Лёд и Лиса

Саша спала чёрным, безсновидческим сном, как вдруг её сознание пронзил резкий, скрежещущий звук. Не голос, не крик, а именно скрежет — будто по стеклу водят чем-то металлическим и цепким. Она не вздрогнула. Её веки просто плавно открылись, и в темноте комнаты зажглись два жёлтых, фосфоресцирующих в лунном свете пятна. Она лежала на спине, укрытая до пояса простынёй, в своей чёрной футболке-оверсайз, из-под которой виднелись беширокие шорты. В доме стояла полная тишина — родители и Оливер спали. Дверь в её комнату была закрыта. Скрежет повторился, на этот раз настойчивее. Саша медленно приподнялась на локте и повернула голову к окну. За стеклом, в кромешной тьме, виднелся силуэт. Знакомый силуэт в капюшоне с ушками. Что-то блеснуло в когтистой перчатке — Алиса пыталась поддеть раму. Саша не проявила ни удивления, ни страха. Она просто смотрела, как та возится с окном, с тем же выражением, с каким можно наблюдать за попытками кошки открыть дверь шкафа. Раздался тихий щелчок, и створка с скрипом отъехала. В комнату хлынула струя ледяного воздуха. На подоконнике, на мгновение застыв в картинной позе, сидела Алиса. Она, должно быть, представляла себе эффектное и тихое появление. Но её планам не суждено было сбыться. Мех её шубки зацепился за ручку окна. Она попыталась отцепиться, неуклюже дёрнулась и, издав короткий, глухой вскрик, с грохотом свалилась с подоконника прямо на пол в комнате Саши, бестолково запутавшись в полах своей же шубки. Грохот казался оглушительным в ночной тишине. Саша не шелохнулась. Она лишь слегка приподняла бровь, глядя на клубящуюся на её полу рыжую массу. Послышалось сонное ворчание из соседней комнаты — Оливер, но тут же всё стихло. Когда Алиса наконец прекратила барахтаться и замерла, униженно распластавшись на полу, в комнате воцарилась тишина. Её нарушил спокойный, ровный голос Саши, без единой нотки удивления. — Я смотрю, у тебя манеры вообще отсутствуют. Алиса медленно подняла голову. Её маска съехала набок, и в лунном свете на мгновение мелькнул искорёженный от досады и злости рот и мерцающий диким светом глаз. Она тяжело дышала, из её груди вырывались сердитые, похожие на рычание звуки. Саша не спросила «Что ты здесь делаешь?» или «Как ты нашла мою комнату?». Эти вопросы были бы бессмысленны. — Если ты разбудишь моего брата, я вышвырну тебя обратно в лес тем же путём, — произнесла она, её тон был столь же безразличен, как если бы она говорила о погоде. Но Алиса не ушла. Вместо этого она с силой поправила маску и поднялась с пола. Она стояла посреди комнаты, мокрая от подтаявшего снега, вся взъерошенная, и смотрела на Сашу. И тогда она сделала нечто совершенно неожиданное. Она сняла с себя шубку и бросила её мокрым комком на пол. Под ней оказалась тёмная, простая кофта. Затем, не говоря ни слова, она подошла к кровати, отодвинула одеяло и устроилась на краю, поджав под себя ноги, как будто так и было заведено. Она уставилась на Сашу своим единственным видимым глазом, полная решимости. Она не собиралась уходить. Она пришла за ответами, за реакцией, за чем угодно, но не за этим ледяным безразличием. Саша, всё так же не проявляя ни удивления, ни протеста, просто смотрела на неё. Тишина в комнате сгущалась, становясь тяжёлой и звенящей. Алиса нарушила её первая, её голос прозвучал тихо, но настойчиво: — Почему ты не боишься? Вопрос повис в ледяном воздухе между ними. Саша не ответила сразу. Она перевела свой жёлтый, не моргающий взгляд с Алисы на тёмный потолок, словно разглядывая что-то в его пустоте. — Боятся, — наконец произнесла она своим ровным, монотонным голосом, — это эмоция. Как и злость. Радость. Удивление. Она снова посмотрела на Алису, и в её взгляде читалось не упрямство, а что-то иное — холодная, клиническая констатация. — У меня их нет. Не было с детства. Это... сломанный механизм. Как машина, в которой нет сигнала поворота. Алиса замерла, её единственный глаз за маской широко раскрылся от изумления. Она готовилась услышать что угодно — что Саша сильная, что её учили драться, что у неё есть тайна. Но не это. Никто и никогда... — Вообще... нет? — прошептала она, не веря. — Никогда? — Никогда, — подтвердила Саша. Она говорила об этом так же спокойно, как о том, что у неё белые волосы. — Я вижу, как другие люди их испытывают. Вижу мимику, слышу интонации. Я могу их описать, как явление. Но я не понимаю, каково это. И зачем они нужны. Она слегка наклонила голову, изучая Алису с искренним, безразличным любопытством. — Ты сейчас испытываешь эмоцию. Удивление. Твои брови приподняты, голос стал выше. Зачем? Что это тебе даёт? Это... полезно? Алиса отшатнулась, словно от удара. Всё её нутро, вся её сущность была соткана из эмоций — из страха, который она сеяла, из радости манипуляций, из любопытства, из гнева. Она питалась ими, как другие питаются хлебом. А эта девочка... эта девочка была пустой. Не холодной, не жестокой — просто пустой. В ней не было ничего, что Алиса могла бы ухватить, чем могла бы играть. — Это... это делает тебя живой! — выдохнула Алиса, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, неподдельная растерянность, почти паника. — Я жива, — возразила Саша, как констатировала бы факт своего дыхания. — У меня бьётся сердце. Я думаю. Я действую. Просто без этого шума. Без этих... помех. Она снова перевернулась на бок, спиной к Алисе, словно исчерпав тему. — Теперь ты знаешь. Можешь идти. Ты не получишь от меня того, что получаешь от других. Ни страха, ни гнева. Ничего. Алиса не двигалась. Она сидела на краю кровати, ошеломлённая, смотря на спину Саши. Её планы, её игры — всё рассыпалось в прах. Но на смену растерянности приходило нечто иное. Новое, ещё более жгучее любопытство. Если нельзя играть с её эмоциями... может, можно играть с самой этой пустотой? Что будет, если попытаться её заполнить? Или... что скрывается на дне этой бездонной тишины? Она не ушла. Она просто сидела и смотрела в спину спящей, или притворяющейся спящей, девочки, в чьей грусти не было грусти, в чьём спокойствии не было мира. Это была самая странная и самая загадочная вещь, с которой она когда-либо сталкивалась. И Алиса не могла просто так это оставить.