда его охватила паника. Паника опытного игрока, понимающего, что правила поменялись, а новые ему неизвестны. Всё его тщеславие, вся его выстроенная годами уверенность рухнула под грузом этого молчаливого ожидания. Он заторопился, его движения стали резкими, неуклюжими. Он целовал её холодные губы, срывал с неё простую кофту, касался обнажённой кожи шеи, и всё это происходило с ощущением, будто он насилует прекрасную, но безжизненную статую. Он чувствовал себя вандалом. И когда он, наконец, был готов войти в неё, его тело, издёвки ради, предало его. Волна неконтролируемого, постыдного возбуждения захлестнула его, и он кончил, даже не успев как следует почувствовать её внутри. Всё произошло так быстро и так жалко, что у него перед глазами потемнело от стыда. Он попытался отстраниться, вытереть семя, бормоча что-то невнятное, желая провалиться сквозь землю, забыть этот провал, сбежать. Он был старым, жалким, ни на что не годным… Железная хватка на его запястье остановила его. Её пальцы, тонкие и холодные, сжали его с такой нечеловеческой силой, что у него перехватило дыхание от боли и изумления. Он поднял на неё глаза, ожидая увидеть презрение. Но её лицо было прежним — бесстрастным. Лишь в глубине чёрных зрачков вспыхнул крошечный, холодный огонёк азарта. — Эй, — её голос прозвучал тихо, но с неоспоримой властью. — Тебе должно быть стыдно. Оставить даму без трусов неудовлетворённой — это плохой тон, профессор. Она отпустила его запястье, и её рука скользнула вниз, по его животу, заставляя его весь содрогнуться. — Давай продолжим, старичок. Ты же только начал. Игорь не успел ничего ответить, как она перевернула его на спину с неожиданной силой, пригвоздив к дивану. Её пальцы скользнули по его груди, и в этот момент он почувствовал нечто странное. Сквозь ледяную кожу её ладоней начал проступать жар. Сначала едва уловимый, потом всё более явственный. Он заворожённо смотрел, как на её мёртвенно-бледной коже проступает румянец. Словно кто-то влил в неё раскалённую кровь. Её щёки порозовели, губы налились алым цветом. Но самое невероятное произошло, когда она прижала его ладонь к своей груди. Под его пальцами забилось сердце. Сначала медленно, неуверенно, как заводится старый, давно не использовавшийся мотор. Потом ритм участился, набрал силу и мощь. Глухой, настойчивый стук заполнил тишину кабинета. Тук-тук. Тук-тук. Он чувствовал его сквозь рёбра, через тонкую кожу. Это было невозможно. Минуту назад её грудь была холодной и безмолвной, как у статуи. — Как… — начал он, но она закрыла ему рот своей внезапно согревшейся ладонью, от него почувствовал себя идиотом. Почему он обратил на это внимание? Билось ли её сердце раньше? В этот момент Игорь Зощенко, доктор наук, циник и соблазнитель, понял всё. Он не был охотником. Он никогда им и не был. Он был дичью. Он был объектом. Её экспериментом. И самое ужасное было в том, что он никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как продолжить этот эксперимент. Его унижение стало самым острым возбуждающим веществом, которое он когда-либо пробовал. Он позволил ей перевернуть себя. Позволил ей делать с ним то, что она хотела. Её прикосновения были безжалостны, методичны, лишены страсти, но наполнены бездонным, ненасытным любопытством. Она изучала его тело, его реакции, его стоны, как учёный изучает подопытного кролика. Когда всё закончилось, он лежал, совершенно разбитый, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как её тело постепенно остывает. Румянец сходил с её щёк, уступая место привычной мраморной бледности. Горячая кожа снова становилась прохладной. А тот самый стук, что сводил его с ума, затихал, пока не исчез совсем. Она лежала рядом, снова холодная и бездыханная на вид, и смотрела в потолок. «Кто она?» Но теперь он был еще более запутан в своих доводах, в своих наблюдениях. И эта мысль — что он мог быть единственным, кому она показывала это чудо, этот обман крови и плоти — привязывала его к ней сильнее любых цепей. И он, потерянный в водовороте стыда, боли и невероятного, извращённого наслаждения, смотрел в потолок и знал, что его жизнь разделилась на «до» и «после». До этой ночи он был человеком. После — он стал собственностью. И он с удивлением осознал, что никогда не чувствовал себя более… живым.